Глава 18. Испепеляя себя, чтобы согреть тебя.

Италия, Тоскана, Вольтера.

1699 год.

Кинжал с хрустящим звуком вонзился в полено, стоявшее у старой каменной стены дома. Лезвие глубоко ушло в древесину, и от удара по округе разлетелись тонкие щепки. Полено не дрогнуло — как не дрогнула рука той, кто метнул оружие. Девочка, стоявшая в нескольких шагах, поправила чёрную, сбившуюся в складки рубаху под юбкой и гордо скрестила руки. Ей было всего десять, но взгляд её зелёных глаз был непривычно взрослым и достаточно острым. — Отлично, Ноэль! В этом тебе точно не будет равных! — позади раздался женский голос. — А теперь помоги-ка мне собрать все эти дровишки. Раздался тяжёлый, отмеренный стук топора: вжух... Тук! И эхо разнесло звук по склону холма. Женщина, стоявшая у большого пня, поправляла повязку на лбу тыльной стороной руки. Выглядела она, конечно, немного мужественно в своей стойке и действиях, но эта фигура не утаивала женской натуры. Её платье было простым, из недорогой серо-синей ткани, местами выцветшим от солнца. Голубой платок надёжно держал рыжие локоны, чтобы те не спадали на лицо, когда она наклонялась за очередной чуркой. Ноэль обернулась и улыбнулась краешком губ — немного дерзко, как всегда. Она быстро подошла к поленнице, но краем глаза не забывала бросать взгляд на вонзившийся в дерево кинжал, словно желая, чтобы все увидели этот результат. — А он всё ещё не выпал, — заметила она и с оттенком гордости добавила: — Я метнула с чуть большим поворотом кисти, как ты учила, Альберта. Так и правда глубже. Ты ещё многому сможешь меня научить! Женщина с мягкой усмешкой покачала головой, осматривая ребёнка с ног до головы, видя это сияние и все знаки, кричащие: «У меня получилось лучше, чем в тот раз». — Сначала кинжалы, потом — топоры, потом… — Она не договорила. В голосе её была не тревога, а лишь капля предчувствия. — Но сперва — поленья. Мир сам по себе не согреется. Ноэль пружинисто сорвалась с места, ловко обежала пень и понеслась вокруг Альберты, собирая разбросанные бруски дров. Одно за другим она складывала их в руки — сначала аккуратно, потом всё быстрее, уже не разбирая, какое полено тяжелее, какое короче. Бруски громоздились выше локтей, начинали скользить и царапать кожу, но она лишь крепче прижимала их к себе, будто охапка была не из брёвен, а из сокровищ. — Хоп! — пробормотала она, подцепляя очередной кусок и едва не теряя равновесие. — Ещё одно! Последнее! Она вся была в своём репертуаре — упорная, неутомимая, с блеском в глазах и лёгким румянцем на щеках. Пока не упадёт от перевеса — не успокоится. Сделав два шатких шага, она наконец остановилась. — Альберта, а когда ты откроешь свою таверну… — пара вдохов и выдохов от одышки, — будет много людей? — Она вскинула взгляд, полный детского воодушевления. — Поэтому ты так много дров наколола? Ты такая сильная. Когда я вырасту, я хочу быть такой же, как и ты! Альберта посмотрела на неё с удивлённой мягкостью — так взрослые смотрят, когда слышат что-то, чего не ждали, но что сразу уходит глубоко в сердце. Она положила топор на пень, вытерла руки о фартук и подошла ближе. Аккуратно взяла часть охапки из рук Ноэль, чтобы та не упала. — Много людей, да… — повторила она с лёгкой улыбкой. — И чужих, и своих. И усталых, и весёлых. Пусть хоть кто — у всех должен быть дом, хотя бы на вечер. Поэтому и дрова. Чтобы было тепло и мы смогли растопить печь для яблочной шарлотки. Твоя мать придёт сегодня под вечер. — Она поправила платок, и в её глазах на мгновение мелькнуло воспоминание в виде своего последнего сытного ужина при жизни матери. — А ты уже сильная, Ноэль. Только не спеши расти. Всё придёт. И таверна, и сила, и даже дни, когда захочется снова быть такой молодой. — Тогда я буду заниматься выпечкой. Самой вкусной. — Ноэль кивнула, будто приняла к сведению нечто очень важное, а затем