Chapitre 3. La Rencontre Fatale

      Москва задыхалась.       Не та Москва, что привыкла к морозам и пурге, а другая — разморенная, злая, текучая. Июнь сменился июлем, июль переполз в август, и всё это время город лежал под стеклянным колпаком аномальной жары. Воздух стал вязким, как сироп. Асфальт плавился под ногами, превращая тротуары в серые, липкие реки. По ночам температура не опускалась ниже двадцати пяти, и даже в предрассветные часы, когда солнце только начинало розоветь за высотками, дышать было нечем.       Катя сидела на балконе своей квартиры на пятьдесят третьем этаже башни «Око» и смотрела на город внизу.       Москва-Сити в это время года превращалась в адское пекло из стекла и бетона. Солнце отражалось от фасадов соседних небоскребов, множилось, усиливалось, било со всех сторон. Кондиционеры работали на пределе, но спасали слабо — воздух всё равно был спертым, тяжелым, неживым. Катя открыла балконную дверь, надеясь на сквозняк, но ветра не было. Город замер в неподвижности, как больной зверь, который боится пошевелиться, чтобы не усилить боль.       Рядом с ней, свернувшись калачиком в плетеном кресле, спала Биркин — её длинношерстная такса, единственное живое существо, которому Катя ещё могла улыбнуться по-настоящему. Собака дышала часто и шумно, высунув язык, во сне подрагивала лапами. Ей тоже было жарко, но она хотя бы умела спать, не думая о том, что будет завтра.       Катя провела рукой по гладкой шерсти Биркина, и собака, не просыпаясь, ткнулась носом в её ладонь. Это прикосновение — тёплое, живое, не требующее ничего взамен — было единственным, что Катя ещё выносила. Она перестала выносить прикосновения людей. Перестала выносить объятия на съемках, дежурные поцелуи в щёку при встрече, руки мужчин, которые пытались задержаться на её талии дольше положенного. Всё это стало чужим, липким, как та жара, что давила на город.       Она посмотрела на свои руки. Тонкие, почти прозрачные пальцы с аккуратным маникюром — бледно-розовым, нейтральным, незаметным. На левой руке не было кольца. Никогда не было. На правой — часы, подарок самой себе на двадцатипятилетие. Дорогие, красивые, но бесполезные: они показывали время, а время для Кати перестало существовать.       Было ли время? Она не знала. Она потеряла счёт дням ещё в июне, когда поняла, что прошла неделя, а телефон молчит. Потом — две недели. Потом — месяц. Потом она перестала считать, потому что цифры перестали что-то значить.       Каждый день она открывала переписку с Филиппом. Каждый день смотрела на последнее сообщение: «Доброй ночи, Катя. До скорого». Пять месяцев назад. Пять месяцав, десять дней, семь часов и… она сбивалась со счёта, потому что минуты тянулись по-разному. Иногда час казался вечностью, иногда день пролетал незаметно, и она просыпалась в той же позе, в какой заснула, не помня, что было между.       «До скорого».       Что значит «скоро» в его мире? Может быть, через полгода? Через год? Может быть, в его словаре это слово означает «когда я буду готов», а готов он будет никогда? Или, что хуже, это была просто вежливость — та самая вежливость, которой они обменивались на светских мероприятиях, когда говорили «здравствуйте, как дела, до свидания» и расходились в разные стороны, чтобы не встречаться взглядами?       Катя откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Вну было пусто. Не та пустота, которая зияла дырой и требовала заполнения, а другая — плотная, ватная, как тишина в доме после покойника. Та пустота, когда уже не больно, не страшно, не обидно. Просто — ничего. Ты сидишь на балконе пятьдесят третьего этажа, смошь на город, который плавится в жаре, гладишь собаку, которая спит, и думаешь: а что, если бы я сейчас встала и шагнула вниз? Что бы изменилось?       Ничего. Ничего бы не изменилось. Город так же плавился бы в жаре, Биркин проснулся бы, поискал хозяйку и, не найдя, улеглся бы обратно спать. В шоу-бизнесе нашли бы другую ведущую, другую комедийную аксу, другую «Варнаву». Через неделю её имя перестали бы упоминать в новостях. Через месяц о ней забыли бы. Через год какой-нибудь таблоид написал бы «10 лет без Екатерины Варнавой: как сложилась жизнь её коллег», и всё.       Она открыла глаза, посмотрела на свои руки. Они дрожали — мелкой, противной дрожью, которую нельзя было остановить. Катя сжала пальцы в кулаки, вдавила ногти в ладони, надеясь, что боль приведёт её в чувство. Но боли не было. Было только это странное, выморочное состояние, когда ты находишься в собственном теле, но не чувствуешь его.       — Биркин, — позвала она тихо. Собака не проснулась. — Биркин, мы с тобой две дуры. Ты спишь в такую жару, потому что тебе всё равно. А я не сплю, потому что мне тоже должно быть всё равно. Но почему-то не всё равно.       Она усмехнулась своей шутке — горько, надрывно, как умела только она одна. В этом смехе не было веселья. Было что-то другое — то, что психолог называла «защитным механизмом», а Катя называла просто «привычкой смеяться, когда хочется выть».       Всё началось пять месяцев назад. В субботу. На Патриарших.       Она помнила каждую деталь того дня, хотя сейчас, в августе, казалось, что прошла вечность. Как он сидел на скамейке напротив — в тёмных джинсах, простом свитере, без укладки, без очков, без всего, что делало его «Киркоровым». Как смотрел на неё — не как на «звезду Варнаву», а как на женщину, которая сидит на скамейке одна, как он, и не знает, зачем здесь оказалась. Как держал её руку — сначала холодную, потом тёплую. Как сказал: «Я хочу просто быть. Но я не умею».       А потом — пять месяцев тишины.       Катя перебирала в памяти каждую секунду того дня, пытаясь понять, где она ошиблась. Может быть, он ждал, что она позвонит первой? Может быть, его «до скорого» было проверкой, а она провалила её, потому что не умеет просить, не умеет звонить первой, не умеет быть той женщиной, которая пишет «как ты? когда увидимся?». Может быть, он просто испугался — так же, как испугался два года назад, когда закрыл проект, в котором она должна была сниматься.       Или, что ещё страшнее, может быть, для него это была просто встреча. Один вечер, один разговор, один взгляд, который ничего не значит. У него таких встреч — сотни. Он — король, вокруг него всегда люди, всегда внимание, всегда выбор. А она? Она была просто одной из многих, кто на минуту задержал его взгляд, а потом исчезла, растворилась в толпе, как растворяются все, кто не умеет играть по его правилам.       Катя провела ладонью по лицу. Кожа была сухой, горячей, натянутой, как пергамент. Она похудела — это было заметно даже ей самой, хотя она старалась не смотреться в зеркала без необходимости. Скулы выпирали, глаза провалились, на шее проступили жилки, которых раньше не было. Наташа, её визажист, ворчала: «Ты худеешь, Кать. Это некрасиво». Но Катя отмахивалась: «У меня астма, Наташ, ты знаешь. Лекарства. Всё нормально».       Наташа не верила. Катя видела это по её глазам, когда та накладывала тональный крем, пытаясь скрыть синяки под глазами и серый оттенок кожи. Но Наташа молчала — они обе знали, что дело не в лекарствах.       Биркин заворочалась, открыла один глаз, посмотрела на хозяйку. Потом, нехотя, выпросталась из кресла, подошла к Кате, ткнулась мокрым носом в голень.       — Ну что, малыш? — Катя наклонилась, почесала собаку за ухом. — Гулять хочешь? Сейчас, дай только…       Она посмотрела на часы. Половина двенадцатого ночи. На улице — дцать два градуса. Гулять в такое время — безумие. Но Катя уже привыкла к безумию. Безумие стало её единственным способом заполнить пустоту — работать, когда другие спят; гулять, когда другие сидят дома; смотреть на город с пятьдесят третьего этажа и думать о том, как легко было бы шагнуть вниз.       — Пойдем, — сказала она, вставая. — Только быстро. И не вздумай там ловить мышей, жара, они все передохли.       Она накинула лёгкое платье, сунула ноги в шлёпанцы, взяла поводок. Биркин крутилась у ног, поскуливая от нетерпения. Ей было всё равно на жару — она хотела на улицу, к запахам, к траве, к жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.       Они вышли из квартиры, спустились в лифте. Охранник внизу кивнул — привычно, без удивления. Он уже знал, что «звезда Варнава» выгуливает собаку в нечеловеческое время, и давно перестал обращать на это внимание.       