Глава 12. Диссекция души.

Замок дышал размеренно и тяжко, как некое древнее существо, которое давно разучилось нуждаться в воздухе, но по привычке продолжало движение грудной клетки. Дни здесь не сменялись ночами в привычном понимании — они просто перетекали друг в друга, как тени, танцующие на дне мраморной чаши. Свет, бледный и безжизненный, сочился сквозь узкие, похожие на бойницы проёмы, дробился о каменные, резные рёбра сводов и гас в глубине коридоров, так и не достигнув холодного каменного пола. Никто по-настоящему не спал в этих стенах, но каждый с наступлением условных сумерек уходил в свои безмолвные занятия, словно это было подобие сна — не отдых, а лишь отсрочка от вечности, миг сосредоточенного одиночества. Карлайл поначалу, по старой человеческой памяти, подсознательно считал часы. Потом, когда бесконечность стала осязаемой, как шершавая поверхность наждака, он перестал. Вместо этого он начал изучать этот новый мир с тем пристальным, аналитическим вниманием, с каким анатом препарирует тело, давно утратившее жизнь, но хранящее тайны своего устройства. В каждом отточенном движении обитателей замка, в каждом скользящем взгляде, в каждом приглушённом звуке он выискивал и находил железную закономерность, внутреннюю дисциплину. Здесь всё, от полёта пылинки в луче света до тишины в полночь, подчинялось незримому, но неумолимому порядку. Хайди врывалась в эту упорядоченность, как вспышка солнечного зайчика в тёмную комнату, принося с собой звонкий смех, но лишённый тепла, и свою добычу. Она украшала пойманных людей блеском и легкомысленными шутками, словно собираясь преподнести их в качестве дара, а не лишить жизни с хладнокровной быстротой палача. Алессандро же был иным. Он играл с чувствами и мыслями так, как виртуоз-музыкант играет на струнах: точно, расчётливо, извлекая звуки, которых никто никогда не слышал, но против чьего ритма не мог устоять никто. И Карлайл чувствовал себя вечным наблюдателем в музее диковинных и пугающих чудес, с той лишь разницей, что экспонаты здесь дышали, двигались и убивали. Он постепенно привык к запаху крови, но не к её свежему, медному духу, а к её следу, въевшемуся в многовековые стены, в переплёты древних книг; это был не запах ужаса, а запах быта. Его спасением стала библиотека. Там царила иная тишина, уравновешенная, почти интеллектуальная. Воздух был насыщен ароматом старого пергамента, пыли и холодного железа, и этот коктейль неизменно возвращал его в больницы Лейдена, в те дни, когда он ещё наивно верил, что знание способно если не победить смерть, то хотя бы исцелять от болезней. Ему дозволили читать свитки, вести заметки и разбирать тексты, написанные на мёртвых языках: судебные акты, указы, своды законов. Он изучал внутренние пружины клана, хитросплетения власти, философию абсолютного послушания. В этих записях мир Вольтури раскрывался перед ним не как семья или правительство, а как живой, дышащий организм, устроенный с математической, почти пугающей точностью. Он выводил на полях аккуратным почерком: «Вольтури — не правительство и не семья. Это анатомия власти, доведённая до абсолюта. Аро — разум, анализирующий и планирующий. Маркус — нервная система, ощущающая малейшие вибрации. Кайус — мышца, сила и воля к немедленному действию. Остальные — клетки, послушно следующие импульсам, идущим от центра». Иногда в его тихое царство вторгался сам Аро. Он входил бесшумно, не как вор, а как человек, чувствующий себя полноправной частью любого пространства, будь то тронный зал или чулан. Его пальцы с небрежной лаской скользили по корешкам фолиантов. — Ты всё ещё сторожишь свой разум, мой друг? — Голос его был мягок, как бархат, но в этой мягкости всегда угадывалась стальная нить, напоминающая о лезвии, скрытом в шёлковых складках. Карлайл не поднимал взгляда от развёрнутого манускрипта, его перо продолжало выводить буквы. — Если тебя устроит такой ответ — да. Я лишь стараюсь сдерживать те мысли, что, по всей видимости, не предназначены для чужих глаз. Уголки губ Аро подрагивали в подобии улыбки. — Сдерживай, сколько душе угодно. Мой дар… он всё равно найдёт лазейку. Но знаешь, что я ценю? Я люблю наблюдать за твоими попытками. Это придаёт тебе… осязаемость. Делает живым в этом царстве застывших теней. После таких визитов Карлайл ощущал потребность в уединении, которое можно было найти лишь в нижних, редко посещаемых коридорах. Он спускался вниз, где воздух становился влажным и тяжёлым, пахнущим ржавчиной. Стены покрывал тонкий, фосфоресцирующий мох, а где-то в глубине, за толщей камня, упорно журчала вода — остатки древнего