🥀Глава 6. Их чувства.

Темнота. Вокруг одна темнота. Лу просыпается, и в нос сразу ударяет запах лекарств, капельницы да и в целом больницы. Глаза не желают разлепляться, а тело приходится ватным, не способным сделать какое-либо движение. Но после приложенных некоторых усилий тяжелые веки все-таки слушаются. Но ее опять встречает темнота. Она чувствует мягкую ткань повязки на коже. В палате никого кроме ее самой не находится, а из неодушевленного только пищал с долгим периодом медицинского прибора, следящим за пульсом. Пытается пошевелить пальцам — выходит плохо. Лу не сразу ощущает на указательных пальцах датчики пульсоксиметры. Конечности будто бы онемели и это вызывает недоумение. Псионичка приподнимает левую руку, кровь приливает к самим фалангам… и рука падает в секунду обратно на кровать. Резкая боль в плече поразила тело Приорессы, тихо проскулившей от нее. Она повторяет — получается с болью, но Лу стягивает чуть повязку вниз Пелена перед Лу сходит не так быстро… Проморгавшись медленно, псионичка обводит осторожно взглядом помещение. Ничего примечательного, кроме чрезмерной белизны, из-за которой Лу вмиг жмурится: белый цвет отражает солнечный свет и слепит по еще не восстановившимся глазам. Сейчас как никогда ее радовало одиночество. Никто не видел ее в таком нелучшем состоянии… кажется, позорном, слабом… нормальном. Конечно Лу не доводилось раньше получать какие-то серьезны травмы, после которых она лежала немощная в больнице. В интернате ее латал Йонас, после хилеры, приглашенные Викарием, а втайне и вовсе самостоятельно мазями пользовалась. Насчет травм. Лу отчетливо помнила вчерашний день? позавчерашний? сколько она вообще уже лежит в здесь? Напрягая ум, псионичка попыталась вспомнить во всех красках показ, закончившимся полной катастрофой. После того как ее представил оратор, как приму и почетную гостью и участницу грандиозного вечера, Лу вышла на сцену так, как это делали девушки, прошедшие по подиуму до нее, и так, как говорил Иво. Она оставила ему в знак благодарности улыбку и, позволяя себе чуток больше, сохранила ее и на своем выходе, только более открытую — а чего мелочиться на эмоциях? Приоресса пусть и глава Инквизиции и напрямую связана с деятельностью сотрудников Корпуса Содействия несла в себе и другие роли, например, являлась девушкой. Влюбленной. Ее чувства дают ей силы и эмоции. Она не против ими поделиться, показывая не серость и мрачность верхушки Нью-Пари, а доброжелательность, готовность идти навстречу. Зал зрителей находился в первые несколько секунд под шоком, а потом вкусил все прелести, и последовали восторженные возгласы, и увеличились вспышки камер репортеров. Изюминкой вечера стало платье, созданное в одном экземпляре руками Иво Мартэнса — дизайнера, что как раз таки и прославился кропотливыми рукодельными работами. Задумка, заготовка, исполение — все лежало на его плечах. Наряд был создан специально а) для пополнения дизайнов, б) для Лу, в) для самого показа. Да, он соврет, если скажет, что оно было сделано просто так или же на продажу, аукцион… Нет, его достойна одна персона — Приоресса Инквизиции Единства Лу Рид. Та, что покорила, вероятно, не одно сердце. Та, кому принадлежало сердце Иво. Говоря о самом дизайне, он представлял женственность, почти воинственность. Яркий красный, благородный, по первой ассоциации — кровавый. Удобный, подчеркивающий нужное, не сковывающий движения. Спереди находились классические вырезы: V-образный, глубокий, не широкий; на юбке с левой стороны на бедре; на талии целых два выреза, закрытыми мелкой сеткой, ленточных асимметричных, один из которых показывал пупок. По краям полоски ювелирных камней. Плечи укрывались наполовину кружевным и украшенным бесчисленным количеством блесток и страз болеро. Обувь подобрана более чем подходящая — не совсем обычные лодочки; украшены по всей поверхности красными стразами. Одним словом, великолепие и, однозначно, одна из лучших работ, созданная Иво Мартэнсом. Одна половина волос элегантно уложена небольшими волнами, другая — распущена и локонами спускалась по