На улице воздух ударил в лицо горячей, влажной волной. Катя зажмурилась, сделала глубокий вдох — и тут же закашлялась. Астма напоминала о себе, когда она забывала вовремя сделать ингаляцию. А она забывала. Забывала всё чаще, потому что ей было всё равно.       — Биркин, не тяни, — сказала она, когда собака рванула к кустам. — Сейчас, дай только…       Они пошли вдоль набережной. Москва-река внизу казалась чёрной, маслянистой, неподвижной. Вода не двигалась, не отражала огни, просто лежала тяжёлой, мёртвой массой. Где-то на другом берегу горели окна, но казалось, что там тоже никто не живёт — просто свет, включённый по привычке, для себя, для иллюзии жизни.       Катя смотрела на реку и думала о том, что её жизнь похожа на эту воду. Когда-то она была живой, быстрой, отражала свет, искрилась. А теперь — застоялась, стала тёмной, тяжёлой. И нет сил, чтобы снова привести её в движение.       Биркин тянула поводок к парку, и Катя покорно шла следом. В парке было немного легче — деревья давали тень, воздух казался менее плотным. Они свернули на дорожку, и Катя вдруг остановилась.       Здесь. Она узнала это место. Скамейка, на которой она сидела пять месяцев назад. Та самая, с Паарших. Как она сюда попала? Она не помнила, куда шла — просто шла за собакой, не глядя по сторонам. И ноги принесли её сюда.       Катя медленно опустилась на скамейку. Биркин тут же улеглегся у ног, положил морду на лапы, закрыл глаза. Собака не понимала, почему хозяйка плачет — она просто чувствовала её боль и старалась быть рядом.       Катя сидела, сжимая в руках поводок, и смотрела на пустую скамейку напротив. Ту, где пять месяцев назад сидел он.       — Я ждала, — сказала она в пустоту. — Я сказала себе — дай ему время. У него дети, гастроли, этот бесконечный круговорот, в котором он живёт. Но прошла неделя. Потом две. Потом месяц. Я ждала. Я не писала первой — не потому, что гордая. Потому что боялась. Боялась, что он ответит дежурной вежливостью, и тогда иллюзия рухнет окончательно. А без иллюзии… что у меня останется?       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло его лицо. Каким оно было в тот день — уставшим, постаревшим, но живым. Живым. Впервые за долгое время она видела живое лицо, а не маску. И теперь это лицо преследовало её по ночам.       — Я дура, — прошептала она. — Я могла позвонить. Могла написать. Могла сделать этот чёртов шаг, который ждала от него. Но я не сделала. Потому что я… я не умею. Я не умею просить. Не умею быть слабой. Не умею говорить «мне страшно», «я одна», «мне нужен ты». Я всю жизнь играю сильную, независимую, весёлую. И так вжилась в роль, что забыла, как это — быть настоящей.       Биркин поднял голову, посмотрела на неё. В глазах собаки было что-то человеческое — понимание, сочувствие, вопрос: «Что с тобой?».       Катя наклонилась, обняла Биркина, прижалась щекой к её тёплой, пахнущей пылью и травой шерсти.       — Хорошо, что ты не умеешь говорить, — прошептала она. — Ты бы мне сказал, какая я дура.       Слёзы пришли внезапно — не те беззвучные, которые она привыкла глотать, а настоящие, горькие, долгожданные. Они текли по щекам, капали на шерсть Биркина, смешивались с потом и пылью. Катя не вытирала их. Она сидела на скамейке в ночном парке, обнимала собаку и плакала — впервые за два года. Плакала о том, что он не позвонил. О том, что она не позвонила. О том, что она вообще не умеет просить. О том, что ей почти сорок, она успешная, богатая, знаменитая — и абсолютно, беспросветно одинока. И единственное живое существо, которое её сейчас любит, — это такса, которая любит всех, кто её кормит.       Где-то вдалеке пробили часы. Катя не слышала, сколько — она потеряла счёт времени. Она сидела на скамейке, пока слёзы не кончились, пока не осталась только сухая, выжженная пустота. Потом встала, поправила поводок, потянула Биркина.       — Пошли домой, малыш. Завтра у меня съемки. Надо выспаться.       Они пошли обратно к башне, и Катя чувствовала, как с каждым шагом вну что-то затягивается, застывает, превращается в лёд. Она плакала — и это было хорошо. Это было очищение. Но очищение не принесло облегчения. Оно только показало, как глубоко она упала.       Дома она дала Биркину воды, сама выпила стакан минералки, легла на диван. Собака устроилась рядом, положила голову ей на колени. Катя гладила её и смотрела в потолок.       «Я не хочу так больше, — подумала она. — Я не хочу просыпаться и думать, звонил ли он. Я не хочу засыпать и видеть во сне его лицо. Я хочу… я хочу забыть. Забыть то утро на Паарших. Забыть его руки. Забыть его слова. Я хочу, чтобы он никогда не писал мне. Тогда я смогу жить дальше. Тогда эта надежда перестанет меня убивать».       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло его лицо. Скамейка. Пруд. Золотая вода.       — Пожалуйста, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста, дай мне забыть.       Но сердце, глупое, предательское сердце, билось в такт другому слову:       «Приди. Приди. Приди».       

***

      

Месяц назад

      Июль перевалил за середину, а Катя всё ещё не знала, куда девать себя по ночам. Работа стала её наркотиком, её убежищем, её способом не думать. Она брала всё, что предлагали: съемки утренних шоу, вечерних программ, корпоративов, интервью, перелёты в другие города. Её график превратился в бесконечную ленту перелётов, гримёрок, сцен, улыбок.       Она перестала отказываться. Даже от того, что раньше отвергла бы не задумываясь. Съемки в субботу? Да. Вылет в воскресенье в пять утра? Да. Корпоратив в Новосибирске, потом сразу в Питер, потом обратно в Москву, и всё за два дня? Да. Продюсеры удивлялись, коллеги пожимали плечами, ассистенты сбивались с ног, пытаясь успеть за её бешеным ритмом.       Но Кате было всё равно. Ей было всё равно, где сниматься, с кем, во сколько. Ей было всё равно, что говорить, как улыбаться, какие шутки отпускать. Она работала на автомате, как хорошо отлаженный механизм, который не требует ни отдыха, ни перезарядки. Только бы не останавливаться. Только бы не оставаться наедине с собой. Только бы не думать.       Гримёрка на «Останкино» встретила её привычным запахом пыли, косметики и остывшего кофе. Катя вошла, бросила сумку на диван, села перед зеркалом. Наташа уже ждала, разложив инструменты.       — Катюша, привет, — визажист подошла сзади, посмотрела на отражение. — Ты сегодня бледная. Не спала?       — Спала, — соврала Катя. — Просто устала. График плотный.       Наташа не поверила, но ничего не сказала. Она начала наносить тональную основу, и её пальцы, лёгкие, профессиональные, скользили по лицу Кати, скрывая синяки под глазами, серый оттенок кожи, мелкие морщинки, которые за последние месяцы стали глубже.       — Ты худеешь, Кать, — тихо сказала Наташа, растушёвывая консилер. — Это некрасиво. Скулы выпирают, руки тонкие. Что с тобой?       — У меня астма, Наташ, ты знаешь. Лекарства. Всё нормально.       — Лекарства? — Наташа остановилась, посмотрела на неё в зеркало. — Кать, я работаю с тобой пять лет. Ты никогда не была такой худой. Даже когда болела, даже когда сидела на диетах. Что происходит?       Катя отвела взгляд.       — Ничего. Просто… устала. Работа, знаешь ли.       Наташа вздохнула, вернулась к работе. Она знала, что Катя не скажет правду. Она и не ждала. Но её пальцы стали мягче, осторожнее, как будто она боялась сломать то, что и так уже трещало по швам.       — Сегодня съемка до вечера, — сказала Наташа, переключаясь на деловой тон. — Потом у тебя встреча с каким-то продюсером. Я записала в календарь. Восемь вечера, ресторан «Пушкинъ».       — Хорошо.       — А потом завтра вылет в Питер. Утренний. Я положила тебе лекарства в косметичку, не забудь.       — Спасибо, Наташ.       Катя смотрела на себя в зеркало. Под кисточкой Наташи её лицо превращалось в идеальную маску — гладкую, сияющую, красивую. Исчезали синяки, исчезала серость, исчезала усталость. Оставалась только ОНА — Екатерина Варнава, та, которую зритель хотел видеть. Весёлая, дерзкая, неубиваемая.       Катя улыбнулась своему отражению. Контрольная проверка. Глаза улыбаются? Да. Отлично. Маска надета, можно выходить.       