акведука, словно напоминание о том, что даже под этой гробницей из мрамора и власти всё ещё течёт жизнь. Он спускался сюда не только ради уединения, но и ради этого звука, ради иллюзии, что под его окаменевшей кожей ещё может что-то отзываться. Свои наблюдения он фиксировал в коротких, лаконичных отчётах. Это был не дневник, скорее, свод законов чужого мира. «Система держится не на страхе, а на ритуале. Ритуал — это цемент, скрепляющий кирпичи бессмертия». Или: «Здесь не подчиняются приказам. Здесь растворяются в воле власти. Каждое действие, даже самое малое, — это акт добровольного и осознанного согласия». Однажды, возвращаясь из архива с пачкой свежих манускриптов, он замер на полпути. В арке, ведущей к винтовой лестнице, мелькнуло движение. Лёгкая, почти невесомая фигура. Девочка. Карлайл остановился как вкопанный. И её взгляд, настороженный, но без испуга, встретился с его взглядом прямо. В её глазах он прочёл не детское любопытство и не вызов, а нечто более сложное, странное, глубинное узнавание. В отсветах факелов её волосы отливали тёплым золотистым цветом, казавшимся здесь чудом. В длинных галереях, где она казалась ожившим персонажем со старых фресок, на лестницах, где её шаги были беззвучны, как падение пера. Иногда она проходила мимо, не удостаивая его взглядом. Иногда задерживала на нём свои светлые глаза на долгое, пронзительное мгновение. И в эти мгновения внутри Карлайла поднималось забытое, выжженное чувство, которого он не испытывал столетия. Нечто тёплое. Словно в толще прозрачного льда, в который было превращено его существо, кто-то изнутри провёл трещину, и сквозь неё доносился смутный отголосок памяти о человеческом. Аврора. Имя звучало слишком мягко, слишком по-человечески для этого места, словно луч света, который заблудился в каменных лабиринтах и не мог найти дорогу обратно. Той ночью воздух в замке стал густым и вязким. С верхних залов, где только что завершилось одно из тех «собраний», что Вольтури именовали судом, сполз вниз тяжёлый, сладковато-прогорклый запах свежей крови. Он не просто витал, он лип к стенам, пропитывал одежду, заставляя вспоминать то, что Карлайл всеми силами старался вытеснить из сознания. В библиотеке стало невыносимо. Он вышел, поддавшись импульсу, и стал спускаться по винтовой лестнице, ведущей в самые нижние, непарадные ярусы крепости. Здесь чувствовались только прохлада и сырость. Здесь можно было на мгновение забыть, что ты вампир. Здесь можно было просто стоять, прислонившись к шершавой стене, и слушать, как где-то в трубах капает вода. Он шёл медленно, почти бесцельно, позволяя ногам самим находить дорогу в полумраке. И вдруг сквозь однообразную музыку капели до него донёсся звук, столь же неожиданный, сколь тихий — смех. Он был тонок, как звук хрустального колокольчика, доносящийся из-под толщи воды. Карлайл замер, затем поднял голову. В конце коридора, в нише узкого, похожего на бойницу окна, за решёткой, чей узор отбрасывал на пол сложную тень-паутину, стояла она — Аврора. Она смотрела в прорезь окна вниз, на растянувшийся по склону города огни. Отблески факелов ложились на её профиль, делая кожу похожей на старинный фарфор, а глаза в этот миг вспыхнули ярким, почти неестественным зелёным светом, как у кошки, поймавшей во тьме луч. На широком каменном подоконнике лежала раскрытая книга в потрёпанной серой обложке. Карлайл остановился в нескольких шагах, не решаясь нарушить картину. Она знала о его присутствии — он почувствовал это по едва заметному изменению в её позе. Но не обернулась сразу. — Люди здесь нарисованы так, будто живые, — произнесла она наконец, её голос был тихим, но чётким в каменной акустике коридора. Он сделал несколько шагов вперёд, и теперь видел раскрытую страницу. На пожелтевшей бумаге была выгравирована сцена: женщина в длинном плаще вела за руку мальчика, а тот тянул свободную руку к сиянию вдалеке, к невидимому солнцу. — Это аллегория, — тихо сказал Карлайл, стараясь, чтобы его голос не дрогнул от неожиданности. — История о тех, кто ищет свет, даже не зная дороги. Аврора мягко усмехнулась, и в этом звуке было больше грусти, чем веселья. — А я думала, просто про то, что у мальчика холодные руки, и он хочет их согреть. Мне не нравятся истории про свет. Они всегда... кончаются плохо. Она захлопнула книгу с тихим стуком, положила ладонь на обложку и повернулась к нему. Её взгляд был прямым, спокойным, без тени подобострастия или страха, как будто она разговаривала с равным. — Вы когда-нибудь были на солнце? По-настоящему? Вопрос застал его врасплох. Он на мгновение растерялся, мысленно