Глава 10. Ох, как же зря молился он не тем Богам.

Солнечный свет, обманчивый и яростный, впивался в глаза Карлайла, когда его подошва коснулась скользких, поросших водорослями и морской солью камней причала. Казалось, сама Италия, этот оплот искусства и жизни, пыталась ослепить его, пришельца из ночи, выжечь из него память о тех неделях, что он провёл в душной деревянной утробе корабля. Воздух там был спёртым, пропитанным страхом и едким запахом дезинфекции, маскирующим глубинные, тёмные запахи. Здесь же, на берегу, он был свеж, резок и невероятно сложен. Солёный бриз сбивал с ног, как удар перчаткой, но за ним угадывались иные ноты: смола сосен, сладковатый дымок далёких очагов и, главное, пьянящий, почти забытый аромат апельсиновых рощ, плывущий из долины. Аромат свободы, жизни, простых человеческих радостей — всего того, что он, добровольно или нет, оставил по ту сторону моря и своего собственного бессмертия. Он замер на мгновение, позволив лучам растопить ледяную плёнку, сковавшую его кожу. Это было похоже на прикосновение призрака — болезненное, но столь желанное воспоминание о том, каково это — быть живым. Не холодным хищником, прячущимся в тени, а существом из плоти и крови, чья душа отзывается на ласковое тепло дня. Дня, который он потерял для себя навсегда. Вольтерра. Она встретила его негостеприимно, но ярко, с вызовом, как насмешливая ухмылка судьбы над его вечным, добровольным затмением. В шаге от него, недвижимый и спокойный, будто невидимый щит, принимающий на себя весь этот шквал ощущений, стоял Аро. Его тёмный, дорогой плащ не шелохнулся. Он что-то тихо, почти ласково говорил Алессандро, жестом, полным собственничества, указывая на серые, суровые громады города, ярусами взбиравшегося по скале. Это был не просто город — это была его крепость, его логово, его сценическая площадка, и каждый камень в нём знал своего хозяина. Поодаль, создавая жутковатый контраст с разыгравшейся природной драмой, застыли Джейн и Алек. Их юные, прекрасные лица не выражали ровным счётом ничего, превратившись в маски абсолютного послушания, высеченные из самого белого каррарского мрамора. Ни любопытства, ни страха, ни удивления — лишь пустота, лишённая малейшей искорки собственной воли. Они были идеальными солдатами, орудиями в изящных руках своего повелителя. Но истинной силой, тихой и неоспоримой, была женщина, появившаяся рядом с Аро. Сульпиция. Её красота была того рода, что останавливает время, — холодная, отточенная, словно у античной камеи. Платье цвета старого вина облегало её статную фигуру, а взгляд, которым она на мгновение удостоила Карлайла, был стремительным и всевидящим. Она не произнесла ни слова, но её молчаливое присутствие было весомее любой речи. Оно напоминало, что власть в Вольтерре зиждется не только на грубой силе и страхе, но и на этой вечной, нерасторжимой связи, на союзе, пережившем века. Она была совестью, тенью и советником, и её одобрение или неодобрение, казалось, значило для Аро куда больше, чем он готов был показать. Всё в этой сцене было пронизано странным, почти идиллическим, но до предела напряжённым спокойствием — тем затишьем, что всегда предшествует настоящей драме. И тогда это случилось. Резкий, леденящий порыв ветра, рождённый не из-за горизонта, а словно из самой толщи скалы, из самых недр города, ударил им в спины. Он был не просто холодным — он был неестественным, слишком внезапным и целенаправленным, будто невидимый великан намеренно направил струю ледяного воздуха точно в эту группу на причале. Карлайл вздрогнул всем телом; его сверхчувствительные нервы, обострённые вампирским существованием, среагировали на эту аномалию раньше, чем сознание, послав в мозг оглушительный сигнал тревоги о грубейшем нарушении знакомых законов природы. Он инстинктивно поднял голову, и его взору открылось нечто, заставившее похолодеть душу. Всего за несколько секунд, потребовавшихся ему на один-единственный, застывший в горле вздох, ясное лазурное небо было сметено, словно грязной тряпкой. Свинцовые, тяжёлые тучи, чёрные, как адово жерло, выползли из ниоткуда, сомкнувшись над бухтой с ужасающей, неземной скоростью. Они не плыли — они рвались и клубились, как живые существа, поглощая солнце, окрашивая мир в грязные, унылые оттенки серой безысходности. Холодный, колючий дождь, больше похожий на град из иголок, тут же зашуршал по камням, плащам и коже, превращая яркое утро в зловещие сумерки, а хрупкую надежду — в тяжёлое, свинцовое предчувствие настоящей бури. Карлайл стоял, ошеломлённый, не в силах отвести взгляд от небесной круговерти, чувствуя, как капли дождя, словно крошечные ледяные кинжалы, впиваются в его и без того