вдруг серьёзно добавила: — И пусть все говорят: «Этот хлеб самый вкусный». Альберта рассмеялась — звонко, как давно не смеялась. Потом грустно улыбнулась. Наивные слова Ноэль резанули не враз — медленно, с горькой мягкостью. Девочка смотрела на неё снизу вверх с таким неподдельным восхищением, будто Альберта могла свернуть горы, построить замок и согреть собой весь мир. — Ты добрая, Ноэль, — тихо сказала она, опуская руку ей на плечо. — И это важнее силы. Ноэль кивнула, не до конца понимая, почему голос Альберты стал таким тихим. А она и не должна была понимать. Не сейчас. Ветер пробежался по холму, покачав уголок голубого платка на голове женщины. Мысли её были уже далеко. Она помнила, как девочку принесли в Вольтерру — совсем крошку, с глазами, которые уже тогда смотрели слишком серьёзно. Мать её, Марта, была выжженной временем женщиной — не по возрасту, а по обстоятельствам. Муж ушёл, когда Ноэль не было и года. Трое дочерей на руках, один клочок земли и ни единой надежды на перемену. Тогда к ней и пришли — они. Вольтури. Имя, которое в этих краях произносили неохотно, особенно вблизи храмов или лавок. Старейшины, хранители знаний и власти, скрытые в тенях, как корни под каменной мостовой Вольтерры. Они не брали детей силой — нет. Но они знали, кого выбрать и когда. И если в ребёнке пробуждалось хоть малейшее эхо дара — они появлялись. И предлагали сделки. Марта подписала договор в ту же ночь. Взглянув в глаза своему младенцу, она поставила подпись рукой, дрожащей от голода и вины. В обмен на хорошую жизнь, еду, тёплый дом, лечение для больной бабушки — Вольтури получали право наблюдать со стороны, а когда способности окончательно проявятся — ребёнок уйдёт к ним. В их стены. Без возврата. Альберта была той, кому доверили оберегать Ноэль. Следить. Воспитывать в ней силу — и человечность. Но не привязываться — слово «привязанности» она нарушила в первую очередь. И всё же… как можно не привязаться? Альберта наклонилась, поправляя уголок платка на шее девочки, чтобы не поддувало: — Пошли, маленький пекарь, — сказала она чуть веселее. — У нас ещё целая гора поленьев. Ноэль кивнула с улыбкой и побежала вперёд, снова цепляя охапку дров, не зная, что каждый её шаг отдавался в сердце Альберты болью отсчёта. Когда-то наступит день, когда её заберут. Заберут так же, как и однажды забрали Альберту. Жестоко и безжалостно. Послеполуденные сумерки в Вольтерре были особенно тяжёлыми. Они ложились на плечи не воздухом, а воспоминаниями — вязкими, как кровь, впитанная в землю. Альберта стояла у пня, будто приросшая, глядя в спину убегающей Ноэль. И вдруг ощутила, как прошлое поднимается в груди, как ржавый крюк изнутри. Она вспомнила себя — в том же возрасте, когда за ней пришли. Они не шумели. Не ломали двери. Они вошли, как господа в свои хоромы — без спроса, без звука. Вампиры в бархатных чёрных плащах, со взглядами, которые прожигали насквозь. Их лица были бледны, как зимнее утро, а глаза — краснее всех закатов. Один из них держал в руках свиток — тот самый договор, подписанный матерью Альберты, в слепой надежде, что хоть кто-то спасёт её дочь. Но это было ложью. Они не пришли за девочкой. Они пришли за кровью. За местью. За памятью, которую никто не осмеливался им напоминать. Горло её матери было перерезано без колебаний. Без даже сожаления. Только бархат плаща шуршал в темноте, впитывая кровь, как дорогое вино. Эта картина сжимала горло Альберты, как удавка. Она вспомнила, как стояла посреди комнаты — крохотная, хрупкая, как кукла из сломанных прутьев. Её мать, ещё секунду назад шептавшая о новой радости в жизни, теперь извивалась в руках существ. Вампиры не рычали. Они молчали, как сама смерть. Только хруст костей под чёрными перчатками, только влажный хрип, вырывающийся из горла женщины. Один из них вонзил клыки в её шею — не с жадностью, а с холодной