Но вну, где-то глубоко, под слоями грима и улыбок, сидел холодный ком. Он сжимался каждый раз, когда она думала о том, что телефон молчит. Он разжимался, когда она брала в руки сценарий и на время забывала о себе. И снова сжимался, когда съемка заканчивалась и она оставалась одна.       Съемка шла своим чередом. Катя вышла на сцену, и свет софитов ударил в лицо, ослепляя, отсекая всё лишнее. Зрители, студия, коллеги — всё превратилось в размытые пятна. Осталась только она и камера. Её единственный настоящий партнёр.       — Всем здравствуйте! — её голос, усиленный динамиками, разнёсся по студии. — Как ваше настроение?       Зал взорвался криками. Катя улыбнулась, пошутила про жару, про то, как тяжело работать в такую погоду, про то, что кондиционеры в студии работают лучше, чем её астматическая бронхиальная система. Зал смеялся. Она чувствовала этот ток энергии, этот наркотик, который бежал по венам, когда ты владеешь вниманием сотен людей.       Но сегодня даже наркотик не работал. Катя говорила слова, улыбалась, шутила, а вну было пусто. Как будто она смотрела на себя со стороны — на женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой, которая жестикулирует, смеётся, взаимодействует с залом. Красивая кукла, которая знает свою партию наизусть. Но кто за этой куклой? Никого. Пустота.       В перерыве между блоками Катя вышла в коридор, чтобы выпить воды. Руки дрожали. Она достала из сумки ингалятор, сделала два вдоха, задержала дыхание, выдохнула. Легче не стало.       — Катя! — раздался голос из-за спины.       Она обернулась. К ней шёл Иосиф Пригожин — в идеальном костюме, с неизменной улыбкой дельца, который всегда знает, что ему нужно, и умеет это получить.       — Иосиф, здравствуйте, — Катя натянула дежурную улыбку. — Вы здесь? На съемках?       — Да, приехал по делам, — он подошёл ближе, окинул её взглядом. — А вы, я смотрю, в ударе сегодня. Зал в восторге.       — Спасибо. Стараюсь.       — Кстати, — Пригожин сделал паузу, и Катя внутренне напряглась. — А вы знаете, Филипп сегодня не смог приехать. У него дети, сами понимаете.       Катя почувствовала, как вну что-то оборвалось. Филипп. Должен был быть здесь? Сегодня? На этой съемке?       — Я не знала, что он планировал, — сказала она ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Да, приглашали его в жюри, но он в последний момент отказался. Говорит, Алла-Виктория приболела.       Катя кивнула, сжимая в руке ингалятор.       — Передавайте привет, когда увидите.       — Обязательно, — Пригожин улыбнулся и уже хотел уйти, но остановился. — Кать, а вы как? В порядке? Что-то вы бледная в последнее время.       — Всё отлично, Иосиф. Работа, жара, знаете ли.       Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул и ушёл.       Катя осталась одна в коридоре. Она смотрела ему вслед, и вну всё кипело. Филипп должен был быть здесь. Он отказался в последний момент. Почему? Потому что заболела дочь? Или потому что узнал, что она будет здесь? Или… или ему просто не хотелось её видеть?       Она закрыла глаза, прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. «Не думай об этом, — приказала она себе. — Не думай. Ты сейчас выйдешь на сцену и сделаешь свою работу. А потом будешь думать. Или не будешь. Всё, что хочешь. Но сейчас — работа».       Она сделала глубокий вдох, расправила плечи, поправила микрофон. И вышла на сцену — с той же улыбкой, с тем же огнём, с той же иллюзией жизни.       К концу июля Катя перестала узнавать себя в зеркале.       Она похудела ещё на семь килограммов — вес упал до критической отметки, которую она не показывала даже врачам. Лицо заослось, скулы выпирали, под глазами залегли тени, которые не скрывал никакой консилер. Руки стали тонкими, почти прозрачными — когда она наносила крем, ей казалось, что она видит каждую косточку, каждую жилку под кожей.       Она перестала спать. Ночи превратились в бесконечное ворочание в постели, бессмысленное листание телефона, попытки заставить себя закрыть глаза. Она включала телевизор, выключала. Включала музыку, выключала. Открывала книгу, закрывала. Ничто не могло отвлечь её от одной-единственной мысли: «Он не позвонил. Он не напишет. Это конец».       Иногда она засыпала под утро, но просыпалась через час от панической атаки. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В груди зияла пустота, такая огромная, что не хватало воздуха. Ей казалось, что она падает в бездну — бесконечную, чёрную, без дна. Она хваталась за край кровати, за подушку, за Биркина, который спал рядом, и ждала, когда пройдёт.       Не проходило.       Кабинет психолога находился в старом особнячке в центре Москвы. Катя приезжала сюда раз в неделю, как и раньше, но теперь это были не сеансы терапии, а попытки выжить. Она сидела в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене.       Психолог — женщина с серыми глазами и спокойным голосом — сидела напротив, держа блокнот на коленях.       — Катя, вы худеете, — сказала она, не спрашивая, а констатируя факт. — Вы не спите. Вы не помните, что было вчера. Вы понимаете, что это симптомы?       Катя кивнула, не отрывая взгляда от стены.       — Я работаю. У меня много работы.       — Вы бежите, — мягко сказала психолог. — Вы используете работу как наркотик, чтобы не чувствовать. Но он перестаёт действовать, не правда ли?       Катя молчала. Психолог ждала. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Часы на стене тикали слишком громко, отмеряя секунды, которые Катя не знала, чем заполнить.       — Он не позвонил, — наконец сказала она, и голос её прозвучал чужим, севшим.       — А вы?       Катя подняла глаза.       — Что — я?       — Вы звонили ему?       Она покачала головой.       — Не могу. Если я позвоню, а он… если он скажет, что это была просто встреча… я не вынесу.       — Вы уже не выносите, — сказала психолог. — Посмоте на себя.       Она указала на зеркало, висевшее на противоположной стене. Катя не хотела смотреть. Она знала, что увидит. Но психолог ждала, и Катя, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, повернула голову.       Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Бледная, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами, с впалыми щеками. Волосы, когда-то блестящие и густые, висели тусклыми прядями. Шея — тонкая, жилистая, как у старухи. Эта женщина не была похожа на Екатерину Варнаву, которую показывали по телевизору. Она была похожа на призрак. На тень. На то, что остаётся от человека, когда из него вынули душу.       Катя смотрела на себя долго, не отрываясь. Потом перевела взгляд на психолога.       — Я не узнаю себя, — сказала она тихо.       — Я знаю.       — Что со мной?       — Вы умираете, Катя. Не физически — хотя до этого тоже недалеко. Вы умираете эмоционально. Вы перестали чувствовать, перестали хотеть, перестали быть. Вы превратились в функцию. И если так продолжится…       Она не договорила. Катя знала, что она хотела сказать. «Если так продолжится, вы перестанете существовать. Не умрёте — перестанете быть собой. Станете пустой оболочкой, которая ходит, говорит, улыбается, но вну которой ничего нет».       Психолог предложила увеличить частоту сеансов. Предложила рассмотреть медикаментозную поддержку — антидепрессанты, транквилизаторы, что-то, что поможет продержаться, пока не наступит улучшение. Катя отказалась.       — Я справлюсь, — сказала она. — Я всегда справлялась.       Психолог посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Справляться — это не значит выживать, Катя. Справляться — это значит жить. А вы не живёте. Вы существуете. И это разные вещи.       Катя не ответила. Она встала, взяла сумку, направилась к выходу. У двери остановилась, повернулась.       — Я не могу ему позвонить, — сказала она. — Я не умею. Я всю жизнь жду, что кто-то позвонит мне. Что кто-то выберет меня. Что кто-то скажет: «Ты нужна». Я не умею просить. Я не умею быть той, кто звонит первой. Это… это не я.       Психолог кивнула.       — А кто вы, Катя? Вы знаете?       Катя замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча.       — Я… — она запнулась. — Я не знаю.       И вышла, оставив психолога смотреть ей вслед.       