мёртвую кожу. Это была не просто перемена погоды, не каприз средиземноморского климата. Это было насилие. Демонстрация силы, превосходящей всё, что он, повидавший на своём веку многое, мог себе представить. Воздух трепетал от скрытой, чужеродной энергии, которую он не мог распознать, но которая заставляла его древние инстинкты хищника кричать об опасности, о вторжении в священные законы мироздания. — Погода в Вольтерре, мой дорогой Карлайл, обладает весьма… своенравным характером, — раздался спокойный, почти ленивый голос Аро, будто он комментировал не внезапно обрушившийся апокалипсис, а лёгкую летнюю морось. Карлайл с трудом оторвал взгляд от неба и перевёл его на главу Вольтури. Тот стоял как ни в чём не бывало, его лицо оставалось бесстрастной маской, но в глубине рубиновых глаз плавала крошечная, едва заметная искорка. Не удивления, нет, — скорее знакомого, привычного раздражения, как у хозяина, чья капризная, но ценная собака вновь нарушила заведённый порядок. Сульпиция же, напротив, слегка нахмурилась. Её тонкие, идеальные брови сошлись в едва заметной вертикальной складке. Её пронзительный взгляд был устремлён куда-то вверх, на зубчатые стены и башни города, будто она не просто смотрела, а искала, выслеживала невидимый источник этого непорядка, этого вызова их власти. — Как и некоторые её обитатели, — продолжил Аро, и его слова прозвучали как намёк, брошенный в пространство. — Полагаю, наша небольшая прогулка будет не столь приятной, как я надеялся. Жаль. Я хотел произвести на тебя лучшее первое впечатление. Повернувшись к Алессандро, он мгновенно сменил тон на деловой и отстранённый, отбрасывая лишние эмоции, как ненужный хлам. — Алессандро, — произнёс он, и дождь застучал по его капюшону, словно отбивая зловещий ритм его словам, — проводи мою дорогую жену, Джейн и Алека в замок. Проследи, чтобы всё было приготовлено к нашему возвращению. Я не намерен тратить время на мелочи из-за чьего-то… плохого настроения. Алессандро склонил голову в безмолвном повиновении. Его взгляд, тёмный и нечитаемый, на мгновение скользнул по Карлайлу, и в нём мелькнуло нечто неуловимое… Было ли это предостережение? Глухое сочувствие новичку, попавшему в жернова древней машины? Сульпиция, прежде чем развернуться, бросила на Аро быстрый, полный скрытого смысла взгляд — вопрос, упрёк, напоминание? Лишь лёгкий, почти невидимый кивок Аро в ответ, казалось, успокоил её. Она удалилась бесшумно; её платья не коснулась ни одна грязевая брызга, уводя за собой близнецов, чьи маскообразные лица не дрогнули ни на миг, несмотря на разыгравшуюся вокруг стихию. Аро снова повернулся к Карлайлу. Дождь уже стекал по его бледному, как отполированный мрамор, лицу, но не казался ему ни помехой, ни источником дискомфорта. Казалось, он был не просто существом из плоти и крови, а неотъемлемой частью этой грозовой бури, её повелителем и вдохновителем. — Что ж, Карлайл, непогода — плохая спутница, — сказал он, и в его голосе вновь зазвучали привычные нотки лёгкой, снисходительной насмешки и непоколебимого превосходства. — Но худшая из спутниц, поверь мне, — скука. Не позволим же чьему-то капризу лишить нас небольшой экскурсии. Позволь показать тебе город. Твой новый дом. Город, чьи стены отныне будут определять твои горизонты. Чей воздух ты будешь вдыхать. Чью тишину ты научишься слушать. С этими словами он тронулся с места, его тёмный силуэт, чёткий и неумолимый, вырисовывался на фоне разъярённого, почерневшего неба. Карлайл, промокший до нитки, с кожей, обожжённой неестественным холодом, и душой, исполненной мрачных предчувствий, сделал первый шаг, чтобы последовать за ним. Он чувствовал, как тяжёлые, ледяные капли дождя бьют ему в лицо, словно тысячи крошечных молоточков, отбивающих ритм его новой судьбы. Они были предвестниками грядущих бурь, куда более страшных, чем эта, — бурь интриг, власти и бесконечной, вечной ночи, в которую он ступил по своей воле. Каждый его шаг по мокрому, скользкому камню отдавался в душе глухим эхом надвигающегося заключения. Он был новичком в этом изощрённом мире древних хищников, и его первым, жестоким уроком стало осознание простой истины: здесь даже небо и ветер покорны воле тех, в чьи владения он навеки попал. Дождь усиливался, превращаясь из назойливой мороси в сплошную, ревущую стену воды, обрушившуюся на город с неистовой, почти личной яростью. Он заливал узкие, взбирающиеся вверх улочки, стекая по тёмным, почерневшим от времени стенам домов мутными, грязными ручьями и превращая булыжник под ногами в скользкую, опасную поверхность, где каждый неверный шаг смертного мог бы стать последним. Вольтерра, всего несколько минут назад встретившая их