методичностью хирурга. Кровь брызнула дугой, алая, из артерии. Капли ударили Альберте в лицо — горячие, липкие, прямо вдоль глаз, напоминая слёзы самого ада. Она не закричала. Не смогла. Глаза — огромные, зелёные, как трава под луной — вобрали в себя всё: как мать дёрнулась в последней судороге, как пальцы вампира впились в её челюсть, разрывая плоть до кости. Как кровь стекала по дереву, рисуя узоры, которые Альберта потом будет видеть в каждом пятне на стенах. Они ушли так же тихо, как и пришли, забрав Альберту в одиночество замка. Женщина глубоко вздохнула, желая вытолкнуть прошлое из груди. Оно не уходило. Оно сидело в ней. Жило. Напоминало. Каждый раз, когда она смотрела на Ноэль, это пламя в ней разгоралось: я не позволю, чтобы с ней было так же. Я сожгу этот мир ради неё. — Берта, ну ты где? Мне нужно помочь открыть дверь! И только тогда, когда тонкий голосок этой несносной девчонки отразился от воздуха, женщина вынырнула из своих травмирующих воспоминаний. — Да, конечно. Сейчас, девочка моя… Дрова были сложены быстро, в молчаливом согласии, будто время не стоило растягивать зря. Альберта поднялась первой, легко ступая по холодным каменным ступеням, а Ноэль сзади — нетерпеливо, с тихим топотом босых ног. Когда они вышли в основной зал таверны, там царила прохлада. Пустые ряды столов вытягивались под потолочными балками, будто забытые гости ушли всего час назад. Сквозь высокие окна лениво пробивался дневной свет, прорезая пыль в воздухе тонкими золотыми лезвиями. Берта прошла вдоль зала уверенным шагом и подошла к камину — широкому, с тёмным устьем, обрамлённому резным камнем. Он был стар, как сама таверна. Помнил и смех, и слёзы, и кровь. Она присела, вложила в очаг несколько сухих брёвен — тех, что с таким упорством собрала Ноэль. Потом замерла. И медленно, очень осторожно, вытянула руку над древесиной. Неразборчивый шёпот сорвался с её губ. Не на итальянском, не на английском — это была латынь, передаваемая не словами, а происхождением. Звуки скользили по воздуху, как тонкая паутина, и в её ладони возник тёплый свет — пламя появилось на ладони, едва обжигая кожу самой ведьмы. Сгореть сама же от себя она не могла, но чувствовала неприятное пощипывание, а при долгом использовании дара ладони и вовсе покрывались волдырями или кожа сразу слезала. Огонёк вырвался наружу, мягко вспыхнул, скользнул по воздуху и вполз в древесину, как зверёк в нору. Огонь охватил дрова, сначала лениво, будто пробуя их на вкус, а потом — с аппетитом. Сухое дерево зашипело, тепло разлилось по залу, пламя растекалось, отбрасывая пляшущие отблески по камню и дереву. Ноэль стояла в нескольких шагах, затаив дыхание. — Это… — прошептала она. — Магия? Альберта не ответила сразу. Она просто посмотрела на огонь, будто в нём она видела не пламя, а собственные страхи и мысли. Может, даже себя лично. — Нет, — сказала она наконец. — Это просто… дар. Который слишком глубок, чтобы быть только словом. Она повернулась и посмотрела на Ноэль, и в её взгляде было что-то такое, от чего даже пламя в камине будто стало тише. — Иногда, — продолжила она, — мы берём в руки то, что лучше бы никогда не трогать. Но если это ради кого-то — тогда всё иначе. — Альберта села на тяжёлый деревянный стул у камина, и тепло пламени сразу окутало её, как старое одеяло. Она хлопнула по коленям: — Иди-ка сюда, моя дикая искорка. Ноэль без колебаний забралась к ней на колени, устроилась боком, прижавшись щекой к её плечу. Пахло дымом, хлебом, древесиной и тем, что можно назвать домом. Берта провела рукой по её спине — медленно, будто укачивая. Некоторое время они молчали. — Понимаешь, Ноэль… — начала Альберта, глядя в огонь, словно видела в нём не угли, а грядущее. — Ты такая же, как и я. Она сделала паузу. Девочка не пошевелилась. — Мы лжём сами себе, что это не так. Притворяемся. Ты — особенная. Да, огонь