***

      Биркин появился в жизни Кати пять лет назад. Подарок бывшего парня, который решил, что собаке будет веселее жить в огромной квартире, чем ему. Катя сначала не хотела — у неё был бешеный график, постоянные перелёты, съёмки, вечеринки. Куда ей собака? Но парень настоял, привёз маленький, пушистый комочек, который трясся от страха в новой обстановке, и сказал: «Это тебе. Чтобы не было так одиноко».       Парень ушёл через месяца. Биркин осталась.       Сейчас, в конце июля, Биркин был единственным живым существом, ради которого Катя просыпалась по утрам. Не ради работы, не ради контрактов, не ради гонораров. Ради того, чтобы налить собаке воды, насыпать корм, вывести на прогулку, почесать за ухом. Биркин не спрашивал, почему хозяйка плачет. Биркин не требовал улыбок и дежурных фраз. Биркин просто был рядом — тёплый, живой, лохматый, и это было единственным теплом, которое Катя ещё выносила.       Они гуляли по утрам, когда город ещё не проснулся. Катя выходила из дома в пять, когда солнце только начинало розоветь за высотками, а воздух был ещё прохладным, не таким липким и тяжёлым. Они шли в парк, где Биркин носился по траве, ловил бабочек, подставлял морду солнцу. Катя смотрела на него и чувствовала — впервые за день — что-то похожее на тепло.       — Ну что, малыш? — говорила она, садясь на траву. — Опять мы с тобой вдвоём. Хорошо, что ты не умеешь говорить. Ты бы мне сказал, какая я дура.       Биркин подбегал, лизал её руку, тыкался мокрым носом в щёку. Катя обнимала его, прижимала к себе, и слёзы приходили — беззвучные, горькие, долгожданные.       Она плакала о том, что он не позвонил. О том, что она не позвонила. О том, что она вообще не умеет просить. О том, что ей почти сорое, она успешная, богатая, знаменитая — и абсолютно, беспросветно одинока. И единственное живое существо, которое её сейчас любит, — это такса, которая любит всех, кто её кормит.       Она плакала, обнимая собаку, и чувствовала, как вну что-то отпускает. Слёзы были горькими, но они были настоящими. Впервые за долгое время Катя чувствовала что-то настоящее. Не ту пустоту, которая стала её привычным состоянием. А боль. Живую, острую, режущую боль. Боль была лучше, чем пустота. Боль означала, что она ещё жива. Что вну неё ещё есть что-то, что может болеть. Что она не превратилась окончательно в куклу, в маску, в функцию.       — Биркин, — шептала она, гладя собаку по тёплой, пахнущей травой шерсти. — Биркин, что мне делать? Я не знаю. Я не умею. Я боюсь.       Собака не отвечала. Она просто лежала рядом, положив голову на колени хозяйки, и дышала — ровно, спокойно, как будто хотела сказать: «Я здесь. Я с тобой. Ты не одна».       И Кате становилось чуть легче. Не намного — так, на грань, на полтона. Но это было лучше, чем ничего.       Конец июля выдался особенно душным. Температура не опускалась ниже дцати даже ночью, и Москва задыхалась в собственном поту. Катя сидела на балконе, обхватив колени руками, и смотрела вниз.       Пятьдесят третий этаж. Огни города внизу казались игрушечными — крошечные, разноцветные, мерцающие. Где-то там, в этом море огней, был один, принадлежащий ему. Его дом. Его окна. Его жизнь, в которой нет её.       Она смотрела вниз и думала.       «А что, если…»       Мысль не оформлялась до конца. Это был не план, не решение, даже не желание. Это был вопрос. Вопрос, который она задавала себе каждую ночь, оставаясь одна. «Зачем? Зачем всё это? Для кого я просыпаюсь? Для кого играю? Для кого улыбаюсь в камеру, раздаю автографы, езжу на корпоративы, подписываю контракты? Для кого?»       Она вспоминала свою жизнь. Школу, где её травили, потому что она была слишком умной, слишком острой на язык, слишком непохожей на других. КВН, где она впервые почувствовала, что может быть смешной, что её острота — это не недостаток, а дар, что она может заставлять людей смеяться, и это даёт ей силу. «Comedy Woman», где она стала «Варнавой» — дерзкой, неубиваемой, всегда готовой выдать шутку. Бесконечную череду мужчин, которые хотели «звезду», а не её — Катю, которая боится темноты и спит с собакой, потому что не выносит одиночества.       И этот единственный взгляд на Паарших. Взгляд, который показался ей настоящим. Взгляд человека, который тоже не спит по ночам, который тоже ищет что-то, чего не может найти, который тоже боится.       «Может быть, это всё, что мне было отпущено? Один настоящий взгляд?»       Она смотрела вниз, и город казался ей бездной. Чёрной, манящей, обещающей покой. Внизу, на асфальте, не было боли. Не было пустоты. Не было ожидания. Только тишина. Та самая тишина, которую она искала всю жизнь, но боялась найти.       Она встала на край балкона. Ветер, наконец-то появившийся после долгого затишья, трепал её волосы, забирался под лёгкую майку. Катя закрыла глаза, подставила лицо ветру. Вдохнула. Выдохнула.       «Если я шагну, я никогда не узнаю, позвонит ли он. Я никогда не узнаю, что было бы, если бы я набрала его номер. Я умру, так и не получив ответа».       Мысль была глупой, маленькой, ничтожной. Но она оказалась сильнее всего остального. Сильнее боли, сильнее пустоты, сильнее желания всё прекратить.       Катя открыла глаза. Рядом, за стеклянной дверью, стоял Биркин. Собака смотрела на неё, склонив голову набок, и скулила. Тоненько, жалобно, испуганно. Она чувствовала, что с хозяйкой что-то не так, и не знала, как помочь.       Катя медленно отошла от края. Шаг, другой. Сделала глубокий вдох. Зашла в квартиру, опустилась на пол, взяла Биркина на руки. Собака ткнулась мокрым носом в её щёку, лизнула, заскулила снова.       — Прости, малыш, — прошептала Катя, прижимая её к груди. — Прости. Я не могу. Ты же один останешься. Кто тебя будет выгуливать? Кто будет покупать твой любимый корм? Кто будет терпеть твой храп по ночам?       Она засмеялась сквозь слёзы. Смех получился горьким, надрывным, но это был смех. Живой.       — Мы с тобой две дуры, Биркин. Ты храпишь, я не сплю. Ты ешь что попало, я вообще не ем. Мы созданы друг для друга.       Собака лизнула её в нос, и Катя, всё ещё смеясь, уткнулась лицом в её тёплую шерсть.       «Я не хотела умереть, — поняла она вдруг. — Я хотела перестать чувствовать эту боль. Но я не знала, как её выключить. И в тот момент, когда я смотрела вниз, я поняла одну вещь: если я шагну, я никогда не узнаю, позвонит ли он. Я никогда не узнаю, что было бы, если бы я набрала его номер. Я умру, так и не получив ответа. И эта мысль — глупая, маленькая, ничтожная мысль о несделанном звонке — оказалась сильнее всего остального».       Она сидела на полу, обнимая собаку, и смотрела в ночное небо. Где-то там, за облаками, была луна — полная, яркая, равнодушная. Катя смотрела на неё и думала: «Завтра я позвоню. Или нет. Или напишу. Или не напишу. Но сегодня я просто посижу здесь, с Биркином, и подожду. Подожду утра. А утром будет видно».       Она не знала, позвонит ли завтра. Она не знала, сможет ли переступить через свой страх, через свою гордость, через свою привычку быть сильной. Но она знала одно: она не шагнёт вниз. Не сегодня. Не сейчас. Потому что есть Биркин. Потому что есть надежда, что он позвонит. Потому что есть этот глупый, маленький, ничтожный шанс, что всё ещё может измениться.       И этого было достаточно.       