ослепительным солнечным сиянием, теперь пряталась, сжималась под этим неестественным ливнем, будто пыталась защитить свои древние секреты от нового, незваного гостя, приведённого самим Повелителем. Аро шёл впереди, его чёрный плащ, отталкивающий влагу, был единственным тёмным пятном, не впитывающим сырость, — островком абсолютной сухости и невозмутимости в этом всепоглощающем потопе. Его походка была уверенной, почти бесшумной, несмотря на мокрую, неровную каменную кладку; он не скользил, не спотыкался, словно был неразрывно связан с самой мостовой: его воля простиралась на каждый булыжник, каждую трещину в этом городе. Карлайл следовал за ним, чувствуя, как тяжёлая, промокшая насквозь ткань его собственного, куда более простого плаща отяжелела, прилипла к коже навязчиво и холодно, напоминая о саване. Вода затекала за воротник, но физический дискомфорт был ничто по сравнению с гнетущим, давящим чувством, сжимавшим его изнутри, ледяным комом в груди. Этот город, этот ливень — всё было пронизано чужой, неумолимой волей, которая демонстрировала свою мощь: сначала ослепительным солнцем, а теперь этим потопом. Словно говоря: «Я могу даровать свет, я могу низпослать тьму. Всё в моей власти. И твоя участь — лишь пылинка в моей ладони». — Вольтерра, — голос Аро прозвучал странно громко сквозь шум дождя, не требуя ответа, — как и наша природа, доктор, требует определённого… понимания. Они миновали очередную арку, и Аро указал рукой в перчатке на массивное, мрачное здание с узкими, похожими на бойницы окнами, из которых, казалось, сами стены взирали на них с немым укором. — Палаццо деи Приори. Дворец Приоров. Веками здесь, в этих стенах, вершили судьбы города. Сначала люди, их мелкие страсти, их сиюминутная власть… теперь… мы. Преемственность, как видишь, — он усмехнулся, — весьма занятная штука. Порядок сменяет порядок. Ничто не вечно под луной, кроме самой идеи власти. И тех, кто умеет её удерживать. Они прошли мимо, и Карлайл не просто увидел, а ощутил исходящую от здания тяжёлую, спящую мощь. Это была не просто архитектура — это была идея, воплощённая в камне, идея господства и контроля, которая лишь сменила вывеску, но не суть. Власть. Именно ею, как понял Карлайл, был пропитан каждый атом этого места, каждый вдох этого отравленного, насыщенного древней пылью и страхом воздуха. — А там, — Аро кивнул в сторону ещё более древней постройки с колокольней, чей шпиль терялся в рваных, низко нависших клочьях туч, — базилика. Люди молятся там своему богу, взывают к небесам, просят о прощении и милости. Ирония, не правда ли, Карлайл? — Его губы растянулись в тонкой, холодной улыбке. — Они ищут спасения и утешения в тени тех, кого их же религия называет порождением тьмы и греха. Их вера — это сладкий дым ладана, возносящийся к небесам, который мы вдыхаем с особым наслаждением, ибо он лишь подчёркивает наше могущество и их слепоту. Его слова не были похожи на бахвальство. Скорее, это была констатация неоспоримого, давно устоявшегося факта, столь же простого, как то, что дождь идёт сверху вниз. Он вёл Карлайла дальше, по извилистым, пустынным переулкам, где их шаги отдавались глухим эхом от сомкнувшихся стен, будто город прислушивался к ним. Город казался вымершим. Ни души в промокших аркадах, ни огня в окнах, кроме редких, тусклых отсветов, дрожащих в лужах, как последние искры угасающей жизни. Казалось, всё живое попряталось, чувствуя в своих костях приближение хищников, чей голод был страшнее любой бури. И вот они вышли на небольшую площадь неправильной формы. Пьяцца, сердце любого итальянского городка, здесь была такой же мрачной и безжизненной. Ветер гулял по ней, гоняя по мокрому камню сорвавшийся с какой-то ставни деревянный щит и обрывок афиши, на которой угадывались черты человека с неестественно бледным, почти вампирским лицом. Но в её дальнем конце, под сенью черепичного навеса, Карлайл увидел то, что заставило его замедлить шаг и на мгновение забыть о леденящем дожде, о всевидящем взгляде Аро, о своём положении. Это была таверна. Небольшая, приземистая, её каменная кладка почернела от времени и влаги, но выглядела неразрушимой, как скала, бросившая вызов и векам, и власти Вольтури. Деревянная дверь — тёмная, потрескавшаяся, но прочная и надёжная — выглядела как портал в другой мир. Над ней висела старая, потускневшая от непогоды вывеска, но буквы, выведенные когда-то уверенной рукой, ещё можно было разобрать: «Красная Сова». Семь каменных ступеней, стёртых до вогнутости бесчисленными ногами, вели к входу, словно приглашая подняться в другое, более тёплое и настоящее измерение. И самое главное — из трубы поднималась тонкая, но упрямая струйка