возвращаясь в ту бездну времени, что отделяла его от прошлого. — Был... Очень давно. Тогда я ещё не знал, каков этот мир на вкус. — А теперь знаете? — Учусь. Каждый день. — И всё равно не поддаётесь ему? Не становитесь как они? В её голосе не было осуждения, лишь чистое, незамутнённое любопытство. — Не могу, — ответил он просто. Она покачала головой, и прядь золотистых волос упала ей на лицо. — Значит, вы всё время голодный? — спросила она, и это прозвучало так же естественно, как если бы она спросила о погоде. — Это же ужасно. — Привыкаешь, — пробормотал он старую, заезженную отговорку, которую повторял сам себе веками. — Неправда, — возразила она с тихой, но несокрушимой уверенностью. — К пустоте нельзя привыкнуть. К боли — может быть. К одиночеству — иногда. Но к пустоте — никогда. Она всегда новая. И будет повторяться. Больно… Он хотел что-то сказать, найти возражение, отгородиться стеной рациональности, но слова потеряли свой вес и смысл, растворились в сыром, холодном воздухе между ними. Аврора снова посмотрела в окно, в ночной город. Внизу, в самой дали, мерцали крошечные огоньки таверны, и ветерок, пробивавшийся сквозь решётку, приносил с собой слабый, но отчётливый запах — тёплый, дрожжевой. Запах свежей сдобы. Она вдохнула глубже, закрыв на мгновение глаза, словно пытаясь вобрать в себя это тепло. — Чувствуете? — прошептала она, и на её губах появилась лёгкая, почти мечтательная улыбка. — Сдоба. Это от таверны Альберты. Она печёт булочки с корицей по вечерам, особенно когда ветер дует со стороны города. Запах долетает сюда, и кажется... Он кивнул, не в силах оторвать от неё взгляд. — Ты была там? — спросил он, сам удивляясь своему вопросу. — Конечно, — оживилась она. — Когда я была совсем маленькой. Хозяйка — высокая, статная, с голосом грубоватым для женщины. Она учила меня многому… — Аврора вздохнула. — Я скучаю. Она говорила просто, без пафоса, и в этих незамысловатых словах было столько человечности, сколько не было во всей этой каменной гробнице. Карлайл слушал, и мягкий стук сердечка тепло отзывался в ушах вампира. — А вы? — внезапно спросила она, возвращая его к реальности. — Вам что-нибудь пахнет, кроме крови? Вопрос был таким прямым и детским, что Карлайл неожиданно для себя улыбнулся. Настоящей, неотрепетированной улыбкой, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — Иногда, — признался он. — Книжной пылью. Мокрыми камнями после дождя. Старым деревом... дубом, кажется. — Это почти по-человечески, — заключила она, внимательно изучая его лицо. — Я стараюсь. — Отец говорит, вы слишком стараетесь. Ему это не нравится. Слова прозвучали тихо и беззлобно, но вонзились в Карлайла, как тонкие ледяные иглы. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Кто он, её отец? Он хотел спросить, но сдержался, понимая, что любой интерес может быть опасен для неё. Она, словно почувствовав его напряжение, прикусила губу и тихо добавила: — У вас глаза как у тигра. Только не злые. — Тигры не бывают злыми, — медленно ответил он, подбирая слова. — Они просто живут по своим законам. И они всегда голодны. — А вы? — Я стараюсь не быть злым. — Не выходит, — прошептала она, и в её шёпоте была не критика, а констатация факта. — Когда вы на меня смотрите, мне кажется, будто вы видите не меня, а... всё, что внутри. Слишком насквозь. Он не нашёлся, что ответить, и просто кивнул, признавая свою вину. В этот миг тишину нарушило мягкое, шелковистое шуршание. Из тени, падающей от массивной колонны, выплыла кошка — рыжая, с длинным пушистым хвостом и глазами-изумрудами. Не спеша, она подошла к Авроре, мяукнула односложно и потёрлась о её босую лодыжку. Девочка тут же опустилась на корточки, взяла животное на руки, прижала к груди, и кошка устроилась очень даже уютно. — Она всегда приходит, когда здесь становится слишком тихо, — сказала Аврора, погружая пальцы в огненную шерсть. — Хайди говорит, что она из города, прибегает за подачками. Но я думаю, она живёт где-то под камнями, в старых подвалах. Там, наверное, тепло. — Кошки идут туда, где их не ждут, — заметил Карлайл, наблюдая, как кошка щурится от ласк. — Как и вы, — парировала она, и в её улыбке промелькнула та же печаль, что и в голосе. Её пальцы, гладившие кошку, слегка дрожали, но животное, казалось, не замечало этого, лишь прикрывало глаза и издавало тихое мурлыканье, глядя в темноту за спиной Карлайла, будто стояло на страже их странного диалога. Он инстинктивно сделал шаг назад, давая ей больше пространства. — Я не трону тебя, — произнёс он так тихо, что слова почти затерялись в шёпоте ветра за окном. И понял, что