могу испускать только я, — в её голосе мелькнуло что-то горькое. — Но ты… ты умеешь чувствовать климат. Понимать, когда меняется небо. Ты шепчешь — и облака слушают. Это — дар. Не случайность. Ноэль не ответила, только сжала ткань платья Альберты в маленьком кулачке. — Я не просто так обучаю тебя всему. Не потому что твоя мать не обладает подобными навыками. Не потому что ты иногда забегаешь ко мне вместо прогулки или молитвы. — Голос её стал тише. — Я была рядом с тобой с первой твоей минуты. Видела, как ты спишь. Как ты плачешь. Как улыбаешься. Я оберегала. И буду оберегать. Пока можешь быть девочкой — я дам тебе быть ею. Она медленно провела пальцами по вьющемуся локону Ноэль. — Я учу тебя драться не потому, что это игра. Я учу тебя давать сдачи, уклоняться, не падать — потому что скоро ты должна будешь не просто защищаться. Ты должна будешь выбрать — кому доверять. И кому можно показывать, кто ты на самом деле. Пламя зашипело, один из угольков лопнул — будто поддакивал словам Альберты. — Скоро… люди в мундирах, — она почти прошипела это слово, — придут. С документами. С правами. С законом. Они скажут, что ты их. Что ты должна. Что так было решено до тебя. Но, Ноэль, ты не чья. Ты не долг. Ты не их «собственность». Ты — жизнь. И в тебе есть сила, которую они боятся. Поэтому хотят подчинить. Тишина опустилась тяжёлым покровом. Девочка подняла голову, её глаза блестели. Не от страха. От понимания — странного, глубокого для её возраста. — А ты… ты меня не отдашь? — спросила она почти шёпотом. Альберта посмотрела на неё. Долго. Жёстко. Словно зарекалась вселенной. — Я отдам свою кровь, свою магию, свою кость. Даже своё сердце. Но не тебя. Я сожгу этот мир ради тебя. Сожгу каждого, кто причинит тебе боль. — Альберта тяжело вздохнула. Лёгкие, сердце — всё сжалось, будто её собственная жизнь сейчас готовилась вырваться наружу и остаться где-то рядом, навсегда. — Я всегда буду рядом, — произнесла она глухо, но с такой внутренней силой, словно клятву вживляла в камень. — Твоя боль будет и моей… Твои мысли — моими… В твоих снах я буду присматривать за тобой. В твоих взлётах и падениях — везде буду я. Маленькое тело на её коленях вздрогнуло, но не от страха. Ноэль медленно подняла голову, её лоб почти коснулся подбородка Альберты. — Ты всегда будешь рядом? — шепнула она. — Моя боль будет и твоей? Мои мысли — твоими? А в моих снах ты будешь… присматривать за мной? Она повторила слова — неуверенно, будто не до конца понимала, но её голос звучал словно в нескольких плоскостях одновременно: здесь, в камине, в стенах, в самой крови. И в тот миг, когда их взгляды встретились, воздух сгустился. Глаза Ноэль вспыхнули. Не пламя, не свет — скорее, отражение чего-то глубинного. В её зрачках отразилась не комната, а сама женщина. Мгновение — и их зрачки слились в зеркальное отражение друг друга. Тонкая нить, невидимая, но сильнее любой клятвы, натянулась между ними. Пламя в камине дрогнуло и вспыхнуло выше, будто подняв голову. В груди Альберты что-то щёлкнуло — древнее знание, запечатанное в плоти ведьмы. Связь установлена. Без пентаграмм. Без трав. Без крови. Только слово. Только взгляд. Только любовь, не заявленная, но сгоревшая дотла. Это был ритуал. Не церемония, не магия из книг. Это был инстинкт. Древний, как сама природа: оберегающая ведьма и дитя силы. Только тот, кто искренне любит другого — и это взаимно, — способен провести ритуал успешно. Альберта замерла. Не пошевелилась. Только её рука медленно обвила Ноэль крепче. Такой опыт она проводила впервые. — Что бы ни случилось, — сказала она, почти не дыша, — теперь я в тебе. И никто этого не отнимет. Альберта вдруг мягко, по-матерински заулыбалась — не для утешения, не для покоя, а потому что знала: в замке, высоко над городом, в залах, где стены слушают и кровь течёт тише воды, уже почувствовали. Ритуал