дыма, боровшаяся с ливнем, а за запотевшими, но начисто вымытыми стёклами двух маленьких окон горел тёплый, маслянистый, живой свет лампы. Он был неярким, затерянным в этой всепоглощающей серости и пустоте, но для Карлайла вдруг стал маяком — костерком в ледяной стуже, обещанием жизни, простоты и человеческого тепла посреди царства смерти и изощрённой жестокости. Он почти физически ощутил исходящее от этого места тепло — не просто огня в очаге, а тепло человеческих жизней, спокойных разговоров, звона кружек, запаха хлеба, дыма и мяты. Убежище. Царство, где, возможно, ещё правили иные законы — не страх и подчинение, а взаимовыручка и тихое, упрямое сопротивление. Он замер, забыв на мгновение о дожде, об Аро, о тяжёлом кулоне на своей груди. Он смотрел на этот дом и, глядя на него, вспоминал скупой, но многозначительный рассказ Алессандро на корабле. «Высокая, статная… в её голосе больше власти, чем у любого из городских судей». Он представил себе шум за этой дверью, её хозяйку… убежище. Единственную точку отсчёта в этом перевёрнутом мире. — Я вижу, твоё внимание привлекло это… заведение, — голос Аро прозвучал прямо у его уха, холодный и резкий, как удар хлыста, возвращающий к реальности. Карлайл вздрогнул. Он не слышал, как тот подошёл так близко: его шаги были бесшумны. Аро стоял рядом; его взгляд был устремлён на таверну, но в его глазах не было ни капли любопытства — лишь ледяное, безразличное презрение, которое, как тонкий лёд, скрывало бурлящую подспудно… что? Досаду? Зависть к чему-то, что он не мог контролировать до конца? Его губы искривились в едва заметной брезгливой улыбке. — «Красная Сова», — произнёс он, и каждое слово было облеплено ядовитой насмешкой. — Местная достопримечательность для тех, у кого нет вкуса к истинному величию. Пристанище для тех, кто забыл о своём месте в этом мире, кто цепляется за иллюзии независимости и братства. Где какая-то… женщина, — он выдохнул это слово, словно сплёвывая что-то горькое и оскорбительное для себя, — вообразила себя хозяйкой. Собирает вокруг себя таких же мятежных дураков, неспособных принять данный свыше порядок и найти утешение в служении сильным. Он повернулся к Карлайлу, и его рубиновый взгляд стал пронзительным, почти колющим, желая пронзить не только плоть, но и самые сокровенные мысли, зарождающиеся в его сознании. — Не обманывайся её кажущимся уютом, Карлайл. Здесь нет ничего ценного. Лишь иллюзия свободы, которую я терплю исключительно из милосердия и потому, что её пьяницы и мечтатели играют нам на руку, поставляя информацию и отвлекая внимание от истинных центров силы. Но помни: семена мятежа, даже посеянные женской рукой, прорастают ядовитыми побегами. Я настоятельно советую тебе выбросить это место из головы. В твоём новом мире для него нет угла. Твой мир — это замок, библиотека, наши собрания. Мир дисциплины, знаний и порядка под моим руководством. Резким, властным жестом, не терпящим возражений, Аро указал вперёд, прочь с площади, в сторону нависающей над городом, как грозный укор, тёмной громады замка, чьи башни, казалось, пронзали самое небо. — Довольно праздных взглядов на отбросы. У меня есть ещё кое-что показать тебе. Нечто, что действительно достойно твоего внимания. Но его слова, вместо того чтобы отпугнуть, достигли цели, прямо противоположной его намерениям. То горячее, неприязненное осуждение, с которым он говорил о таверне и её хозяйке, лишь сильнее приковало к ней мысли Карлайла, вложив в образ «Красной Совы» новый, почти мифический смысл. Если Аро, эта воплощённая, абсолютная власть, так яростно отвергает это место, значит, в нём действительно есть что-то стоящее. Что-то живое и настоящее, что-то, что бросает вызов его безупречному, выверенному до атома бездушному порядку. Это была не просто таверна — это был символ. И, возможно, единственная ниточка, связывающая его с тем, кем он был когда-то. В последний раз бросив взгляд на упрямый огонёк в окне — маленький маяк сопротивления в бушующем море тьмы, — Карлайл повернулся и последовал за тёмным силуэтом Аро, уходящим вглубь сгущающихся сумерек. Дорога к замку вилась змеёй по крутому склону, превращаясь в мокрую, скользкую тропу, высеченную в самой скале. Дождь, не ослабевая, хлестал их в спины, словно невидимый палач, подгоняющий приговорённого к месту казни. С каждым шагом громада замка вырастала всё больше, подавляя своим масштабом и мрачным величием. Это была не просто крепость — это был целый мир, вырубленный в камне, мир, отчуждённый и враждебный. Его очертания, острые и неприступные, напоминали спящего хищника, готового в любой миг пробудиться и поглотить тех, кто осмелился к нему приблизиться. Стены, сложенные