сказал это не столько ей, сколько тому внутреннему демону, что всегда дремал в его глубине. — Я знаю, — так же тихо ответила она. — Если бы хотели… уже сделали бы. Давно. Он опустил взгляд, поражённый и обескураженный её безжалостной, детской прямотой. — Тебе не стоит говорить со мной так. Это может быть опасно. — А вам не стоит смотреть на меня, как на привидение. Я настоящая. Вот, — она протянула руку, и кошка, потревоженная, спрыгнула на пол. — Потрогайте. Он замер, не двигаясь. — Я не уверен, что здесь, в этих стенах, кто-то по-настоящему жив, — горько признался он. — Тогда я, наверное, одна из редких, — сказала она, и на сей раз её улыбка стала чуть светлее. — Вы другие. Не такие, как они. — Это не делает меня лучше, Аврора. — Может быть, — согласилась она. — Но вы слушаете. Даже когда никто не говорит. Он не выдержал её взгляда и отвёл глаза. В её простых словах было больше проницательности и правды, чем во всех трактатах, что он изучил в библиотеке. — Ты не боишься меня? — наконец спросил он, возвращаясь к тому, что не давало ему покоя. — Боюсь, — честно призналась она. — Но не так, как их. — А как? — Как грозу. Её боятся, но всё равно подходят к окну, ждут, когда сверкнёт молния. Потому что это красиво. И потому что после неё воздух пахнет по-новому. Он рассмеялся. Тихий, сухой, но абсолютно искренний смех, и, видя это, она сама чуть расслабилась, напряжение в её плечах спало. — Видите, — сказала она, наблюдая, как кошка бесшумно растворяется в темноте коридора, — даже кошка вас не боится. — Кошки не чувствуют страха, если знают, что им ничего не грозит, — заметил он. — Я бы хотела так же. Просто взять и уйти. Когда захочу, — в её голосе прозвучала тоска, столь же древняя, как и сами камни вокруг. — Почему не уходишь? — спросил он, хотя уже догадывался об ответе. — Или… Она посмотрела на него, и в её глазах он прочёл понимание того, о чём она сейчас скажет. — Мне нельзя, — оборвала его девочка. — Мои способности используют во благо. Иначе меня сотрут из жизни. А может… я просто надеюсь на лучшую жизнь. Надеюсь, доктор Каллен, мы сможем вместе выйти в ваш первый городской выпуск. И в этот миг Карлайл почувствовал, как в его окаменевшей груди шевельнулось что-то острое и знакомое, болезненное узнавание. Она, ребёнок, говорила о страхе небытия, о страхе быть стёртой из памяти этого холодного мира, а он знал цену этому чувству. Оно было старше, чем самая древняя книга в его библиотеке. — Поверь, — тихо сказал он, — я попробую уладить, и наша первая прогулка будет до таверны. Договорились? — Да. Очень жду. С горячим нетерпением! Надеюсь, вы сможете побыстрее завоевать доверие отца. Если и два года… пусть будет два года… — Тихо ответила она, заливаясь пунцовым цветом. — Вам очень понравится хозяйка. Между ними повисла пауза. И снова, словно сквозь щель во времени, до них дотянулся тот самый тёплый, дрожжевой запах хлеба, и воздух в каменном коридоре на мгновение показался менее враждебным. — Завтра... вы будете здесь? — спросила она, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Если позволят обстоятельства, — осторожно ответил Карлайл. — Тогда я приду. Пораньше. Здесь... здесь красивее, пока последний свет не угас совсем. И она ушла, скользя по камням так бесшумно, что казалось, будто её и не было. Карлайл долго стоял, глядя в ту пустоту, где только что мерцало её присутствие. И вдруг осознал, что внутри него осталась пустота, но не та, знакомая, леденящая пустота вечного голода. Это была иная, та, что остаётся после ухода живого человека, способная со временем заполниться ожиданием. Воздух постепенно утратил слабый след дыхания Авроры, смешавшись с привычными ароматами. Замок вновь обрёл свою первозданную, гнетущую тишину, но теперь в ней что-то изменилось. Казалось, она оставила за собой невидимый след жизни — хрупкий, неуверенный, но на удивление ощутимый, как тончайшая паутина, дрожащая в неподвижном воздухе. Карлайл медленно, будто против воли, вернулся в свою библиотечную крепость. Здесь ряды фолиантов лежали на полках с невозмутимым величием, подобно костям древних, давно забытых богов. Он зажёг свечу; пламя дёрнулось, выхватив из тьмы стол, заваленный бумагами, и на мгновение шевельнуло воздух, заставив тени плясать на стеллажах. Он сел, потянулся к первому тому из собрания законов, написанных руками тех, кто давно возомнил себя вершителями вечности. Переплёт был грубым под пальцами, а чернила на пожелтевшей, испещрённой трещинками бумаге казались бурыми, почти чёрными, и фантазия подталкивала, что их мешали не с водой, а с кровью. Он читал долго, методично, не