***

      Начало августа выдалось чуть прохладнее — температура опустилась до двадцати пяти, и Москва наконец-то выдохнула. Катя сидела в ресторане, делая вид, что обедает. На самом деле она просто водила вилкой по тарелке, перекладывая еду с места на место, и ждала, когда можно будет уйти.       Ресторан был её личным адом — слишком много людей, слишком много шума, слишком много притворства. Но сегодня у неё была встреча с продюсером, который хотел обсудить новый проект, и она не могла отказаться. Проект был хороший, денежный, престижный. Всё, что нужно для карьеры.       Продюсер опаздывал. Катя сидела одна, пила воду, смотрела в окно и думала о том, что ей совсем не хочется ни нового проекта, ни денег, ни престижа. Ей хочется… она не знала, чего ей хочется. Она уже давно ничего не хотела.       — Катя!       Она подняла глаза. К её столику, сияя загаром и улыбкой, шла Регина Тодоренко. Идеальная укладка, дорогое платье, новая сумка — всё, как всегда, безупречно.       — Регина, привет, — Катя натянула дежурную улыбку. — Какими судьбами?       — Да вот, обедаю с мужем, — Регина кивнула в сторону столика у окна, где сидел её муж, что-то читающий в телефоне. — Увидела тебя, решила подойти. Как дела?       — Нормально. Работа.       — Я смотрю, ты похудела, — Регина присела на соседний стул, окинула Катю внимательным взглядом. — Это новый образ? Или диета?       — Диета, — соврала Катя. — Жара, знаешь, аппетита нет.       Регина кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то любопытство.       — Слушай, Кать, — она понизила голос, пододвинулась ближе. — Я слышала, ты и Филипп… у вас что-то было?       Катя внутренне напряглась, но лицо не дрогнуло.       — С чего ты взяла?       — Просто он странный в последнее время, — Регина пожала плечами. — Коля рассказывал, что он какой-то… потерянный. Как будто ждёт чего-то. Или кого-то. А тут ты, тоже странная. Я и подумала…       — Мы виделись один раз, — перебила Катя. — На Паарших.Вроде пять месяцев назад.       — И всё?       — И всё.       Регина смотрела на неё долго, изучающе. Потом вздохнула.       — Кать, ты же знаешь, как у нас бывает. Люди заняты. Гастроли, дети, контракты. Может, он просто…       — Регина, не надо, — Катя подняла руку, останавливая её. — Правда. Я в порядке.       Регина посмотрела на неё с сочувствием, которое Катя ненавидела больше всего на свете. Это сочувствие было хуже, чем злость, хуже, чем равнодушие, хуже, чем откровенная вражда. Оно означало, что её пожалели. А Катя не выносила жалости.       — Ладно, — Регина встала, поправила платье. — Извини, если что не так. Просто… береги себя, Кать. Ты выглядишь не очень.       Она ушла, оставив Катю сидеть с каменным лицом и смотреть в одну точку.       «Странный. Потерянный. Ждёт кого-то. Может быть, я не одна так думаю? Может быть, он тоже…»       Она достала телефон. Открыла переписку. Последнее сообщение от Филиппа — «Доброй ночи, Катя. До скорого» — висело на экране, как приговор. Она смотрела на него, и пальцы сами потянулись к клавиатуре.       «Филипп, здравствуйте. Это Катя…»       Стерла.       «Филипп, как вы? Давно не виделись…»       Стерла.       «Я скучаю».       Не отправила. Просто смотрела на эти два слова, которые жгли пальцы, и не могла нажать «отправить». Потому что если она отправит, а он не ответит — всё будет кончено. Надежда умрёт окончательно. А без надежды… что у неё останется?       Она закрыла переписку, убрала телефон в сумку. Продюсер всё ещё не пришёл. Катя допила воду, оставила на столе купюру и вышла.       На улице было душно, но уже не так невыносимо, как в июле. Катя шла по переулкам, не зная, куда идти. Домой не хотелось — там было пусто и тихо. На работу — не надо, сегодня выходной. К психологу — не сегодня.       Она шла, не разбирая дороги, и ноги сами принесли её к Пааршим.       Катя остановилась у входа в парк, посмотрела на аллею. Знакомая скамейка пустовала. На той, напротив, тоже никого не было. Вода в пруду была спокойной, серо-зелёной, отражала голые ветви лип и облака.       Она медленно пошла к скамейке, села, положила руки на колени. Смотрела на пустое место напротив и думала о том, что могла бы сидеть здесь с ним. Если бы он позвонил. Если бы она позвонила. Если бы они оба не были такими… сломанными.       — Привет, — сказала она пустоте. — Я снова здесь. Снова жду. Снова надеюсь. А ты… где ты?       Тишина. Только ворона каркнула где-то в ветвях, сорвалась и улетела.       Катя сидела, сжимая в руках телефон, и ждала. Ждала, что вот-вот из-за поворота появится он — в тёмных джинсах, простой куртке, без очков, без укладки. Подойдёт, сядет рядом, возьмёт за руку. Скажет: «Я здесь. Я пришёл. Я не исчезну».       Но никто не появлялся. Только люди проходили мимо, кто-то узнавал её, шептался, но не подходил. Катя сидела, как изгой, как призрак, как та самая «нелюбимая», которой все аплодируют на сцене, но никто не хочет видеть в жизни.       Она просидела так час. Потом встала, поправила платье и пошла домой. Телефон молчал.       В середине августа Катя получила звонок, который изменил всё. Не в отношениях с Филиппом — там ничего не менялось, там была только тишина. В её жизни. В её представлении о себе.       — Екатерина? Константин Богомолов беспокоит.       Катя чуть не выронила телефон. Богомолов? Режиссёр, которого она боготворила? Тот самый Богомолов, чьи спектакли она пересмавала по несколько раз, чьи интервью цитировала наизусть, чьё мнение о театре считала единственно верным?       — Здравствуйте, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно, но вну всё дрожало. — Слушаю вас.       — У меня есть предложение. Хотите сыграть в моём новом спектакле?       Катя замерла. Сердце пропустило удар.       — В… в вашем спектакле? Я?       — Да, вы. У меня есть роль. Сложная. Трагическая. Думаю, вы справитесь.       — Но я… я комедийная акса, — растерянно сказала Катя. — Я никогда не играла в драматическом театре.       — Я знаю, — голос Богомолова был спокойным, уверенным. — Я видел вас. Под маской клоуна всегда прячется трагедия. Вопрос в том, готовы ли вы её выпустить.       Катя молчала. Она не знала, что ответить. Часть её — та, что привыкла быть «Варнавой», хохотушкой, звездой юмора — кричала: «Откажись! Ты не потянешь! Ты провалишься! Все увидят, какая ты на самом деле!». Но другая часть — та, что была жива, та, что плакала по ночам, обнимая Биркина, та, что ждала звонка от человека, который не звонил — шептала: «Соглашайся. Это шанс. Шанс быть собой. Шанс показать, кто ты есть на самом деле».       — Я… мне нужно подумать, — наконец сказала она.       — Конечно, — Богомолов не настаивал. — Приезжайте в театр через неделю. Посмом, поговорим. Без грима. Без масок. Я хочу видеть вас.       Он повесил трубку, а Катя всё сидела с телефоном в руке и смотрела в одну точку. Богомолов. Театр. Трагическая роль. Она — в драме? Она, которая всю жизнь смешила людей, которая пряталась за шутками, которая боялась показать настоящую себя, потому что настоящая — это боль, это страх, это пустота?       — Биркин, — позвала она. Собака, спавшая на диване, подняла голову. — Меня Богомолов позвал. В театр. На главную роль. Представляешь?       Биркин моргнул, не понимая.       — Я не знаю, что делать. Я боюсь. Я всегда боялась серьёзных ролей. Потому что в серьёзной роли не спрячешься. Там ты один на один со зрителем. Без шуток, без масок, без защиты. Там видно всё. И если ты фальшивишь — все увидят. А я… я вся фальшивая. Я же всю жизнь играю. Я даже не помню, кто я без роли.       Она замолчала, глядя на собаку. Биркин спрыгнул с дивана, подошла, ткнулся носом в руку.       — Ты думаешь, надо соглашаться? — Катя погладила её по голове. — Ты думаешь, я смогу?       Собака лизнула её в ладонь. Катя усмехнулась.       — Ладно, подумаю. Ещё неделя есть.       