из гигантских тёмных базальтовых блоков, казались слепыми: ни окон, ни бойниц на этом уровне — лишь гладкая, отполированная веками и непогодой поверхность, уходящая в серую пелену дождя, словно стены гигантской гробницы. Воздух здесь стал ещё холоднее и гуще, но от того не менее отталкивающим — сладковатым и пресным, как запах старой крови, впитавшейся в породу, смешанный с ароматом мха и вечного забвения. Наконец они достигли подножия стены. Перед ними зияли огромные дубовые ворота, окованные чёрным, отливающим синевой металлом, который казался неестественным в этом тусклом свете. Они были настолько массивны, что, казалось, их не в состоянии сдвинуть с места и десяток силачей. На их поверхности был вычеканен сложный, пугающий орнамент: переплетающиеся змеи, чьи пасти разевались на заклёпках, и стилизованные летучие мыши с рубиновыми глазами, которые мерцали в полумраке, словно живые, следя за приближающимися гостями. Аро не стал стучать. Он просто приблизился к воротам, и те, словно почувствовав его присутствие, бесшумно и плавно поползли внутрь, вглубь стены. Не было слышно ни скрипа, ни лязга — лишь тихий, маслянистый шелест идеально подогнанных скрытых механизмов. Это молчаливое движение было куда более зловещим, чем любой грохот. Оно говорило о могуществе, доведённом до автоматизма, о власти, не требующей усилий, о тотальном контроле, который стал частью самого замка. За воротами открылся просторный, вымощенный тёмным, отполированным до зеркального блеска мрамором двор-колодец, окружённый со всех сторон неприступными стенами, уходящими ввысь, в промозглый туман. Дождь сюда почти не долетал: лишь тонкие струйки влаги стекали по стенам в зарешеченные стоки с тихим, мерзким бульканьем. Воздух стоял неподвижный и гнетущий, словно в склепе; пахло озоном, камнем и ладаном. И в этой неподвижности их ждали. Они возникли из теней, сливаясь с серостью камня, пока не проступили во всей своей неестественной чёткости, как материализовавшиеся кошмары. Два высоких, атлетически сложенных стража. Один — Феликс — был настоящим исполином: его плечи были столь же широки, как каменные блоки стены, а лицо, высеченное из гранита, не выражало ровным счётом ничего, кроме готовности в любой миг превратиться в орудие разрушения. Карлайл сразу вспомнил его с первой встречи в лесу, вспомнил ту животную, нерассуждающую силу. Его спутник, Деметрий, был строен и худощав, но в его гибкой позе и пронзительном, блуждающем взгляде, который, казалось, фиксировал каждую песчинку на мраморе, чувствовалась опасность иного рода — опасность хитрого, не знающего промаха охотника, читающего мысли по микродвижениям мышц. Оба были облачены в тёмные, лишённые каких-либо украшений мантии, и их бледные лица на этом фоне казались парящими масками, ожившими скульптурами. Рубиновые глаза уставились на Карлайла с холодным, аналитическим любопытством, изучая, взвешивая, оценивая степень угрозы, словно он был новым, незнакомым зверем, приведённым хозяином в его личный зверинец. Аро сделал шаг вперёд, и его голос, многократно усиленный акустикой двора-колодца, прозвучал громко и торжественно, словно он выступал перед невидимой аудиторией, скрытой за тёмными аркадами галерей. — Мои верные друзья, — произнёс он, и в его тоне внезапно появились театральные, почти патетические нотки, словно он играл роль гостеприимного хозяина в собственном леденящем душу доме. — Взгляните! Какое очаровательное приобретение подарила нам судьба в этот дождливый день. Я привёл под нашу сень не просто гостя, а душу, жаждущую… направления. Дух, который, я уверен, обогатит нашу вековую обитель новыми… перспективами. Он жестом указал на Карлайла, и тот почувствовал себя экспонатом на аукционе, живым товаром, выставленным на всеобщее обозрение. — Это доктор Карлайл Каллен. Человек науки, почти ставший одним из нас, но сохранивший в своей груди трепетное, почти трогательное сердце. Обращайтесь с ним соответственно его статусу. Обеспечьте ему всё, что потребуется: комнату в башне над старыми архивами, доступ в библиотеку, новую одежду… — Аро говорил быстро, перечисляя пункты, как бы составляя список дел для прислуги, подчёркивая, что Карлайл теперь — часть его хозяйства, его собственность. И тут его взгляд, блуждавший по двору, на мгновение остановился где-то на высоких ярусах галерей, опоясывавших двор. Карлайл последовал за его взглядом и увидел на одном из арочных переходов, у колонны, хрупкую, бледную фигурку — девочку лет тринадцати. Её светлые, почти белые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, словно она только что встала с постели или её торопили. Лицо, испуганное и осунувшееся, было обрамлено тёмным