торопясь, строчку за строчкой, абзац за абзацем. И чем глубже он погружался в выверенные, отточенные формулировки, тем отчётливее понимал: перед ним не просто свод правил. Это была анатомия власти, препарированная и разложенная по косточкам. Каждая строка, каждый запрет и предписание пульсировали под кожей текста, как набухшая вена. «Нарушение тишины в час созерцания есть оскорбление самого порядка. Несогласие с решением Триумвирата приравнивается к признаку умственного безумия. Любопытство, не направленное на служение делу Вольтури, есть смертный грех, ибо оно сеет сомнение, а сомнение есть червь, точащий древо власти». Он перечитал последнюю фразу несколько раз, и слово «любопытство» вдруг засияло в свете свечи зловещим блеском, как метка, адресованная ему лично. Он понял, что за этими словами стояла не просто строгая, но сознательная, почти живая система. Замок и его обитатели подчинялись не приказам, а некоему внутреннему ритму, пульсу, что исходил из самого сердца этой каменной гробницы. И этот ритм, подобно гигантскому, невидимому сердцу, находился в центре всего — у Аро, что Карлайл приметил с первого дня знакомства. Все остальные, будь то воин, советник или слуга, были лишь сосудами, проводниками этой воли. Даже Сульпиция, чьё имя он изредка встречал в более поздних записях, значилась там не как личность со своими страстями, а как символ, функция — «утешение», уравновешивающее неизбежную страсть. Он задумался, что может значить «утешение» среди тех, кто давно разучился нуждаться в душевном покое. Позднее, когда он наконец закрыл тяжёлую книгу и с глухим стуком задвинул массивное кресло, тишина в библиотеке стала иной — не пустой, а настороженной, заряженной. Он почувствовал чьё-то присутствие ещё до того, как услышал почти неслышный шелест ткани, скользящей по каменному полу. Обернувшись, он увидел её. Сульпиция стояла у стены, спиной к единственному источнику света — его свече. Её силуэт отбрасывал длинную, искажённую тень, которая падала через весь зал. Она не заговорила сразу, давая ему время осознать её присутствие. В её неподвижности, в плавности, с которой она наконец повернула голову, было что-то неестественно точное. — Доктор Каллен, — её голос был низким и мелодичным. — Мой супруг поделился вестью, что вы всё ещё с недоверием смотрите на устои этого мира. Карлайл медленно склонил голову в формальном приветствии, но не отвёл взгляда, встречая её невидящий, казалось, взгляд. — Разве вы поступили бы иначе, миледи, если бы знали наверняка, что каждое ваше слово, каждая мысль могут быть обращены в оружие против вас? Меры предосторожности. Уголки слегка подкрашенных алым оттенком губ Сульпиции дрогнули в подобии улыбки. — Разумно. Очень разумно. Но вы ведь уже поняли: здесь не стоит прятаться. Доктор Каллен, вам не стоит бояться. Вас выбрал сам Господин. Это уже говорит о многом, синьор. Она двинулась к нему, и её платье из тёмного, плотного шёлка зашуршало. Свет свечи скользнул по высоким скулам и безупречной линии подбородка, и на мгновение она показалась не женщиной, а живым воплощением замка, его мраморной статуей с волосами цвета смолы. — Вы изучаете наши книги? — спросила она, не глядя на него, проводя длинными бледными пальцами по корешкам фолиантов на ближайшей полке. — Эти тексты слишком древни даже для таких, как мы. Порой мне кажется, что они писали сами себя, а мы были лишь слухачами, записывавшими их повествование. Карлайл кивнул, его взгляд упал на раскрытую страницу. — Они написаны кровью, миледи. Я вижу её оттенок под слоем чернил. — Кровь… у писателя всегда с собой были чернила, значит, — парировала она, наконец поворачивая к нему голову. Её глаза, тёмные и бездонные, казалось, поглощали свет. Она присела в кресло напротив, и воздух в зале, казалось, потяжелел, сгустился вокруг них. Несколько мгновений они молчали, и лишь трепет пламени нарушал тишину. Сульпиция скользнула проницательным взглядом по его лицу, будто изучала не человека, а геологическую формацию, слои породы, хранящие историю. — Вы задавали вопросы о девочке, — произнесла она наконец, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация свершившегося факта и набора рукописей и книг на столе. Карлайл не стал отрицать, не видя в этом смысла. — Да. Об Авроре. — Ах, Аврора… — В её голосе прозвучала странная, отстранённая нежность, не тёплая, а холодная. — Наше маленькое, блуждающее чудо. Вы ведь не знаете, откуда она взялась в наших стенах. Она наклонилась вперёд, и тень от её длинных ресниц легла на бледные, как полуденная луна, щёки. — Аро нашёл её на далёких северных