был не просто заключён — он вспыхнул, как факел в пыльной библиотеке, и затеплил тревогу в тех, кто умеет чувствовать связанное. «Пусть знают», — подумала она. Её пышная грудь приподнялась в глубоком вдохе. Она ещё крепче прижала Ноэль к себе, чувствуя тепло девочки, будто оно проникало сквозь одежду, как будто в ней уже просыпалась стихия — не по годам глубокая, закованная в маленькое тело. — Возможно, — начала Альберта негромко, — тебе дадут новое имя… — Её голос дрогнул не от страха, а от предвкушения. — Имя в устах Вольтури — это цепь. Это способ приручить. Перековать. Но я знаю: в тебе, Ноэль, не получится отнять ту самую девочку. Я буду называть тебя новым именем, если они решат. Буду притворяться, что не знаю тебя. И это всё — ради твоей безопасности. Я сделаю всё, чтобы ты вышла из замка победительницей и больше не вернулась туда… Но при любом выходе в город… — Её пальцы легли на плечо девочки. — Ты приходи сюда. Всегда. Как бы тебя ни называли. Что бы ни говорили. Здесь будет дом. Место, где тебя не бросят. Где твоё имя — настоящее. Ноэль слушала, не моргая. А камин будто запоминал каждое слово, сжигая в углях всё ненужное. — Ноэль… — прошептала Альберта, наклоняясь ближе, чтобы её дыхание касалось щеки девочки. — Твоё имя значит «достигающая успеха». И ты достигнешь. Ты станешь выдающейся ведьмой. Будешь жить долго. И будешь свободной. Пауза. Сердце Альберты билось в груди, как барабан. — Однажды. Альберта сидела неподвижно, будто сама стала частью каменной кладки, частью жара. Её взгляд был направлен прямо на дверь. Она настолько накрутила себя, что ей казалось: вот-вот зайдут они и заберут Ноэль. Внутри гремела тревога, тяжёлая, как железо. Сердце не стучало — оно билось в грудь, как заключённый в кандалах, рвущийся из плоти. Она старалась дышать медленно, но с каждым выдохом ей казалось, будто в коридоре, за дверью, уже звучат шаги. Тяжёлые, точные, вечные. Девочка спала в объятиях Альберты — тёплая, уставшая. Она дышала ровно, чуть слышно, иногда вздрагивала во сне, а её пальцы всё ещё сжимали подол платья женщины, будто боялась, что, если разожмёт ладонь — исчезнет всё. Вот-вот… Страх не был слепым. Он был прожитым. Ей было двенадцать, когда дверь в её дом сорвали с петель. Когда в проёме возник силуэт в бархатном, безупречно чёрном плаще, без тени на лице. Когда её мать — голосом, дрожащим, но не просящим, — произнесла: «Не бойся, моя малышка. Всё будет хорошо». И они улыбнулись. — Избавьтесь от прародителя. — Тогда сказали с усмешкой. — Найдём тебе применение, малышка. За годы жизни в замке Альберта помнила запах. Всегда. Даже сейчас, когда вокруг было чисто, даже когда ветер приносил аромат дождя или свежескошенной травы — где-то в глубине её сознания тлел тот самый, липкий, едкий смрад палёной плоти. Шесть лет. Шесть лет она была тенью в этом аду. Не человеком, не жертвой даже — просто инструментом. Мебелью, которую использовали, когда нужно было убрать последствия пиршества. Она разводила костры, таскала тела, смотрела, как огонь пожирает кожу, как чёрные клубы дыма поднимаются к небу, унося с собой последние следы тех, кого уже никто не будет искать. А если и решатся, то никто не будет найден. Но память — коварная штука. Берта возвращалась в кошмарах. В моменты, когда перед сном она закрывала глаза, и перед ней всплывали искажённые лица, обугленные конечности, хруст костей в огне. Она просыпалась с криком, хватая ртом воздух, и долго-долго тряслась, обхватив себя руками, будто боялась, что рассыплется на части. А потом... потом был он. Первая искра в кромешной тьме. Первое тепло за годы ледяного оцепенения. Он смотрел на неё не как на вещь. Не как на слугу. Он видел её. Настоящую. Ту, что когда-то умела смеяться, мечтать, надеяться. Она забыла, каково это — чувствовать тепло, не обжигающее, а согревающее. Забыла, что можно