×××

      — Зачастую людей, которых не чувствуют физической боли, называют счастливыми, — говорит невысокий мужчина, снимая очки. Он неспешно протирает очки кончиком белого халата и устало вздыхает. Смотрит унизительно-сочувствующе. Так, что Вакацуки хочет сама с себя кожу снять пластами от злости. — Но никто не задумывается, что именно такие люди подвержены хроническим заболеваниям и средний срок жизни у них относительно короткий. В вашем случае хроническим заболеванием стала любовь. И если ваш избранник не ответит вам взаимностью — вы умрёте. Мне жаль. ×××       — У нас схожие имена.       Бриз подхватывает тоненькую струйку дыма и медленно рассеивает её по ветру. Солью дышит океан. Песок хрустит сухожилиями сердца. Он тусклый, уже лишенный всякого внутреннего свечения, которое приходит с Солнцем.       — Как будто это что-то для тебя значит.       — Зачем ты снова всё усложняешь, Вакацуки? — он вздыхает устало. — Я же стараюсь.       — Ты притворяешься, — морщится девушка, устраивая острый подбородок на не менее острые согнутые колени. — А это даже хуже, чем правда.       — И чем же отличается моё притворство от правды, если ты всё сама прекрасно осознаëшь?       Вакацуки слышит в его голосе налёт усталости. Жмурит глаза до выступивших слёз — они двумя одинокими змейками бегут по щекам и падают на ладони. Жгут солью. Шипят-пузырятся. Остаются метафорические ожоги, и боль от них тоже ненастоящая. Только вот она не в голове, а в сердце. В груди — устроилась там, свернулась клубком и источала яд. Истощала сердце — до такой степени, что от него остались лишь сухожилия.       — И всё-таки. Не хочу, чтобы ты притворялся хотя бы тогда, когда я всё понимаю.       — А когда ты не понимаешь? — прилетает ей резон. Голос у него холодный, как и руки. Чуть шипящий. Чарующий. Одна из многих черт, которые её привлекали. Если говорить начистоту — которые она любила.       — Ты задаёшь слишком много вопросов, Вакаса, — качает девушка головой. Но понимает, что ей нельзя ставить ему условия или отказывать, или просить — он сам даёт ей сверх всякой меры. Нельзя просто потому что он тратит своё время на неё. Просто потому что она слабая. Просто потому что она его любит — что может быть хуже в их мире, в котором эквивалентом невзаимности является человеческая жизнь?       — Думаю, мне это позволительно, — замечает он, не глядя на неё. Имаи поджимает губы, мнет их и снова кашляет — надрывно, хрипло, закрыв лицо ладонью. Но этого не нужно, потому что Имауши и так не смотрит. Взмахивает копной белых волос, отворачивается в сторону скал и выкуривает сигарету. Бабочка на ладони тоже сияет белым. Только на её крылышках кроваво-красный жемчуг.       И она живая.       Взмахнула несколько раз крыльями неуверенно — и упорхнула.       Белая-белая, как снег. А внутри — красная кровь Вакацуки. Контраст слишком сильный, чтобы закрыть на него глаза. Он слепит поэтому.       Белый — как цвет смерти. Её убийца — тоже белый. Тоже снег. И её грядущая смерть — три крохотные капли вишнёвые в ряд вслед за отпечатками кроличьих лапок. Заметет снегом вскоре — и он забудет. Вакацуки пытается убедить себя в том, что это не важно, совсем не важно, но не может, потому что знает: страшно не умирать. Страшно, когда забывают — жив или мёртв, всё одно.       Забытой она быть не хочет, но со скрипом в сердце понимает: таких, как она, люди пытаются забыть в самую первую очередь. Вакаса вряд ли исключением будет. И винить его Имаи рада бы, но не может — потому что даже капли его вины здесь не было. Всё это — лишь её глупость. В любом случае, как бы не взгляни — глупость глупостью. Но ведь влюблённых не судят?..       Очередная доза антибиотиков для больной души — но они уже давно вызвали привыкание.       Не действует. Совсем не.       — Живые? — интересуется он. И вина не его, не его, не его абсолютно, но в Имаи всё равно вспыхивает злость.       — Живые, — едко отвечает она. — Даже живее меня будут.       — Винишь меня в нелюбви? — спрашивает Вакаса спокойно. Откидывает на камни окурок тлеющий, подходит ближе. И по мере его приближения бабочки внутри не царапают, а мягко трепещут крылышками неожиданно мягкими. Обычно они острые — даже бритвы острее. А сейчас — облачный пух. Это всё Вакацуки знает по описаниям из книги и со слов врача. На деле ничего не чувствует. Просто в горле перестало першить.       Контраст, сводящий с ума. И не в хорошем смысле. В том смысле, что она реально сходит. Но это не имеет значения, ведь умрёт она раньше.       — Даже если и да, это ничего не изменит.       — Меня отталкивает твоя манера говорить загадками, — замечает парень и садится на песок рядом. Одной рукой обнимает её за плечи, прижимая к себе. От него пахнет кедровым и морозным — словно хвоя в инее. — Постарайся быть проще, Имаи.       — С тобой иначе не получается, — качает головой девушка и носом трется об жилистую шею, вдыхая его запах. И всё равно не надышится. В такие моменты в груди не свистит, а горло не сводит от вечных судорог и спазмов. Внутренности постепенно совсем разъедают бабочки-паразиты. Иногда рвутся наружу по трахее — и отхаркивать их практически сродни перехвату падающего ножа.       Режут — но Вакацуки боли не чувствует. Не в переносном значении, а в самом прямом — потому что от рождения у неё патологическое отклонение нервной системы, она не чувствует физической боли абсолютно, но...       Душевная исподволь её окупает.       Потому что Вакаса не любит.       Совсем не любит.       — Так ты ответишь на мой вопрос? — крошит хрустальный мир мнимого спокойствия Имауши. — Винишь меня за мою нелюбовь?       — Ты хочешь сказать — за черствость? — горько усмехается Вакацуки. — Нет. Не виню.       — А зря, — парень прикрывает глаза. — Может, тогда бы я смог?       Девушка отрицательно покачала головой.       — Любую любовь нужно заслуживать, а не вымогать. Я не смогу жить с мыслью, что моя любовь была навязанной.       — Но она не будет настоящей. А мне нужна именно такая.       — Тебе нужна любовь, но не ко мне, — Вакацуки жмётся к нему сильнее, словно продрогший на холоде котёнок. Его нос зарывается в серые пряди её волос. Вздыхает её запах — цветочные поля, свежесть росы и ветра. Он приятный, лёгкий, но не тот, который может стать для него любимым.       Вакаса чувствует себя прокаженным — потому что полюбить её не может, даже стараться бесполезно. Не может, не может, не может. И от этого ему практически тошно.       — А как иначе ты планируешь вылечиться?       — Я имела в виду, что тебе нужна не эта любовь, иначе бы я уже была здорова или не болела бы совсем, — Имаи большим пальцем ноги водит по песку, немного зарывается в него и снова вытаскивает. Он тусклый, практически серый. Или ей уже кажется — потому что с каждым днём мир блекнет. — Твоя любовь нужна мне, чтобы жить, Вакаса. Но...       — Я понял.       — Разве мы в праве просить что-то у того, кто не может этого дать? Примерно также человек может просить у нищего кусок хлеба. Бесполезно.       Океан шуршит тихо. Ненавязчиво обвалакивает своим дыханием. Вздымается и пенится до белой облачной каймы. Опускается. Снова тянется вверх. Лижет песок. Омывает своей безмятежностью. Дарит его крупицы — Вакацуки собирает их, пока ещё не растрачивая. Они ей ещё пригодятся.       — Можно попросить тебя в последний раз, Вакаса? — спрашивает Имаи, опуская голову. Чтобы слезинки быстро исчезли в песке никем не замеченные.       — Хорошо, — соглашается он, не глядя. Ни на неё, ни на возможные просьбы. Опускает взгляд вниз. У него выражение лица всегда ленивое, сонное практически. Веки тяжёлые, ресницы длинные — практически девичьи, — пачкают его впалые щёки неровными сизыми пятнами. Губы сухие, бледные, багрянцем выделяются тонкие жили и сохнет потрескавшаяся кожица.       Как же она его любит. А эта любовь его душит. Въедливая удавка словно — только хрипеть и остаётся. Имаи не хочет так. Совсем не хочет.       Любовь пусть даже смертью будет, но никогда — обузой.       Как же тяжело вынашивать несбывшиеся надежды других людей на себе. Как же удушает такая любовь.       — Умирать мне не страшно. Страшно, что ты забудешь обо мне, как только я умру.       Вакацуки сжала его ладонь своей. Слабо, тихо, умоляюще.       — Поэтому не забывай меня, ладно?       Угасать не страшно. Страшно сходить с ума. Страшно ожидать ответа на вопрос, который значит слишком много. Слишком много не только для неё одной. А для обоих.       Потому что Вакаса ни за что не солжет. Они в одном схожи — ложь не терпят.       — Я и не собирался.       — Тогда ладно, — улыбнулась Имаи. Вздохнула.       Глаза у неё слишком наивные — огромные капли смолы со свежепиленных досок, вязкая глубина радужки, чёрные дыры зрачков, которые всасывают Вакасу — снова и снова. Но не так, как она это себе представляет. Не так, как ей хотелось бы.       Часы капают минутами поцелуев. Это не самое большее, что может произойти, но сейчас ей хватает и этого. Бабочки изо рта не вылетают, успокаиваются. В груди практически не болит сердце — так, слегка, ведь Вакацуки знает, что происходящее сейчас — подобие правды.       Это не кажется абсурдом. Просто так нужно. Других мыслей нет, на самом-то деле: потому что Вакацуки уже давно перестала надеяться. Потому Вакаса уже перестал пытаться.       Но самое главное греет продрогшие сухожилия сердца — её не забудут.