простым платьем, сливавшимся с камнем. Она смотрела вниз, на них, и в её широких, светло-зелёных глазах, огромных на этом детском личике, застыла смесь страха, любопытства и чего-то ещё — глухой, безысходной покорности, которой не должны знать дети. Это была Аврора. Карлайл замер, встретившись с её взглядом. В этом зелёном цвете не было ничего от могущественной колдуньи, способной управлять стихиями. Лишь хрупкость пойманной птицы, смотрящей на мир из клетки. Их взгляды скрестились всего на секунду, но за этот миг Карлайл успел прочитать в её глазах целую историю одиночества и страха — историю, которая кричала беззвучно. Затем она резко отпрянула в тень и исчезла, словно её и не было, — призрак, порождённый мрачным воображением замка. Аро, заметив этот безмолвный диалог, медленно повернул голову к Карлайлу. Вся театральность исчезла с его лица, уступив место холодной, каменной маске, за которой скрывалась бездна ледяного гнева. Его голос, когда он заговорил снова, был тихим, но от этого каждое слово обретало вес свинцовой печати, пригвождающей к месту. — Ах да… наша маленькая… метеоролог, — прошипел Аро, и слово «метеоролог» прозвучало как самое отвратительное ругательство, полное презрения к живому инструменту, который позволил себе сломаться. — Сегодняшний её «концерт» на набережной был, мягко говоря, разочаровывающим. Не правда ли, Деметрий? Опоздание. Несоблюдение графика и силы. И этот… ливень. Слишком резко, слишком заметно. Привлекает ненужное внимание. Он обратился к худощавому стражу, не отводя взгляда от Карлайла, словно говоря и с ним тоже, преподавая первый жестокий урок о цене неповиновения в его новом доме. Деметрий молча склонил голову в знак согласия, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло быстрое понимание. — Я полагаю, — продолжил Аро ледяным тоном, в котором не было ни капли эмоций, лишь констатация факта, — что небольшая… коррекция поведения ей не повредит. Чтобы впредь неповадно было пренебрегать своими обязанностями и привлекать к себе… излишнее внимание. Феликс, — он кивнул исполнителю, — позаботься об этом. Это был приказ, поданный без эмоций, как распоряжение вынести мусор или поправить сбившуюся скатерть. Феликс ответил беззвучным кивком, и в его каменных глазах что-то мелькнуло — не злоба, не удовольствие, а просто… готовность выполнить работу, привычная рутина поддержания порядка. Он развернулся и бесшумно скрылся в одном из проходов, как гончая, пущенная по следу. У Карлайла похолодело внутри, будто в его жилы влили жидкий лёд. Он смотрел на Аро, на его бесстрастное лицо и видел в нём не просто тирана, а нечто худшее — абсолютного, бездушного управляющего живым имуществом, где боль и страх были лишь инструментами калибровки. «Коррекция поведения». Этим мягким, почти медицинским эвфемизмом он прикрывал боль, страх и унижение, которые сейчас обрушатся на ту хрупкую девочку, чей взгляд всё ещё стоял перед его глазами. И в этот момент, глядя на исчезнувшую в темноте галереи тень Авроры, Карлайл почувствовал не просто сострадание — острое и режущее, как скальпель. Он почувствовал ответственность и нарастающую ярость, которая начала медленно закипать в глубине его души, — ярость, которую он давно забыл, ярость, достойную хищника, которым он был создан. Игра только начиналась, но одна из фигур на доске уже была отмечена его защитой. Он ещё не знал, как именно, но поклялся себе, что это не повторится. Бесполезно было что-либо говорить, протестовать. Мольбы или возражения лишь разозлили бы Аро, а гнев такого существа был подобен удару стихии, против которой он был бессилен. Карлайл молчал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы, которые затягивались за секунду, бесследно, как и его молчаливый протест. Аро, удовлетворившись отданным распоряжением, снова превратился в гостеприимного хозяина, словно переключил маску. Он повернулся к Карлайлу, и ледяная маска сменилась его привычной, слегка насмешливой улыбкой, которая сейчас казалась самой ужасной из всех его личин. Внутри царила иная реальность — царство беззвучного шага, застывшего воздуха и света, который, казалось, исходил не от факелов, а от самих стен. Воздух был холодным, сухим и пах остывшим воском, старым деревом и ладаном — ароматами вечности, насильно законсервированной в камне. Они оказались в громадном сводчатом холле. Его потолки терялись в зыбкой темноте, где угадывались лишь очертания резных балконов и галерей — словно сотни незрячих глаз взирали на них сверху. Под ногами расстилалась сложная мозаика из полудрагоценных камней, изображающая искажённые зодиакальные созвездия. Карлайл с горечью подумал, что даже небеса здесь были