прикоснуться к кому-то без дрожи, без мысли: «сейчас он укусит, сейчас будет больно». Он смотрел на неё — не как на еду, не как на вещь, а как на... себе равную. И за это его убили. Предательство пришло не от врагов — от тех, кого она считала своими. Тех, кто знал, что значит жить в этом аду. Они вырвали у неё этот свет, этот хрупкий росток надежды с такой жестокостью, будто она совершила самое страшное преступление. Но что было страшнее? Любить? Или смириться? Теперь она жила с двумя ранами: одна — от ножа, что едва не достиг сердца, вторая — от осознания, что даже здесь, среди мрака, любовь может быть смертным грехом. Марта, мать Ноэль, с которой она делила хлеб, помогала при родах, укрывала от слухов. Изабель, старшая сестра, что вышивала платки и приносила в таверну тёплый бульон. Даже средняя, Эмма, у которой в глазах всё ещё светились детские смешки. Они все уже мертвы. Только сами ещё этого не знают. Вольтури оставят после себя не жизнь. Они оставят пустоту. Как и тогда. Только Ноэль они пощадят. Не из милости — из необходимости. Она особенная. Она должна принадлежать им. Они скажут, что так написано, что так решено. Но за этим стоит страх. Ноэль медленно приходила в себя, выныривая из вязкого сна, где всё было наполнено мягкими тенями и приглушёнными голосами. Тепло. Что-то тёплое под её щекой. Она слегка пошевелилась и почувствовала, как под ней дрогнули живые колени. Она распахнула глаза. Перед ней — бледное лицо Альберты, её губы приоткрыты, дыхание тяжёлое и частое, грудь вздымается с какой-то странной, непохожей на обычную тревожностью. Женщина не смотрела на девочку — глаза её были прикованы к двери, будто за ней скрывалось нечто страшное, бесформенное, способное прорваться в любую секунду. — Альберта?.. — прошептала Ноэль, медленно приподнимаясь, зевая и потирая глаза пальцами. — Ты почему такая… странная? Женщина вздрогнула. Будто забыла о девочке, что сидела у неё на коленях, как мягкая игрушка, как напоминание о том, что жизнь может быть тише. Альберта опустила голову вниз. На лице её мелькнула слабая, неестественная улыбка — как маска, которую надели в спешке, чтобы скрыть шепчущий изнутри страх. — Всё в порядке, милая. Просто… — Она на мгновение закрыла глаза, будто собираясь с силами. — Просто волнуюсь… Понравится ли всё нашим гостям. Она провела рукой по спине Ноэль, легко, почти машинально. Ноэль не поняла, что именно было не так, но внутри неё что-то тонко дрогнуло — как роса под первым утренним ветром. Ноэль вдруг улыбнулась, так широко и беззаботно, как могут только дети, ещё не научившиеся бояться будущего. В её голове уже закрутились образы — зал, освещённый тёплым светом ламп и свечей, стены, дрожащие от музыки. Люди, пёстрые, шумные, чужие и всё же странно притягательные, кружились в танце, смеялись, пили из пивных бокалов, курили, рисуя в воздухе дымные кольца. — Альберта, — сказала девочка, прижавшись щекой к её груди, — расскажи ещё раз историю про огненную бабочку. Альберта будто очнулась от своих мыслей, оторвав взгляд от деревянного пола. Она подняла глаза на Ноэль, и что-то мягкое, почти материнское, проскользнуло в её взгляде. Женщина нежно убрала с лица девочки выбившуюся прядь, заправив её за ухо. Кончики её пальцев чуть дрожали. — Конечно, — коротко кивнула она. И в этом кивке было всё — усталость, нежность, попытка забыться. Как будто эта старая история, рассказанная уже десятки раз, могла ненадолго заслонить от них обоих то, что прячется за дверью. — Давным-давно, — начала Альберта, — в одной долине жила бабочка, крылья которой были сотканы из настоящего пламени… И Ноэль слушала, затаив дыхание, обняв руками тонкую талию Альберты, чувствуя, как сердце женщины стучит быстро-быстро, как у птицы, запертой в клетке. — …но на самом деле, — тихо продолжила Альберта, глядя куда-то мимо Ноэль, будто вспоминая