землях. Девочка родилась в неблагополучном районе, и семья тоже была не из разряда аристократии, даже там, где ты считался богачом, потому что имел дрова. Он рассказывал, что её мать самовольно подписала договор о продаже ребёнка. Представьте: Аро коснулся её разума... и обнаружил лишь пустоту. Только страх… ни воспоминаний, ни голоса. Только бездонную, оглушительную тишину. Она говорила мягко, почти нараспев, как будто вспоминала слова давно заученной молитвы, лишённой для неё личного смысла. — Он принёс её сюда, как приносят редкий артефакт, и нарёк Авророй — утренней зарёй. Ирония, не правда ли? Она живёт под крылом Хайди. Та кормит её, обучает правилам выживания, следит, чтобы диковинка не сломалась и не умерла. Очень удобный товар — при необходимости сделает погоду пасмурной, и нам не нужно страшиться перед выходом в город. Карлайл слушал, не двигаясь, ощущая, как каждый мускул в его теле напряжён до предела. В ровном, спокойном повествовании Сульпиции было что-то болезненно притягательное и отталкивающее одновременно. — И вы считаете, она... человек? — осторожно спросил он. — О, она человек, — ответила Сульпиция, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти презрительная нотка. — Плоть и кровь, хрупкая и смертная. Но слишком... быстро восполняющая свою плоть. Хайди разрешено пить с неё, а на утро от укуса… только шрам. Аро говорит, что в ней напрочь отсутствует центр страха. А отсутствие страха, доктор Каллен, — это худшая, самая непредсказуемая форма силы. Ею невозможно управлять через обычные рычаги. Женщина поднялась и с прежней плавной грацией подошла к одной из полок, словно разговор внезапно стал для неё слишком личным, слишком откровенным. — Знаете, что он сказал, вернувшись с ней? — прошептала она, глядя в темноту между книгами. — «Она удерживает пустоту». Это его собственное выражение. Он утверждает, что она чувствует не звуки, а саму ткань тишины. Удивительная и странная девочка. Карлайл неосознанно сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — И что же это? — Его собственный голос прозвучал хрипло. Сульпиция медленно, очень медленно обернулась. Её лицо было бесстрастной маской, но в глазах, казалось, на мгновение мелькнула искра чего-то древнего и холодного — не страха, но, возможно, зависти. — Свобода, — произнесла она, выговаривая слово с такой осторожностью, будто это было имя проклятого бога. — Абсолютная и ничем не обусловленная. Она не поддаётся контролю, не подчиняется внушению, не ищет одобрения. Она просто... есть. И это сводит с ума тех, кто привык держать все ниточки в своих руках. Даже его. Девочка не чувствует себя взаперти здесь, хоть и осознаёт. Между ними повисло молчание, густое, тяжёлое, как смог. Карлайл ощущал его физически, как давление на грудную клетку. — Будьте осторожны, доктор, — сказала она наконец, и в бархатной глубине её голоса зазвучала угроза. — Ваша любознательность... она подобна аромату, привлекающему внимание. А здесь за подобные ароматы не хвалят. Пусть всё идёт своим чередом, не торопите события. Он снова склонил голову в почтительном поклоне, маскируя вспыхнувшую в нём тревогу. — Я помню, миледи. Я здесь лишь наблюдатель. Не более. Она скользнула мимо него к выходу, и тонкий, холодный аромат жасмина и старого отполированного серебра прошелестел в воздухе. На пороге она обернулась, и на её неподвижном лице ожила лишь тень улыбки, отразившаяся в глазах. — Если вам так уж не терпится узнать о девочке больше — спросите саму Хайди. Но сделайте это не при Аро. И помните, любопытство, доктор, здесь сродни медленному яду: убивает не сразу, но всегда и наверняка. Когда дверь за её спиной бесшумно закрылась, Карлайл остался стоять в центре зала, один на один с пляшущими тенями и давящей тишиной. Пламя свечи дрогнуло от сквозняка, и по стенам побежали искажённые тени, на мгновение принявшие очертания чего-то живого, похожие на конвульсии невидимого дыхания. Он медленно, будто преодолевая сопротивление, опустился в кресло и провёл ладонью по гладкой, прохладной поверхности стола. В воздухе всё ещё витал призрачный шлейф жасмина. Ночь спустилась на замок не как простая тьма, а как живое, пульсирующее существо. Она не падала, а стелилась, перетекала по коридорам, вползала в покои, пряталась в глубоких складках бархатных портьер, ложилась на отполированные временем каменные полы призрачными, серебряными лоскутами. Карлайл двигался в этом ночном океане бесшумно, став его частью, тенью среди теней. Он не искал ничего конкретного — его гнала внутренняя тревога, невозможность оставаться наедине с гулом собственных