Через неделю она поехала в театр.       Театр на Малой Бронной встретил её запахом пыли, старого дерева и чего-то ещё — того особенного, театрального запаха, который невозможно с чем-то спутать. Катя шла по коридорам, и ей казалось, что она идёт в храм. Здесь всё было другим — не тем глянцевым, телевизионным миром, где она привыкла работать, а настоящим, живым, дышащим.       Богомолов сидел в пустом зрительном зале, на сцене горел одинокий свет. Он смотрел на пустые кресла, когда Катя вошла.       — Варнава, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы пришли.       — Вы пригласили, — ответила она, садясь рядом.       Он повернулся к ней. В полумраке зала его лицо казалось высеченным из камня — жёсткое, внимательное, всёвидящее.       — Вы когда-нибудь играли трагедию?       — Нет, — честно ответила Катя. — Я комедийная акса.       — Я знаю. Я видел вас. Под маской клоуна всегда прячется трагедия. Вопрос в том, готовы ли вы её выпустить.       Он смотрел на неё, и Катя чувствовала, как этот взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — туда, где пряталось то, что она никому не показывала. Туда, где была настоящая Катя — испуганная, уставшая, одинокая.       — Я боюсь, — сказала она. — Боюсь, что не потяну. Боюсь, что провалюсь. Боюсь, что все увидят, какая я на самом деле.       — А какая вы на самом деле? — спросил Богомолов.       Катя молчала. Она не знала, что ответить. Она не знала, какая она на самом деле. Она не знала себя без маски.       — Я не знаю, — наконец сказала она.       Богомолов кивнул, как будто ждал этого ответа.       — Тогда у нас есть работа, — сказал он. — Роль, которую я вам предлагаю, потребует от вас полного обнажения. Не физического — душевного. Вы должны будете показать на сцене то, что вы прячете ото всех. Включая себя. Вы готовы?       Катя смотрела на него. Вну боролись два голоса. Один — старый, привычный, защитный — кричал: «Откажись! Это опасно! Ты не справишься!». Другой — новый, робкий, только что родившийся — шептал: «Соглашайся. Это твой шанс. Шанс наконец-то стать собой».       — Я попробую, — сказала она.       Богомолов улыбнулся — впервые за весь разговор.       — Я не ошибаюсь в актёрах, Варнава. Приходите через две недели на первую читку. И запомните: без масок. Я хочу видеть вас. Не ту, которую показывают по телевизору. А ту, которая сидит сейчас передо мной.       Катя вышла из театра, и солнечный свет ударил в глаза. Она стояла на улице, смотрела на афиши, где висели её фотографии — улыбающаяся, яркая, «звёздная». И думала: «Кто эта женщина? Я не помню, когда в последний раз так улыбалась по-настоящему».       Она достала телефон, набрала номер психолога.       — Алло? Здравствуйте. Это Катя. Я… я хочу согласиться на медикаментозную поддержку. И давайте увеличим частоту сеансов. Мне нужно… мне нужно быть в форме. Через две недели у меня первая читка в театре. У Богомолова.       Психолог молчала секунду, потом ответила:       — Я рада, Катя. Это хорошая новость. Приезжайте завтра.       Катя убрала телефон, посмотрела на небо. Оно было высоким, чистым, голубым. Впервые за долгое время ей захотелось жить. Не существовать, не выживать, не делать вид, что всё в порядке. А жить. По-настоящему.       

***

      Телефон зазвонил в субботу утром, когда Катя сидела на кухне, пила кофе и смотрела на Биркина, который ел свой завтрак с видом человека, которому принадлежит весь мир.       — Катя, привет! — голос Павла Воли был бодрым, весёлым, как всегда. — Как дела?       — Паша, привет, — Катя улыбнулась. Она давно не общалась с Волей, но всегда относилась к нему с тёплой симпатией. Он был одним из немногих в шоу-бизнесе, кто не играл роли, а просто был собой. — Нормально. Работаю.       — Слушай, у нас через две недели съёмки «Импровизации». Хотим пригласить тебя как гостя. Поиграешь с нашими мальчиками?       Катя замерла. «Импровизация»? Она? Импровизация? Это же чистый жанр — никакого сценария, никакой маски, только ты и твоя реакция. Она не выступала в этом жанре много лет. С тех пор, как ушла из КВН, где импровизация была её коньком, где она чувствовала себя живой, настоящей, неубиваемой.       — Паша, я не знаю, — осторожно сказала она. — Я давно не импровизировала. Боюсь, что уже разучилась.       — Не бойся, — голос Воли был мягким, но настойчивым. — Ты справишься. Ты же одна из нас, Катя. Ты из КВН, из живого юмора. Не забыла ещё, как это делается?       Катя усмехнулась.       — Не забыла.       — Отлично. Приезжай. Будет весело.       Она положила трубку, посмотрела на Биркина. Собака, покончив с завтраком, умывалась, сидя на коврике.       — Ну что, малыш? Идти? — спросила Катя.       Биркин даже ухом не повел. Катя усмехнулась.       — Пойду, — решила она. — Хуже не будет. Может, хоть посмеюсь по-настоящему.       Она не знала, что это решение изменит всё.       Две недели до съёмок Катя готовилась, как к экзамену.       Она пересмавала старые записи КВН — те, где она была молодой, дерзкой, быстрой. Смотрела на себя тогдашнюю и не узнавала. Та Катя не боялась ничего. Та Катя могла выйти на сцену без сценария, без подготовки, без страховки — и заставить зал смеяться, просто потому что она была собой. Настоящей. Живой.       «Где она сейчас? — думала Катя. — Где та девчонка, которая не боялась быть смешной? Которая не пряталась за маской, потому что маска была её лицом? Которая не думала, что скажут, как оценят, что подумают?»       Она включала камеру телефона, садилась перед зеркалом, говорила на случайные темы. Сначала получалось скованно, неестественно. Она чувствовала, как слова застревают в горле, как она ищет «правильную» шутку, «правильную» интонацию, «правильную» реакцию. Но постепенно, раз за разом, что-то начинало меняться.       Она вспоминала, как это делается. Не думать. Не планировать. Не контролировать. Просто говорить. Просто быть. Просто смеяться — над собой, над ситуацией, над абсурдом жизни.       Биркин сидел рядом, наблюдал, иногда подвывал. Катя смеялась:       — Ты мой самый строгий критик. Не нравится?       Биркин фыркал и отворачивался. Катя смеялась громче — впервые за долгое время по-настоящему.       «Я боялась, — думала она. — Боялась, что у меня ничего не получится. Что я стала слишком “телевизионной”, слишком зажатой, слишком фальшивой. Что маска приросла к лицу, и я уже не могу её снять. Но где-то глубоко, там, где жила та самая Катя из КВН, шевелилось что-то живое. Она кричала: “Я здесь! Я не умерла! Дай мне выйти!”. И я решила дать ей шанс».       День съёмок наступил незаметно. Катя проснулась рано, сделала ингаляцию, выпила кофе, выгуляла Биркина. Потом села перед зеркалом и долго смотрела на себя.       «Если я сегодня провалюсь, — подумала она, — то хотя бы провалюсь собой. Настоящей. Без прикрас, без защиты, без сценария».       Она надела простые джинсы, футболку, кеды. Посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела женщина — уставшая, но живая. Не та гламурная «Варнава», которую показывают по телевизору. Просто Катя. Та, которая боится, но идёт. Та, которая не знает, что будет, но не хочет останавливаться.       — Ну что, Биркин, — сказала она собаке. — Пошли. Сегодня я, кажется, иду на войну. С собой. С прошлым. С масками.       Собака лизнула её в руку. Катя улыбнулась и вышла.       Павильон, где снимали «Импровизацию», встретил её запахом краски, света и пота. За кулисами царила привычная суета: ассистенты с гарнитурами в ушах бегали с планшетами, костюмеры развешивали одежду, операторы проверяли камеры.       Катя шла по коридору, и вну у неё всё дрожало. Она не боялась камер — к ним она привыкла. Она боялась другого — быть собой. Без сценария, без маски, без защиты.       — Катя!       