плечам. Макияж был столь ярок, ослепителен, что каждый, кажется, упал бы замертво от красоты Лу. Если возникает вопрос — какого Единого Приоресса посмела нарушить «обет» ношения черной формы на пожизненное? Ответ будет прост, банален, для кого-то неприемлемым, но революционным. Да, означает это, что пора менять устоявшиеся порядки. Да и, по правде говоря, грех это женщине не наряжаться! И Лу, развернувшись на подиуме, уже шла к кулисам. Но неожиданно перед ней, всего в нескольких метрах, взрывается пол. Затем позади и слева со стены помещения, справа и сверху — самая гигантская люстра, созданная со вкусом знающего толк в красоте и эстетике ювелира из огромного количества стекла, и маленьких вкраплений бриллиантов, падает прямо на псионичку. Ошарашенная, она все равно пытается быстро реагировать и с помощью вектора отправляет бывший источник освещения в стену, где не было людей. Вокруг крики, мольбы о помощи. Платье напрочь испорчено, казалось, Лу стоит уже голая, но было все равно. Она предприняла все возможное, чтобы помочь всем, кто был жив. Выбила окна и двери, истратив все силы. Почувствовала бессилие, кровь на щеках, красную пелену на глазах и острую боль. Ее ступень пси была очень слабой, четвертой. Никто не занимался тренировками пси-способностей, да и они не особо были нужны ранее… Осевшая на пол и наглотавшаяся пепла, гари и дыма сознание и вовсе покинуло Лу. Лу также помнила чей-то смутно знакомый голос, звавший ее. И еле чувствовала чьи-то сильные руки, несшие ее куда-то. Однако она была уверена, что это был не чужой ей человек, родной. Может, Йонас…? Откуда ему взяться? Иво? Остался ли он цел? Лу была бы рада увидеть дизайнера сейчас, удовлетвориться, что он жив и здоров… В дверь стучат, и то выводит ее из потока воспоминаний и мыслей. — Войдите. В палату заходит Кей. Лу щурится, когда смотрит на него. Он чувствует, что свет ей доставляет дискомфорт, потому для начала спешит задвинуть шторы и перекрыть свет, погружая палату в легкую темноту. Затем, он садится рядом с кроватью девушки и берет ее за протянутую ею руку, слегка поглаживая. Он ощущает все эмоции, бушующие в Лу, но не может не спросить мучавший его вопрос: — Как ты себя чувствуешь? Лу долго смотрит другу в глаза. Думает, сказать правду или соврать… второе может подорвать их взаимоотношения — Кей не любит ложь да и чувствует ее за километр. Рискованно, больно… Нельзя так, думает она. Он и так все знает… — Паршиво. Она не скрывает. Действительно это ее состояние. Лу отворачивается и молчит. Не знает, что ей еще сказать. Внезапное тепло расплывается по телу. Приходит понимание… — Ты не обязан этого делать, Кей… Он отвечает быстро, поддерживающе улыбается, глаза искрятся. Да, он забрал часть ее эмоций, не дающих душевного покоя, поглотил в себя. Лу стало значительно легче: она благодарно улыбнулась ему, хотя не стоило — псионик абсолютно все знал. — Я хочу помочь тебе. Отдыхай, Лу… И он оставляет ее, проваливающуюся в сон. Нужный сон. Темнота снов поглотила все вокруг. Лу не слышит ничего. ___ Тем временем автомобиль останавливается у входа в больницу, в которой лежала Приоресса. Из салона выходит Викарий. По нему и не скажешь, что недавно сохранял постельный режим и что у него смертельная болезнь. Он идет, не хромая, уверенно. Регистратура и коридоры преодолеваются быстро, и вот Жан-Франсуа, уже находясь почти рядом с палатой Лу, наталкивается на виновника — в его глазах — того, где новоиспеченная Приоресса находится. Он жив? Почему?! Это Мартэнс должен был пострадать! Эмоции с удивления сменяются на гневные. Он держит себя в руках, старается, подходит угрожающим шагом к Мартэнсу. Тот сидит возле приемной, сгорбившись и сцепив пальцы на переносице. Дизайнер ждет момента, когда ему разрешат зайти к Лу. Он очень волнуется и не находит себе места. А обращает внимание на Викария, когда Жан-Франсуа нависает над ним камнем и тихо шипит: — Ради Единого, что ты здесь делаешь! Иво берет себя в руки и поднимается, вставая напротив Жана-Франсуа: — Викарий, прошу… Но его перебивают вскриком, резко перешедшем в шепот: — Не смей! Не смей меня ни о чем просить после случившегося! Иво держит лицо. Слегка хмурые брови и тяжелый взгляд приобретают удаленность. — Я… — только пытается сказать мужчина. — Закройте свой рот, месье Мартен. Мадемуазель Лу… Викарий обреченно кажется качает головой. Гнев в нем не утихает. Церковник входит в палату Лу, заполненной темнотой, лишь выглядывал маленький луч солнца из-за неплотно задвинутых штор. Лу просыпается от ощущения, что кто-то находится в комнате помимо нее. И не ошибается. Переводит взгляд на визитера и в глубине души закрадывается чувство ненависти, которую псионичка старается скрыть. Старик поспешно подходит к больничной койке. По его лицу видно насколько он обеспокоен ее состоянием. Впрочем, не только лицом… — Викарий… — конечно она была и удивлена его приходу. Все-таки был болен. По крайней мере несколько дней тому назад. — Лу, девочка моя, что он с тобой сделал…! Не трудно догадаться, о ком он говорит. Будь в другом окружении, закатила бы глаза. — Я в порядке. — Ц-ц-ц, — укоризненно произносит он, — мне сказали у тебя ожоги. Ожоги? Она не знала, что получила такую травму… ей никто не говорил. В таком случае объяснимо, что она до сих пор не могла встать. Жан-Франсуа присаживается рядом, берет руку Лу в свою морщинистую и крестится, бормоча какую-то молитву. Может, проклятье. Когда он заканчивает, Лу, заметно поникшая, потерянно шепчет: — Я… я не знала… — Лучшие хилеры выполнили свою работу. Вера в Единого и только она поможет тебе восстановиться более глубоко, ты помнишь. Лу не отвечает. Она вообще не может ни пошевелиться, ни слова сказать более. Однако, несколько вопросов все же мучают ее. — Викарий, расскажите, будьте добры, как люди… что были в Доме Мод Мартэнс? Много пострадавших? — Ох, Лу… — Жан-Франсуа качает головой, будто бы не совсем довольный порывом любопытства подопечной, но сжалился, — жертвы есть и их достаточно. При всем этом, число выбравшихся намного превышает. Тебе не стоит беспокоиться о них так, они — никто. А этот дизайнер поплатиться за то, что подверг тебя опасности! Казнью за покушение Приорессы! — он взмахнул резко рукой и сразу же успокоился, — Ты только вступила на эту должность, девочка… Они никто… Обычные люди, просто посетившие показ. Люди, оказавшиеся не в то время, не в том месте. Жертвы обстоятельств. Лу бесит, что Жан-Франсуа ставит себя выше других. Он эгоистичен, несмотря на образ того, как печется о ней. Аж воротит… — У меня просьба. Первая и последняя. Не ищите в числе виноватых Иво — он ту не причем. Я ему доверяю. Ее ледяной взгляд смотрит твердо на церковника. Она уверена в своих словах, а он — заблуждается. — Я тебя услышал. Что ж… Помню, учил тебя взаимному доверию: я тебе, ты — мне. Я знаю тебя и думаю, ты сделаешь правильный выбор. — Не сомневайтесь… Оскорбленный, Викарий покидает палату. Вместе со своим водителем направляется к лифту, бросая на Мартэнса убийственный взгляд. Это не конец. Приближаясь к машине, Жан-Франсуа спешит скрыться в ней. Он сдерживал позывы кашля как мог и, как только уединился, достал платок, выплевывая на него маленький сгусток крови, вмиг пачкая белую ткань. Время его подходит к концу. Как только дверь в палату закрывается, Лу облегченно вздыхает. Сначала размеренно дышит, потом порывистее. Тело вздрагивает. Девушка дышит тяжело, глубоко, будто бы не может дышать. Пытается глотать воздух. Понемногу дыхание восстанавливается. Лу чувствует что-то мокрое, стекающее по виску. Слеза. Она начинает тихо плакать, чтобы никого не привлечь в коридоре. Капли одна за другой. Маленькие, жгучие и ненавистные ручейки. Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в кожу рук. Боли от этого она не чувствует. Ей очень плохо. Она вспоминает слова Викария об ожогах. Ногами пошевелить не может. Все еще не может… Лу старается привстать, шмыгая носом. Получается сначала плохо, затем лучше. Удерживая равновесие на одном локте, свободной рукой тянется к одеялу, откидывая его, и глаза расширяются в неверии. — Не может быть… Красные, ужасные ожоги «красовались» на ее ногах. Волдырей не было, что не могло не радовать, но она задумалась. «Что если хилер один вытянул более некрасивую картину на себя, а мне досталось это? А с этим будут что-то делать?» Слез уже не было. Осознание стукнуло в голову довольно быстро. Лу обессилено валится на спину. Еще никогда она не чувствовала себя так слабо, паршиво… Сил тоже уже не оставалось. Ей очень хочется избавиться от одиночества, заполнившего палату. И ее молитвы были услышаны. Пришла медсестра, проверившая состояние Приорессы, работу прибором и принесшая с собой каталку с пищей. Время перевалилось далеко за обед, но и до ужина оставалось много. Однако миловидная девушка настояла, переубедив ранее противящуюся Лу съесть хотя бы половину. После Лу вкололи необходимые лекарства и рекомендовали отдохнуть. Приоресса благодарно кивнула, искренне понимая. Но медсестра, уже хотевшая выйти, как будто вспомнила что-то и произнесла, чуть-чуть похихивая: — Мадемуазель Приоресса, тут… месье один ждал вашего пробуждения, хотел войти много раз, настаивал увидеть вас, но понимаете… был отдан приказ никого к вам из посторонних не пускать, Викарий только и… Лу заинтересованно поднимает бровь, затем улыбается: — Где этот месье? Медсестра ойкает и продолжает: — После того, как Викарий покинул больницу, главврач рекомендовал месье вернуться к себе. Он привлекал внимание лишних глаз… Он у себя, мадемуазель, вероятно, отдыхает. Желаете его видеть? Лу резко меняет улыбку на серьезность. Думает, что выглядела весьма глупо… Отмахивается: — Нет-нет! Пусть… передайте ему, будьте добры, что я в порядке. На этом все, не беспокойте меня, пожалуйста. — Конечно-конечно! Поправляйтесь! Лу не стала беспокоить Иво. Просто не хотела, чтобы он видел ее сейчас такой уязвимой. Хватило Викария. И еще она заботится о Мартэнсе, пусть отдыхает. Встретятся позже. Ей лишь придется на неопределенное время погрузиться в себя и насладится одиночеством. Пытается вспомнить, приходил ли Йонас. Она уверена, что он знает о случившемся, но в недоумении, что он и слова ей не сказал. Да, мир не вертится вокруг ее одной. А потом думает, что либо он излишне не мелькает перед глазами, держит дистанцию, либо с Викарием, который, черт бы его побрал, явился в больницу, когда сам чуть ли не был при смерти несколько дней тому назад, но пытается показать себя сильным и способным преодолеть недуг. После долгих размышлений, которыми Лу и питается весь день, чтобы его скоротать, кто-то стучит в дверь, а затем в палату к псионичке заходит та же самая медсестра. В ее руках Лу замечает сразу просто больших размеров букет цветов. — Ох, прошу прощения за беспокойство, к вам великолепная доставка драгоценнейших пионов. Лу заинтересованно сглатывает подступившую слюну и проводит девушку взглядом. Та хочет поставить букет в вазу под габариты подарка на прикроватную тумбу, но псионичка спешит ее остановить. — Я могу просить многого, но не переставите их ближе к солнцу, они нуждаются в свете, а с этой стороны его мало. Я, к сожалению, еще нем могу встать на ноги. Девушка вежливо улыбается и начинает хлопотать, перед этим, по просьбе Лу, дав ей букет в руки. Лу с наслаждением утыкается в цветы и улавливает нотки лесных ягод, меда и совсем немного ванили. Сочетание запахов ей безумно нравится, потому она не прочь ощущать его в палате. Так Лу натыкается и на маленькую записку, достаточно глубоко засунутую, она успевает ее вытащить до момента, пока медсестра не заканчивает с благоустройством уголка. Шторы стали приоткрытыми специально для прекрасных вишневых пионов, сразу же приобретшими блеск при дневном свете. Когда девушка покидает Лу, псионичка открывает маленькую открытку и сразу же широко улыбается, редко закусывая нижнюю губу. «Я вызывал настолько жалкий вид у дверей в твою палату, что был выгнан в свою. Люди не знают, что любовь делает с людьми. Схожу с ума, не видя тебя здоровую или бледную… любую. И крайне завидую пионам, имеющим возможность видеть тебя. Скоро встретимся, Приоресса моего сердца». «С нетерпением жду этого момента, Иво», — произносит мысленно Лу. Она вспоминает об ожогах и