Часть единственная

— Не слушай. Его. В голосе закованного ангела, помимо постоянной уже усталости, слышалось отчаяние. Как будто он из последних сил пытался докричаться — что до человека рядом с ним, что до человечества в целом. Как будто кому-то было дело до его слов. — Пустыня. Сделается льдом. Все. Все станет льдом. — Едва ли, — пробормотал себе под нос тот самый человек, который находился к двигателю ближе всего, — скорее, мы наконец сможем создать предсказуемые плодородные пространства. Вестник ничего не сказал в ответ, и человек продолжил, теперь обращаясь уже к нему. — Мы, люди земные, тоже хотим жить в райских садах. Не когда-то там потом, после смерти. А сейчас.  Раздался короткий треск от проводов двигателя, за которым последовал болезненный вскрик ангела. — Это ещё что такое?! — Переохлаждение оборудования, док! — крикнул человек в рабочей форме, копошащийся около мониторов с показаниями, — сбоев в самом двигателе нет. Кажется, просто увеличили мощность системы охлаждения. — Так убавьте ее! — рявкнули ему в ответ, — мы сейчас работаем в штатном режиме, и дополнительно охлаждать оборудование не требуется. В помещении на некоторое время повисла тишина — слишком подозрительная для стандартного рабочего процесса. — Доктор Эрнстманн! Голос рабочего звучал не просто неуверенно, а скорее испуганно. — Система охлаждения, судя по всему, все это время была выключена. *** Некоторые вещи Эрнстманн терпеть не мог проверять самостоятельно. Проверка работы градирни в этот список, как можно предположить, входила.  Зал для сбора конденсата и преобразования его в воду для охлаждения находился ощутимо поодаль от основного машинного зала, да и спуск туда был довольно тяжёлым. Внутри же постоянно что-то шипело, уже отработанная вода распылялась паром — нескольких минут нахождения внутри хватало для того, чтобы взмокнуть, как после дня тяжёлых работ. И именно тогда, когда Эрнстманн в течение одного дня три раза отправил трёх разных людей проверить работу охлаждающей установки — которая, к слову, и работать-то не должна была — они все разом решили куда-то пропасть, не говоря ни слова! Продолжая ругать нерадивых работников, место которым только на внешних задворках Вавилона-2, учёный шёл дальше, до тех пор, пока не споткнулся о бессознательное тело, лежавшее поперёк и без того узкого прохода. На довольно ощутимый пинок в бок человек, выдыхая пары незамерзающей жидкости почти в лицо склонившемуся над ним Эрнстманну, что-то промямлил про «секретного резервного ангела». — Какой ещё, к черту, секретный ангел? — раздраженно переспросил он. И почти сразу же, сопоставив это и неожиданное переохлаждение оборудование, понял. — … черт меня дери. *** — Долго же ты добирался до Меня. — Была бы моя воля, не добирался бы вовсе. Что ты вообще здесь делаешь? Ответом послужило частое хлопанье крыльев, сопровождаемое разбрызгиваемой всюду водой.  — Разве не видишь?  Усмехнувшись, падший вестник вылез из воды, укрытый лишь собственными распушенными крыльями. Шаги его босых ног эхом отдавались от толстых стен помещения.  — Не позволю же Я вам обращаться со Мной, как с заточенным светом, и не стану ждать, пока кто-нибудь соизволит избавить Меня от лишней грязи. Он подошёл к человеку почти вплотную, оценивающе оглядывая того с головы до ног. — Это ведь он привёл тебя сюда, верно? Он лучше прочих возвещает обо Мне, — произнёс падший, даже не скрывая издёвки в своём голосе. «Все станет льдом! Он превратит мир в лёд!» Эрнстманн все реже обращал внимание на бессвязные крики ангела, закованного в двигателе. Отчасти потому, что другой ангел говорил гораздо складнее — и именно то, что хотелось слышать. — Вообще-то, изменения в показаниях оборудования указали на аномалию, — недовольно ответил учёный. Он слегка запрокинул голову, чтобы посмотреть падшему в глаза, но зацепился взглядом за отражение в зеркальном потолке помещения. И обомлел. На спине падшего, которую тот обычно прикрывал крыльями, изувечено было все. Раны напоминали трещины на камне, и из них сочилась вязкая чернота. Из кожи торчали обугленные осколки костей, видом своим похожие на балки сгоревшего дома. Уцелевшие же крылья были сломаны у основания, и, вероятно, криво срослись — оттого, как вдруг осознал Эрнстманн, этот ангел никогда не раскрывал их полностью.  — Куда ты смотришь? — тихим, но напряженным голосом спросил его падший. Проследив за взглядом, увидев собственное отражение, резким взмахом крыла он сбил ученого с ног, тут же придавливая его к полу. — Как смеешь ты поднимать поверх Меня взгляд? — прошипел вестник, сдавливая когтистой рукой шею человека, — разве дозволено было тебе обращать взор свой куда-то, кроме Меня?! Отвечай! — Выглядит... болезненно. Лже-ангел ослабил хватку, и Эрнстманн закашлялся в попытках отдышаться. На бледном лице застыла гримаса недовольства, и только в ледяных светлых глазах виднелось сожаление. — Эта боль стара, как ваш мир. Такая же часть Меня, как и все остальное. — Но почему так сильно повреждена именно спина? Что было на месте этих наростов? — Неужели ты все еще не понимаешь? Улыбка падшего выглядела такой вымученной в этот момент. — Это были Мои истинные крылья. Вестник вновь поднялся на ноги, с некоторой тоской глядя в далекое ночное небо, кусочек которого виднелся в трубе градирни. — Моя сущность, как самостоятельное исполнение воли Творца, была одной из первых; Мне должно было быть первым Его лучом, рассекать Собой предначальную тьму и нести всем мирам волю Его. Потому и покрывали крылья Мои небосвод, и были они ярким первым светом.  Падший сильнее закрылся крыльями, инстинктивно дрогнувшими. Будто готовился защищаться. — Потому, когда низвергли Меня, и отсекли Свет, что должно было Мне нести. Лишив света, однако, они не лишили Меня Знания. Оно возвысило над изначальной волей Небес, позволяя Мне обрести новую суть. Эрнстманн едва заметно улыбнулся. Все-таки и этот ангел говорил иногда сплошными витиеватыми загадками. — Знаешь, — сказал он вдруг ангелу, — я ведь, наверное, могу их исправить. Тот молча повернулся в сторону человека, и его вопросительный взгляд был красноречивее любых вопросов. — Твои крылья, — объяснил учёный, — мы достаточно подробно изучили их строение и работу у подконтрольного объекта.  — Наша природа достаточно различна… уже. Все, что принадлежит вестникам, Мною будет лишь искажено. — Можно создать механические протезы по их подобию, — не унимался Эрнстманн, — основание уже есть, они просто станут как бы насадкой на имеющийся остов. Мы и бесконечную энергию невозможной считали, и воскрешение из мертвых. И где мы теперь. Лже-ангел изумлённо хохотнул. — И все же, зачем тебе это? Мои крылья не имеют отношения к спасению вашего мира. Разве не так? — Возможно, мне просто не хочется, чтобы за тобой постоянно подбирали перья. У уборщиков и поважнее дела есть, — парировал учёный, — да и тебе, предположу, хотелось бы вернуть былые возможности. В этот раз падший расхохотался во весь голос, и смех его заполонил все пространство, многократно отражаясь от стен. — Вы и правда интересны! Кто бы мог представить, что Мне, первому из вестников воли Творца, высшему в Знании и сути Своей, будет предлагать помощь такое крохотное Его подобие!  Вестник, уже успевший заново обернуть тело унесенной из исследовательского блока простыней, направился к выходу из градирни, увлекая человека за собой. И, стоило тому подойти ближе, как падший обхватил его за плечи, укрывая свободным крылом. Его руки снова были холодными. Несмотря на то, что в помещении было тепло. — Твоё устремление, в любом случае, будет зачтено тебе.