Она обернулась. К ней шли ребята — Арсений Попов, Дмий Позов, Сергей Матвиенко, Антон Шастун. Они улыбались, обнимали её, шутили, вспоминали старые времена. Катя чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает. С ними было легко. С ними не нужно было играть.       — Кать, ты как-то… изменилась, — сказал Арсений Попов, когда они остались вдвоём в коридоре.       — Похудела? — усмехнулась Катя.       — Нет, — он покачал головой. — Ты стала серьёзнее. Как будто… как будто вну у тебя что-то сломалось.       Катя замолчала. Смотрела на него, и в глазах стояли слёзы, которые она не хотела показывать.       — Может быть, сломалось, — тихо сказала она. — А может быть, наоборот — начало чиниться.       Попов посмотрел на неё внимательно.       — Мы сегодня подстрахуем. Не парься. Просто будь собой.       — Я попробую, — ответила Катя.       Она пошла в гримёрку, села перед зеркалом. Наташа уже ждала.       — Сегодня почти ничего, — сказала Катя. — Только лёгкий тон и тушь. Воля просил без масок.       Наташа кивнула, но Катя видела в её глазах удивление. Визажист привыкла, что Катя всегда выходит на сцену с полным боевым раскрасом — идеальная кожа, идеальные глаза, идеальные губы. А сегодня…       — Ты уверена? — осторожно спросила Наташа.       — Уверена.       Наташа вздохнула и взялась за кисти. Через пятнадцать минут Катя посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела женщина — с минимумом косметики, с чуть заметными синяками под глазами, с тонкими губами, с живым, испуганным взглядом.       — Это я, — сказала она вслух. — Настоящая.       И ей стало страшно.       Свет софитов ударил в лицо, ослепил на секунду. Катя вышла на сцену, и зрители зааплодировали. Кто-то крикнул: «Варнава!». Она улыбнулась, помахала рукой. Вну — странное спокойствие. Не то, которое бывает перед выходом, когда знаешь текст и можешь рассчитать каждую реакцию. Другое. Спокойствие человека, который решил: «Будь что будет».       Воля представил её:       — Сегодня у нас особый гость. Человек, который знает о юморе всё. Человек, который может рассмешить любого. Встречайте — Екатерина Варнава!       Зал взорвался аплодисментами. Катя вышла в центр сцены, встала под свет. Ребята из «Импровизации» стояли рядом — Арсений, Дима, Сергей, Антон. Они улыбались, подбадривали.       Первый раунд прошёл легко. Кате дали тему, и она, не думая, выдала шутку — ту самую, из старых времён, из КВН, из того времени, когда она не боялась быть смешной. Зал засмеялся. Ребята зааплодировали. Катя почувствовала, как вну что-то оттаивает.       Второй раунд был сложнее. Импровизаторы начали подключаться, и Кате пришлось реагировать на их ходы, подхватывать, развивать, не терять нить. Сначала было тяжело — она слишком много думала, слишком много контролировала. Но потом, где-то на середине раунда, она поймала ту самую волну.       Она перестала думать. Перестала контролировать. Перестала бояться. Она просто говорила — то, что приходило в голову, то, что рождалось здесь и сейчас. И это было… это было похоже на чудо. Как будто она снова стала собой. Той Катей, которая не боялась быть смешной. Той Катей, которая не пряталась за маской. Той Катей, которая просто жила.       Зал смеялся. Ребята подхватывали, развивали, и это была настоящая игра — живая, искренняя, без фальши. Катя чувствовала, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы лица, как она улыбается — не той дежурной улыбкой ведущей, а своей, настоящей, которой не улыбалась уже много лет.       В перерыве между раундами она отошла в сторону, выпила воды. Руки дрожали, но это была хорошая дрожь — дрожь живого человека, который только что сделал то, чего боялся, и понял, что может.       — Катя, ты молодец, — сказал Воля, подходя к ней. — Я не ожидал… это было сильно.       — Я сама не ожидала, — призналась она. — Я думала, что разучилась.       — Разучилась? — он усмехнулся. — Ты врёшь себе, Катя. Ты не разучилась. Ты просто забыла. А сегодня вспомнила.       Она хотела ответить, но в этот момент свет в зале изменился. Ведущий объявил третий раунд. Катя поставила бутылку, поправила микрофон и вышла на сцену.       Она вышла в центр, и свет ударил в лицо. На секунду зал исчез — осталась только она, камеры и этот странный, напряжённый момент перед началом.       Воля объявил тему:       — Третий раунд. «Признание». У вас есть минута, чтобы признаться в чём-то, что вы никогда не говорили вслух.       Катя замерла. Признание? Сейчас? Перед камерами? Перед залом?       Она посмотрела в зал — и вдруг увидела.       В четвёртом ряду, рядом с Николаем Басковым, сидел ОН.       Филипп Киркоров.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Катя почувствовала, как кровь отливает от лица, как холодеют руки, как пересыхает во рту. Он здесь. Он пришёл. Почему? Зачем? Пять месяцев молчания — и вдруг он здесь.       Она потеряла нить. Секунда — вечность для импровизации — прошла в тишине. Зал замер. Ребята переглянулись. Арсений Попов шагнул вперёд, чтобы подхватить, но Катя подняла руку — не надо. Я сама.       Она сделала глубокий вдох. Посмотрела в зал. Не на Филиппа — она не могла смотреть на него, не могла позволить себе этой слабости. Она смотрела на темноту, на свет, на камеры. На всё и ни на что.       И начала говорить.       — Знаете, я всю жизнь играю, — сказала она, и голос её звучал тихо, но в зале было слышно каждое слово. — Сначала я играла в школе, чтобы меня не били. Потом я играла в КВН, чтобы меня заметили. Потом я играла в «Comedy Woman», чтобы меня любили. Я так привыкла играть, что забыла, кто я на самом деле.       Зал затих. Катя чувствовала, как в груди что-то поднимается, что-то, что она держала взаперти много лет. Она не могла остановиться. Она не хотела останавливаться.       — Я думала, что если сниму маску, то увижу пустоту. Что там ничего нет. Что я — это просто набор ролей, которые мне выдали. Но недавно я поняла…       Она замолчала. Слова застряли в горле. Она смотрела в зал и видела только его — Филиппа, который снял очки и смотрел на неё в упор. В его глазах было что-то — не жалость, не удивление, не любопытство. Узнавание. Тот самый взгляд, который она помнила два года. Взгляд человека, который тоже не спит по ночам. Который тоже ищет что-то, чего не может найти. Который тоже боится.       Она сделала вдох.       — Я поняла, что пустота — это не отсутствие. Это место, куда можно что-то положить. Это пространство для чего-то нового. И я хочу перестать играть. Я хочу быть собой. Даже если это страшно. Даже если это больно. Даже если за это придётся заплатить всем, что у меня есть.       В зале было тихо. Катя стояла под светом, и по её лицу текли слёзы. Она не вытирала их. Она не пряталась.       — Я хочу быть собой, — повторила она. — Настоящей. Живой. Даже если это значит — быть несовершенной. Даже если это значит — быть смешной не в шутку, а всерьёз. Даже если это значит — признать, что я… что я боюсь. Что я одна. Что я жду.       Она замолчала. Зал взорвался овацией. Люди вставали, аплодировали, кто-то вытирал глаза. Катя стояла, смотрела на них и не могла поверить, что это произошло. Что она сказала это. Вслух. Перед камерами. Без сценария, без маски, без защиты.       Она посмотрела в четвёртый ряд. Филипп сидел, не аплодируя. Он просто смотрел на неё — и в его глазах было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Не жалость. Не восхищение. Не удивление. Что-то другое. Что-то, что она боялась назвать.       Съёмка закончилась. Катя ушла за кулисы, дрожащими руками открыла бутылку воды. Вну всё кипело — адреналин, страх, надежда. Она только что сказала то, что прятала годами. Она обнажилась перед камерами, перед зрителями, перед ним.       — Катя, это было сильно, — к ней подошёл Воля, хлопнул по плечу. — Я не ожидал. Честно.       — Я сама не ожидала, — ответила она, пытаясь улыбнуться.       — Это называется «быть собой», — Воля посмотрел на неё серьёзно. — Попробуй, может, понравится.       