откидывает одеяло, потупив взгляд на ногах. Следующая процедура с хилером и, вероятно, последняя будет завтрашним утром. Отлеживаться в больнице несомненно хорошо, но Лу только недавно вступила в должность Приорессы. После предыдущего Приора остались незаконченные дела, которые необходимо в геометрической прогрессии, в темпе вальса разгребать. Например, три полуметровых стопки бумаг и папок — документов — все еще лежащих на ее рабочем столе и ждущих подписей: «отклонено», «одобрено», «публичная казнь», «вивисекция» — то самое «общественное благо» и, по словам Викария, обязанность псионика (если приговор был про носителя пси-гена) — «каторга» с отдельным учетом времени или вовсе «расследовать», что давало человеку хоть и маленькую, но надежду на свободу. Лу, конечно, была не в восторге от подписывания бумаг, решающих судьбы людей, однако пока что поделать что-то с этим не могла. Из-за помощи Кея и лекарств Лу боли не чувствует. Морально она лишь в предвкушении встречи с полюбившимся дизайнером, физически вовсе будто парализована. Она не боится: либо побочка, либо все пройдет. Иного быть не может. И время стремительно приближается к ночи. Больше никто Лу не навещал, что совсем немного озадачило Лу. «Выходит, и Приоресса-то им не очень да сдалась, хм,» — продолжает монолог она с собой. Солнце стремительно исчезает за горизонтом, больше не питая своим теплом бутоны пионов. Лу внимательно вглядывается в них и подмечает, что без солнечного света цветы уже немного будто бы подвяли, лепестки слегка свернулись, тесно прилегая друг к дружке, чтобы защитить от недоброжелателей (насекомых) пестики и тычинки. Палата погружается в темноту. Лу все равно, свет ей ни к чему. Внезапно дверь открывается, впуская в комнату постороннего человека. Сердце от испуга чуть в пятки не ушло. Оно бешено бьется, или так кажется только Лу, закрывшей глаза сразу же и притворившейся спящей. Неизвесный передвигается по палате незаметно, тихо. Лу почувствовала перемены в воздухе: древесные нотки мускуса, теплые и такие приземленные. Она знает кто решил навестить ее. Она удивлена и восхищена. И заинтересована. Что будет дальше? Он уйдет? Останется? Чувствует ощутимый порыв ветра, созданного резким перемещением мужчины. Он садится рядом, слева от койки с лежащей на ней неподвижно Лу и мягко прикасается к близлежащей руке, вскоре обхватывая и держа в своей ладони, мягко поглаживая. Лу ощущает бабочек в животе. Она сдерживается, чтобы не обнять его и в порыве не поцеловать жадно, страстно, со всеми чувствами, бушующими в ней. Иво начинает говорить тихо, сначала с хрипотцой, от которой через несколько секунд не остается и следа. В тишине слышится почти бархатный голос, приятный на слух, отчего Лу кажется, что и заправду заснет под приятный мужской тембр. — Красавица спит, слежу за мирной картиной. Не смею нарушить ее глупой болтовней, Однако не могу не поделиться тем с ней, Что ей нравится, чувствую душой. Он говорит стихами, что Лу думает, что образ джентльмена ему действительно подходит. Ей действительно нравится, что он разговаривает с ней, не догадываясь даже о том, что она притворяется. Непроизвольно легкая улыбка появляется на ее губах, Иво не мог этого не заметить: — На устах играет мягкая улыбка, Слышу сбивчивое ее дыхание, Неровное, обманчивое, Была ль услышана моя мольба? Лу приоткрывает один глаз и сталкивается с добрым насмешливым взглядом Мартэнса. — Иво. Здравствуй? Рада тебя видеть целым и невредимым, — на последнем слове Иво немного поежился в сидении. Он смотрит на нее долго, взгляд все такой же теплый. Локтем облокачивается на койку, держа в руке руку Лу, целует ее костяшки. — Доброй ночи, Лу. Я благодарен Единому, что ты жива. Жан-Франсуа… — Не будем о нем, — настаивает Лу, — Портит настроение моментально. Поговорим о чем-нибудь другом? — Я… прежде, чем провести время как тебе угодно, хотел бы выразить свое восхищение и благодарность тебе. — Иво… — непонимающе шепчет она. — Заслуга твоя, наш Воин, жертвующий собой ради всех. Ты доказательство этому, Лу Рид — Опора и меч, защита и щит. Помог всем