пленены и служили чужой воле. Аро, не оборачиваясь, повёл его по лестнице — широкой, пологой, высеченной из тёмного мрамора. Его голос звучал ровно, без эмоций, как у гида в музее собственной жизни. — Библиотека — слева. Полный доступ. Ты найдёшь там труды, о которых твои коллеги-смертные не смеют и мечтать. — Он не оборачивался. — Тронный зал — в центре. Там ты будешь являться, когда я позову. Галереи, внутренние сады, архив — всё это теперь в твоём распоряжении, Карлайл. В пределах этих стен. Они миновали несколько глухих мрачных дверей. Аро не уточнял, что за ними. Весь замок был гигантским лабиринтом, и Карлайлу дозволялось бродить по его разрешённым коридорам, как ценному питомцу в огромном роскошном вольере. Наконец они остановились у узкой неприметной двери в самом конце коридора. — Ну что же, не будем задерживаться в этом сыром подъезде, — произнёс он, жестом приглашая следовать за собой вглубь чрева замка. — Позволь мне лично показать тебе твои новые апартаменты. Уверен, вид с башни тебя впечатлит. Оттуда открывается… исчерпывающая перспектива на всё, что тебе предстоит постичь. Деметрий бесшумно последовал за ними. Карлайл же, делая первый шаг в свою новую роскошную клетку, уже знал, что его «война» с неизбежным началась. И первым полем битвы, против его воли, стало спасение той, чьи зелёные глаза стали для него немым криком о помощи в этом царстве безмолвия. — Твои покои, — объявил Аро. — Комната в башне. Уединённо. Вид, я уверен, тебе понравится. Он толкнул дверь. Комната была просторнее, чем можно было предположить снаружи. Здесь уже не было аскетизма: вместо голых стен — резные панели из тёмного дуба, вместо холодного камина — камин, готовый к растопке, на столе — чернильница, перья, стопка чистейшего пергамента. Кровать с балдахином, тяжёлые шторы. Всё качественно, дорого, но бездушно. Золотая клетка. — Осваивайся, — сказал Аро, оставаясь на пороге. Его взгляд скользнул по Карлайлу с тем же интересом, с каким искусствовед рассматривает новое, необычное приобретение. — Отдохни. Я пришлю за тобой позже. Нам предстоит долгая… беседа. Мне не терпится изучить тебя получше. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо, но недвусмысленно. Карлайл был ценным экспонатом, и с ним не собирались рисковать. Он подошёл к окну. Вид открывался действительно впечатляющий: весь город как на ладони и бушующее море за пределами стен. Время в замке текло иначе. Бессонные часы Карлайл проводил, изучая свою клетку. Его вещи уже были разложены, плащи развешаны. Наконец за ним пришли. Не Деметрий, а один из младших стражей — молчаливый и невыразительный. Он провёл Карлайла обратно в главное здание, но на этот раз — в огромную галерею, служившую, судя по всему, неформальной гостиной. Здесь было людно. Аро восседал в кресле у камина, Сульпиция — рядом, её пальцы бесшумно перебирали чётки из чёрного жемчуга. В комнате присутствовали и другие. Карлайл заметил сурового Кайуса, чей взгляд был полон нескрываемого скепсиса, и его супругу Афинодору, чья красота казалась хрупкой и призрачной, а глаза отражали бездонную вековую скорбь. В тени, почти сливаясь со стеной, стоял Маркус; его присутствие было тяжёлым и безразличным, словно ему было всё равно на происходящее. Но были и новые лица. Элегантная вампирша в платье багровых тонов, с острым насмешливым взглядом — Хайди, чей дар соблазнения был легендой. Где-то у стены, обсуждая что-то тихими голосами, стояли двое стражей помладше — стройная, как тростинка, Сабина и коренастый, с лицом воина, Корнелиус. Аро собрал, казалось, весь цвет своего двора. Их взгляды, десятки пар рубиновых глаз, уставились на Карлайла, когда он вошёл. Не как на угрозу. Как на диковинку. — А, наш новый гость! — голос Аро прозвучал тепло и приветливо, но в его рубиновых глазах горел иной огонь — огонь чистого, ненасытного интеллектуального голода. Голода коллекционера, нашедшего уникальный, долгожданный экземпляр. — Подходи, Карлайл, не стесняйся. Мы как раз говорили о твоём удивительном… мировоззрении. Карлайл медленно подошёл, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к стенке под увеличительным стеклом. — Я только что растолковывал нашим друзьям парадокс твоего существования, — продолжил Аро, жестом приглашая его сесть в кресло напротив. — Вампир, отвергающий свою природу. Хищник, избравший путь… чего, собственно? Самоограничения? Аскезы? — Он наклонился вперёд, его взгляд стал пронзительным, гипнотизирующим. — Мне невероятно интересно, что движет тобой, Карлайл. Какие шестерёнки крутятся в этой уникальной голове. Как работает твоя мораль в мире, где выживает сильнейший? Он говорил не как правитель, отдающий