Он ушёл, а Катя осталась в коридоре одна. Она стояла, прислонившись к стене, и пыталась унять дрожь в руках. В голове крутилась одна мысль: «Он здесь. Он видел. Что теперь?».       Она услышала шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то шёл по коридору, и Катя знала, кто это. Она чувствовала его присутствие ещё до того, как он вышел из-за угла.       Филипп.       Он шёл без свиты, без охраны, без очков. Один. В простой одежде — тёмные джинсы, светлая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Волосы слегка растрёпаны, лицо бледное, под глазами тени. Он выглядел так же, как тогда, на Паарших — уставшим, постаревшим, но живым.       Он остановился в двух шагах от неё. Они смотрели друг на друга. Тишина. Долгая, тяжелая, наполненная тремя месяцами молчания.       Первым заговорил Филипп:       — Катя.       Голос тихий, хриплый. Она не слышала его месяца.       — Вы здесь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Зачем?       Он сделал шаг вперёд.       — Я был на каждой твоей съёмке за последние пять месяцев. Каждой. Ты не знала. Я сидел в зале, в гримёрках, за кулисами. Я смотрел на тебя и не мог подойти.       Катя смотрела на него, не веря.       — Почему?       — Потому что боялся, — его голос дрогнул. — Боялся, что ты откажешь. Боялся, что я тебе всё приснилось. Боялся, что ты посмошь на меня и увидишь не того человека со скамейки, а Киркорова. А я… я не хочу быть Киркоровым, когда я с тобой.       Она молчала. Смотрела на него — на его лицо, постаревшее за месяца, на седину, которую он не закрасил, на глаза, в которых стояла такая же боль, как у неё. И вну что-то таяло. Лёд, который она так долго носила в груди, начинал трещать.       — Пять месяцев, Филипп, — сказала она тихо. — Пять месяцев я ждала. Я думала, что ты забыл. Что для тебя это была просто встреча, один эпизод из тысячи. Я почти…       Она замолчала, не договорив. Он сделал ещё шаг.       — Что «почти»?       Катя смотрела на него. В глазах — слёзы, которые она не вытирала.       — Я почти перестала ждать.       Филипп закрыл глаза. Молчал. Потом, медленно, открыл их.       — Прости, — сказал он. — Я не умею… я не знаю, как это делается. Я не знаю, как быть с тобой. Но я хочу научиться. Если ты позволишь.       Катя смотрела на него долго. Потом протянула руку — ту самую, которую он держал на Паарших месяца назад. Её пальцы были холодными. Его — горячими.       — Научись, — сказала она.       Он взял её руку. Сжал. Не отпускал.       Они стояли в пустом коридоре, держась за руки, и смотрели друг на друга. месяца молчания, месяца боли, месяца ожидания — всё это сжалось в один момент, в одно прикосновение, в один взгляд.       — Я хочу всё рассказать, — сказал Филипп. — Про детей, про работу, про бессонницу, про то, как я боялся. Всё. Если ты готова слушать.       Катя покачала головой.       — Не сегодня. Сегодня я хочу просто… быть здесь. С тобой. Без масок.       Он улыбнулся — впервые за месяца.       — Без масок, — повторил он.       Они вышли из павильона вместе. Ночь. Летняя Москва дышала жарой и пылью, но Кате казалось, что воздух стал чище, легче, прозрачнее. Они шли по пустой улице, не держась за руки, но рядом — так близко, как не были месяца.       — Я хотел позвонить, — сказал Филипп, когда они свернули на набережную. — Каждый день. Каждую ночь. Я открывал переписку, набирал слова и стирал.       — Почему?       — Потому что не знал, что сказать. «Как ты?», «Как дела?», «Давай встретимся» — это было так… пусто. Так не про то. А я не умею говорить о главном. Я умею петь, умею играть, умею быть королём. А говорить о том, что… что ты — единственная, о ком я думаю каждую ночь… я не умею.       Катя слушала, и вну у неё всё переворачивалось. Пять месяцев она думала, что он забыл. Пять месяцев она убеждала себя, что для него эта встреча ничего не значила. А он… он тоже ждал. Тоже боялся. Тоже не умел.       — Я тоже не умею, — сказала она тихо. — Я не умею быть той, кто звонит первой. Я не умею просить. Я не умею говорить «мне страшно», «я одна», «мне нужен ты». Я всю жизнь играю сильную, независимую, весёлую. И так вжилась в роль, что забыла, как это — быть настоящей.       Они остановились у парапета набережной. Внизу текла Москва-река — чёрная, маслянистая, но живая. Где-то на другом берегу горели огни.       — Сегодня я увидел тебя настоящую, — сказал Филипп, глядя на воду. — На сцене. Когда ты говорила про маски, про пустоту, про то, что хочешь быть собой. Я смотрел и думал: «Вот она. Та, которую я искал два года. Не Варнава. Не звезда. Не маска. Просто Катя». И я понял, что если сейчас не подойду — то потеряю тебя навсегда.       Она повернулась к нему.       — А если бы я не пришла сегодня? Если бы отказалась от съёмок? Если бы не вышла на сцену?       — Я бы всё равно пришёл, — ответил он. — Рано или поздно. Я бы нашёл способ. Я бы… я бы не смог больше молчать.       Катя смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. Не те, горькие, которые она выплакивала по ночам. Другие. Светлые.       — Ты не исчезнешь снова? — спросила она.       — Не исчезну.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Он взял её за руку. Её пальцы были тёплыми. Его — такими же.       Они стояли у реки, держась за руки, и смотрели на ночной город. Москва дышала, жила, пульсировала. А в ней, в Кате, тоже зарождалась жизнь. Страх и надежда смешались в тугой комок где-то в груди, но это был уже не тот ледяной ком пустоты, который душил её месяца. Это было что-то живое. Что-то, что могло вырасти во что-то большое.       — Филипп, — сказала Катя. — Я не знаю, что будет дальше. Я не умею строить отношения. Я не умею доверять. Я боюсь.       — Я тоже, — ответил он. — Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.       — А если не получится? Если мы просто два актёра, которые не могут выйти из образа?       — Тогда мы хотя бы попробовали, — он сжал её руку. — Это больше, чем месяца молчания.       Она кивнула. Медленно, неуверенно. Но кивнула.       

***

      Катя вошла в квартиру. Биркин бежал к ней, радостно виляя хвостом, прыгал на ноги, скулил.       — Ну что, малыш? — Катя опустилась на колени, обняла собаку. — Я, кажется, не всё испортила.       Биркин лизнул её в щёку. Катя засмеялась — тихо, счастливо.       Она села на пол, прислонилась спиной к дивану, достала телефон. Открыла переписку с Филиппом. Последнее сообщение — его — висело на экране: «Доброй ночи, Катя. До скорого». Пять месяцев назад.       Она написала:       «Спасибо, что пришёл».       Ответ пришёл через секунду:       «Спасибо, что позволила остаться. Доброй ночи, Катя».       Она смотрела на экран, улыбаясь. Потом на Биркина, который устроился у неё на коленях. Потом на засохшую мимозу, которая всё ещё висела на зеркале — сухая, ломкая, но не сломленная.       — Ну что, Биркин? — сказала она, гладя собаку. — Кажется, наша история только начинается.       Она улыбнулась — впервые за пять месяцев по-настоящему.       За окном занимался рассвет. Москва просыпалась, наполняясь звуками, светом, жизнью. Где-то в этом городе спал он — человек, который ждал её месяца, как она ждала его. Человек, который боялся так же, как она. Человек, который тоже не умел быть собой — но хотел научиться.       Катя смотрела на розовеющее небо и думала о том, что жизнь, возможно, ещё не кончена. Что есть ради кого просыпаться по утрам. Что есть кому дарить цветы. Что есть кому подавать руку.       Она взяла телефон, открыла календарь. Завтра — съёмки. Через неделю — новая встреча с Филиппом. Жизнь продолжалась. Настоящая, живая, без масок.       Биркин заворочался на коленях, зевнул, устроился поудобнее. Катя погладила его по тёплой, пахнущей пылью и травой шерсти.       — Мы справимся, малыш, — прошептала она. — Мы обязательно справимся.       И улыбнулась наступающему дню.