Единый, в молитвах, бою. Ты Героиня. Никто не оспорит, а если попробует — сгинет. И раб твой Богу за любовь свою молит, Чтобы мой Воин цвел, не пал и любил, Чтобы наш Воин жил, дышал, не скорбел — парил, как птица, как нечто, светило земное… Лу слушает и не может оторваться от читающего стихотворение Иво. Она рассматривает его во мраке, кажется и не слышит, читает по шевелящимся полусухим губам… Густые брови при эмоциональных словах вздымаются, хмурятся, расслабляются. Иво не отводит взгляда от Лу, не может. Долго не видел ее лица — последний раз врач забрал ее из его рук и увезли на скорой. Он цепляется взглядом за каждую деталь: первая — голубые глаза, чей резкий взгляд убьет любого; чей мягкий, чистый взгляд окутает любовью, как и его обсидианы, бездны, в которых вся бесконечная любовь к Лу может без проблем поместиться, вторая — прямые брови с извилисто-мягким и изящным уголком, также показывающие внешнюю строгость, внутреннюю утонченность, аккуратность, третья — губы слегка пухлые и, по мнению Иво, приятные на ощупь и аппетитные на вкус, поцелуем от которых не насытишься никогда, всегда будет неимоверно мало, четвертая — нос, скулы, щеки — (не) и выпуклые части, дающие красивые черты лица, обычные и вместе с этим аристократичные, пятая — видная при каждом наряде родинка с правой стороны шеи, бесстыдно выглядывающая, пленяющая и жаждущая особого внимания, нежели простые прикосновения. Когда он заканчивает, Лу касается левой ладонью его лица, слегка подзывает к себе, сама тянется и целует Иво в уголок губ. — Это чудесно. Очень красиво. Спасибо тебе за все, Иво. Он сдержанно улыбается (лишь потому что не хочет кричать от радости, то есть показаться излишне эмоциональным). Они начинают разговаривать на различные темы, отдаленные от политики или больного прошлого. Иво поделился еще одним своим хобби — игрой на виолончели. Он сам ее выбрал, считая инструмент на струнах с низкой высотой душевнее, чем, например, скрипка, арфа или контрабас. — Родители хотели, чтобы я учился игре на фортепиано. — Почему не рояль? — интересуется псионичка. — Не люблю клавиши, — только и отвечает Иво, пожимая плечами. — Как все просто, — шутливо закатывает она глаза. Однако она делится и своей историей. — Вернее, она не моя. Когда я была еще в интернате, в моей социальной группе была девчонка, играющая на гитаре. Сама я не разбираюсь в ней, но игра была красивой. Вроде это была даже электрогитара, родители на день рождения подарили. Правда, если я правильно помню, местные хулиганы ее выкрали и сломали, а деньги никто не отдал да и разбираться не стали. Мы толпой преподали им урок. — Если хочешь, я сыграю тебе на… впрочем, выберешь сама. — Постой, а твой дом разве…? — последнее пропускает мимо ушей. — Это был кабинет, в котором я жил. И да, Лу, предусмотрительность никогда не помешает. Находится он недалеко от Инквизиции, — задавать вопрос, мол, почему так близко к Инквизиции, она не стала, ведь и так было понятно, что 1) дело в влиятельности родителей или 2) построенная карьера способствовала к месту жительства около силовых дознавательских структур Нью-Пари. «Бешеный трудоголик». Потом Иво поведал и о становлении себя как дизайнера. Бросил семинарию, пошел против родителей, начала с нуля и долгие годы работы над созданием своего Модного Дома… — Крэп, я совсем забыла спросить как ты? Как выбрался оттуда? — она выглядит чересчур волнующейся. Бровь Мартэнса поднимается в немом вопросе, требующем затем словесного: — «Крэп»? Лу ойкает и поясняет: — Чертыхание. Обычно произношу в мыслях, вырвалось, прости. Так что? Иво тихо смеется, вызывая улыбку у Лу: — Что? — Неважно, ангел мой. Главное, я здесь, — успокаивающе гладит по руке, — И ты в порядке. Лу это немного успокаивает. Они возобновляют разговоры, чтобы познакомиться друг другом поближе. И в конце концов засыпают. Иво, уместившись головой на бедре Лу, сжимая ее руку, и Лу, запустившей другую руку ему в волосы, делая уже дремлющему массаж, погружаясь в сон сама. Обоих последние мысли были: «Главное, что сейчас все хорошо». «Остальное неважно».