мыслей. В его сознании роились фразы, обронённые Сульпицией, всплывали образы, запахи, слова, которые врезались в память и не желали покидать её. Они гремели тише, чем призрак его шагов, но невыносимо громко, перекрывая собственное, давно умершее молчание. Коридор сам вёл его, казалось, в восточное крыло, туда, где воздух становился плотнее, прохладнее и чище, где сладковатый запах вина окончательно уступал место сырой, первозданной прохладе. Он шёл, почти неосознанно проводя кончиками пальцев по шершавой, влажной поверхности стены, и думал о девочке, чьё имя теперь звучало в нём навязчивым рефреном, как забытая мелодия, застрявшая в черепе. Аврора. Слово, которое, казалось, излучало собственный, мягкий свет в темноте его разума. Вдруг абсолютную тишину разорвал ровный, настойчивый ритм — глухой, живой стук. Биение сердца. Он замер на месте, как вкопанный. Это был не обман слуха, не эхо, порождённое акустикой, не игра воображения. Это было настоящее, человеческое сердце. Он услышал его так же отчётливо, как когда-то, в другой жизни, слышал его под лезвием своего скальпеля — целеустремлённое, хрупкое, полное жизни. Источник был совсем рядом. Взгляд его упал на узкую щель в полуоткрытой дубовой двери, из которой сочилась тонкая полоска света. Он подошёл ближе, движимый внезапным, острым порывом, и заглянул внутрь. Комната была крошечной, с низким, сводчатым потолком. На простой деревянной кровати, укутавшись в грубое шерстяное покрывало, спала Аврора. Её лицо, обрамлённое рассыпавшимися по подушке белёсыми волосами, было абсолютно спокойно, а дыхание ровным и глубоким. Одна рука лежала поверх одеяла, ладонью вверх. Свет одинокой свечи на прикроватном столике скользил по её прядям, превращая их в жидкое, переливающееся золото. Он застыл в дверном проёме, не решаясь сделать ни шага внутрь, ни отступить. Ему казалось, что одно-единственное неверное движение, даже его беззвучное дыхание, может разрушить эту хрупкую, совершенную тишину, это чудо обыкновенного сна. Сердце девочки билось с той силой и уверенностью, которой он сам был лишён навсегда. Он слушал этот стук и понимал: вот она, жизнь, простая, незащищённая, несовершенная, но бесконечно, неумолимо живая. Он не знал, сколько времени прошло, пока минуты растянулись в субъективную вечность. Он хотел уйти, чувствуя себя нарушителем, вампиром у колыбели, но не мог сдвинуться с места. Его удерживала не тяга, не простое любопытство, а странная, почти священная необходимость быть свидетелем. Он стоял и слушал, как этот ровный стук наполняет собой ледяное пространство коридора, как в этой каменной гробнице, вопреки всему, рождается самая чистая музыка. — Мой дорогой Карлайл, — голос прозвучал у него за спиной так тихо, что его почти поглотила тишина. — Как я рад, что и тебя приводит сюда эта... жажда созерцания. Он обернулся медленно, без рывка, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие мира. Аро стоял в нескольких шагах, прислонившись к стене, его руки были изящно сложены за спиной. В его глазах, казалось, сверкала сама темнота, поглощающая и отражающая скупой свет из комнаты. В этот миг он выглядел не как правитель, а как верховный жрец, пришедший в свой храм на ночную службу, где единственным божеством была сама безмолвность. — Я… — начал Карлайл, но слова застряли в горле, показавшись ему жалкими и ненужными перед лицом этого пронзительного момента. Аро улыбнулся, и его улыбка была тонкой, почти меланхоличной. — Не оправдывайся, друг мой. Любопытство... оно, пожалуй, твоя самая прекрасная и самая опасная черта. Та, что делает тебя таким... аутентичным. Он приблизился, двигаясь плавно, беззвучно, как хищник, не желающий спугнуть не добычу, а само мгновение. — Ты прислушиваешься к её дыханию? Улавливаешь, как пульс живого существа наполняет эти мёртвые клетки? Это завораживает, не правда ли? Мы, застывшие в вечности, давно забыли этот простой ритм. Он напоминает нам, что в нас самих больше нет того начала, того истока. Аро остановился рядом, плечом к плечу с Карлайлом, глядя в щель в двери. Свет из комнаты упал на его лицо, и Карлайл снова отметил про себя эту деталь. — Она спит, — констатировал Карлайл, и его собственный голос прозвучал чужим и приглушённым. — Да, — согласился Аро, и в его голосе прозвучала странная нота. — И видит сны. Сны, в которые я не могу проникнуть, которые остаются для меня запертой дверью. Разве это не величайшее чудо? Последняя тайна. Хотя… была одна девочка. Любил её всем своим несуществующим сердцем. Негодная предательница… Аро протянул руку, не к двери, а к воздуху перед