приказ. Он говорил как учёный, жаждущий разобрать на части редкий механизм. Как учёный, нашедший в пациенте родственную душу, которую так хочется… изучить. Разложить по полочкам. Понять, а потом, возможно, и сломать, просто чтобы посмотреть, как она будет работать после. — Ты будешь здесь, среди нас, — сказал Аро, и его голос стал тише, интимнее. — Ты будешь видеть нашу жизнь изнутри. Наши беседы, наши споры, нашу вечность. И я буду наблюдать. Наблюдать, как твои принципы будут сталкиваться с нашей реальностью. Это куда интереснее, чем любая работа врача, не находишь? Он жестом указал на Хайди, и та подошла, неся два хрустальных бокала с тёмно-алой жидкостью. Один она протянула Аро, другой — Карлайлу. — А покидать замок… — Аро взял бокал, его пальцы нежно обхватили хрусталь. — Увы, в ближайшее время тебе придётся забыть о самостоятельных прогулках. И пока ты не привыкнешь к нам, к нашим порядкам, я не могу рисковать твоей безопасностью. Ты слишком ценен. Любые выезды в город — только с моей санкции и в сопровождении; пока не заслужишь доверия, Деметрий или Феликс, или иной страж будет твоим спутником. На долгие годы, не меньше. Ради твоего же блага, конечно. Он поднял бокал в тосте, его глаза не отрывались от Карлайла. — За новое приобретение. За уникальный экземпляр. И за невероятно увлекательное время, которое нам предстоит провести вместе, изучая… все эти удивительные изгибы твоей души. Карлайл взял бокал. Он чувствовал тяжесть взглядов всех присутствующих. Одни смотрели с любопытством, другие — с презрением, третьи — с холодным безразличием. Но взгляд Аро был самым страшным. В нём не было злобы. В нём была всепоглощающая, хищная одержимость. Он был не пленником, не рабом, не врачом. Он был объектом. Самой интересной игрушкой в коллекции Аро. И его единственной задачей на ближайшие годы было быть этим объектом. Позволить себя изучать. И в этом изучении — найти слабость своего тюремщика. Он поднёс бокал к губам, но так и не смог сделать ни глотка — кровь была человеческая, пусть и не первой свежести, но идеально сохранившаяся. Аро заметил это мгновенно — даже не взглядом, а каким-то внутренним чувством, тонким, почти музыкальным, как если бы его слух улавливал дрожание души Карлайла сильнее, чем любой звук. Его улыбка стала более сдержанной, словно он получил редкий, восхитительный повод для нового опыта. — Неужели отвращение, милый друг? — произнёс он с мягкой насмешкой, делая вид, будто искренне обеспокоен. — Или, быть может, сомнение? Карлайл не ответил. Он убрал бокал от губ и гипнотически смотрел на колыхающиеся бордовые волны. Кровь пахла тяжело, и всё внутри него протестовало. Его пальцы едва заметно дрогнули, и Аро это, разумеется, заметил. — Интересно… — продолжил владыка, делая медленный глоток, не сводя взгляда с Карлайла. — Ты ведь не просто новообращённый. Ты уже познал вкус крови. Знаешь, как она обжигает горло, как наполняет тело силой… пусть и кровью уличной твари… и всё же — ты отказываешься. Он опустил бокал, поставив его на мраморный столик, и шагнул ближе. — Почему? — теперь голос его был мягок, почти ласков, но в нём слышалось то притяжение, от которого не укрыться. — Что мешает тебе, дитя самоконтроля? Карлайл поднял взгляд. — Я не пью человеческую кровь, — ответ прозвучал тихо, но как клятва. Аро на мгновение замер. Потом рассмеялся — негромко, но этот смех эхом прошёлся по залу, звеня, будто стекло. — Ах, как чудесно! — произнёс он, прижимая ладонь к груди, будто действительно тронут. — Как восхитительно извращённо… мораль среди бессмертных! Отказ от природы ради… чего, скажи? Ради души? — Ради личного выбора, — сказал Карлайл. — Ради того, чтобы не быть чудовищем, если можно им не быть. Аро приблизился настолько, что между ними остался лишь воздух, натянутый как струна. Его глаза, обычно полные холодного света, теперь мерцали чем-то похожим на вдохновение. — Выбор, — повторил он почти шёпотом, касаясь пальцем края бокала в руках Карлайла. — Какая редкость. Какое забавное безумие… Он обернулся к остальным — к Деметрию, к Хайди, к Феликсу — и произнёс уже громко, с той торжественностью, которая всегда предвещала его игры: — Посмотрите, братья мои, какое чудо принесло нам это столетие! Вампир, отрекающийся от крови. Не из страха, не из слабости, а из принципа! Разве это не прекрасно? — протянул Аро, восхищённо хлопнув в ладоши. Он снова повернулся к Карлайлу и улыбнулся, как родной отец. — Мы обязательно испытаем этот принцип, милый мой. Не сегодня, конечно. Но однажды я захочу увидеть, что сильнее — твой выбор или твоя природа. И, взяв бокал из его ослабевших пальцев, Аро сделал ещё один медленный глоток, словно за двоих.