собой, словно пытаясь уловить невидимую нить, соединяющую его с девочкой. — Она была самой ценной. Ещё немного и… выделил место среди свиты! А это куда почтительнее. Карлайл получил пищу и стал размышлять: значит, Аврора точно не первая. Были и ещё. Какой же прок от детишек, которые так смертны? — Это опасно, Карлайл. Опасно, потому что живое, как инфекция, всегда стремится заразить неживое своим хаотичным, прекрасным присутствием. — Он сделал последний шаг, и теперь между ними оставалось лишь расстояние одного дыхания. — Позволь мне, — произнёс Аро почти что ласково, и его пальцы обхватили его запястье. Мир перевернулся, съёжился, а затем взорвался. Карлайл почувствовал, как через его сознание прокатывается ледяная, неостановимая волна чужих глаз, которые он не видит. Это было похоже на то, как если бы всё его существо внезапно наполнилось ледяной водой, текущей по венам вместо крови. Он не сопротивлялся — в этом не было ни смысла, ни возможности. Перед его внутренним взором, отражённые в чёрных зрачках Аро, мелькали картины: он сам, склонившийся над книгами; образ Авроры у окна; тревожные мысли, рождённые словами Сульпиции; смутный, давно похороненный страх. Он понял, что сопротивление бесполезно — дар Аро был ключом, отпирающим любые замки. Аро закрыл глаза, и на его лице на мгновение отразилось выражение человека, вкушающего редкий, изысканный нектар. Потом он разжал пальцы, и его улыбка, когда он вновь взглянул на Карлайла, стала иной. — Вот оно, — прошептал он. — Карлайл. Ты боишься того, что она пробуждает в тебе самом. Карлайл молчал, всё ещё пытаясь совладать с хаосом, бушевавшим в его разуме. — Ты боишься воспоминаний о том, кем ты был. О том юном идеалисте, что верил в силу света и скальпеля, кто пытался исцелять, в то время как весь мир вокруг был неизлечимо болен смертью. Он говорил тихо, но каждое его слово вонзалось в Карлайла острее любого лезвия, вскрывая старые, тщательно скрываемые раны. — Она служит тебе напоминанием о несбыточном… — продолжал Аро, его голос стал задумчивым. — И это желание куда страшнее простой жажды крови. Он сделал шаг назад, и тень снова упала на его лицо, скрывая его выражение. — Но не тревожься, — сказал он, и в его тоне вновь зазвучала ласковая, почти покровительственная нота. — Я не собираюсь отнимать у тебя это... новое увлечение. Пусть всё идёт своим чередом. Пока. Карлайл с усилием поднял взгляд, встречая его тёмные глаза. — Что ты хочешь сказать этим? — В его голосе прозвучала хрипота. Аро слегка склонил голову набок, как учёный, рассматривающий интересный образец. — Лишь то, что её присутствие делает тебя... интереснее. Глубже. А мне всегда были бесконечно интересны те, кто балансирует на самой границе, на лезвии между тем, что они есть, и тем, кем они могли бы стать. Он снова повернулся к двери, к щели, из которой лился свет. — Она не знает, кто ты на самом деле, — добавил он почти небрежно. — И ты, поверь мне, не знаешь, кто она на самом деле. Возможно, именно в этом взаимном неведении и заключается тот хрупкий баланс, что позволяет вам сосуществовать. Он задержался на пороге, обернувшись через плечо, и его профиль на мгновение вырезался на фоне темноты коридора. — Доброй ночи, доктор Каллен. Завтра здесь вновь наступит утро. И, кто знает, возможно, ты впервые за долгие годы действительно увидишь, как первый луч рассвета пытается проникнуть в эти непроглядные стены. Когда он ушёл, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появился, Карлайл ещё долго стоял на месте, не в силах пошевелиться. Комната снова наполнилась лишь ровным звуком дыхания и тихим стуком живого сердца. Он бросил последний взгляд на девочку. Её пальцы на одеяле чуть дрогнули, а на губах промелькнула едва заметная улыбка, будто она чувствовала присутствие. Он вернулся в библиотеку с одной лишь мыслью: зафиксировать на бумаге бурю, бушевавшую в его душе. Но едва он взял перо, как обнаружил, что его пальцы предательски дрожат. Перо скользнуло по гладкой поверхности пергамента, оставив неровную, рваную линию, похожую на кардиограмму невидимого сердца. Собрав волю в кулак, он вывел: «Там, где абсолютная власть впервые познаёт вкус страха, рождается новый Бог. А там, где этот Бог перестаёт бояться, начинается подлинное чудовище». Слова на странице, казалось, шевелились, пульсировали в такт его собственным тревожным мыслям, как живая, трепещущая плоть. Он отложил перо, закрыл глаза и прислушался к внутренним ощущениям: впервые за много десятилетий он ощутил в себе голод. Не слепую, животную жажду крови, а иной, куда более страшный голод — тоску по жизни.