не вымышленное, а что-то глубоко личное, — бабочка была вовсе не насекомым. Она была девочкой. Почти такой же, как ты. Весёлой, упрямой, с глазами, в которых отражался весь мир. Люди называли её «Огненная Бабочка», потому что, когда она защищала друзей — огонь вспыхивал в воздухе, и казалось, что солнце в восторге хлопает ей в ладоши. Но однажды «они» пришли. Не как в сказках — без рогов, без когтей. Просто… пришли. И сказали, что теперь она должна жить по их правилам. Что нельзя смеяться громко. Нельзя летать, когда хочется. Нельзя быть собой. — Кто «они»? — прошептала Ноэль, прищурившись. Альберта слабо улыбнулась. — Те, кто всегда знает, как правильно. Те, кто боится света и хочет, чтобы все были одинаковыми. Они любят порядок. А бабочка… Она была беспорядком. Красивым, живым, настоящим. Они попытались запереть её — в красивый, блестящий дом. С правильными часами, правильными словами, с зеркалами, в которых нельзя было смеяться. Сначала она пыталась играть по их правилам. Притворяться. Но однажды ночью она посмотрела в зеркало — и не узнала себя. Тогда она сбежала. — И что случилось? — прошептала Ноэль, прижимаясь ближе, как будто история уже происходила не там, в другом мире, а здесь, у них, в этой комнате. — Она бежала долго. Через леса, где ветви пытались схватить её, через города, которые хотели забыть её имя. И где бы она ни проходила — всё вокруг загоралось. Потому что её огонь был не злобой, а правдой. Потому что, когда ты слишком долго молчишь, правда сгорает громко. — И сейчас она где? — Ноэль подняла голову, заглянув Альберте в глаза. Та на мгновение задумалась. Затем тихо сказала: — Может быть… Она всё ещё бежит. От себя или в поисках своего предназначения. А может, и нашла свой дом, своё предназначение. Ноэль замерла, прижимаясь к женщине. В её воображении пылала дорога, по которой мчалась огненная девочка с пепельными следами за спиной. Лёгкое трепетание, будто от крыльев, повисло в воздухе, и девочка вдруг спросила: — А ты… ты ведь знала её? Альберта не сразу ответила. Она тихо вздохнула. Её пальцы коснулись локона у виска Ноэль осторожно. — Может быть, — сказала она наконец. — Когда-то. Мы были… очень похожи. Ноэль не унималась: — Значит, ты тоже умела гореть? Альберта опустила глаза. Её зрачки на миг отразили не комнату, не свет лампы, а что-то далёкое и алое — как пламя костра, который оставили догореть, спрятав в земле горсть угля на чёрный день. — Все дети умеют гореть, Ноэль, — прошептала она. — Просто потом их учат бояться собственного тепла. А если ты горишь слишком ярко, мир пытается задуть тебя, как свечу. Но знаешь, что происходит, если ветер дует слишком сильно? — Что? — Он разносит огонь дальше. И она снова улыбнулась — немного грустно, немного гордо, как человек, который помнит, каково это — бежать ночью сквозь лес, оставляя за собой пылающие листья. Но ни слова, ни взгляда, ни намёка — ничего в ней не выдало бы, что она сама и была той самой Огненной Бабочкой. Потому что это была не просто история. Это была легенда. А легенды, если говорить их вслух слишком прямо, рассыпаются, как пепел на ладони. — Расскажешь мне потом, чем всё закончилось? — спросила Ноэль, зевая. — После того как бабочка сбежала, она долго не верила никому. Люди всё пытались снова поймать её — не с клетками, нет… с ласковыми словами, с обещаниями: «Мы не такие, мы просто хотим, чтобы ты была в безопасности». Но безопасность — это тоже клетка, только с мягкими стенами. Бабочка пряталась в руинах, в садах, где не росли цветы, в домах, где давно не было смеха. Она говорила: «Лучше гореть одной, чем жить в холоде чужих правил». Но однажды, в одном из тех мест, куда никто больше не заглядывал, она нашла девочку. Чуть старше, правда, и очень упрямую. Та жила одна со своей матушкой, и нашу Бабочку они приняли в семью. — И она научила эту девочку летать? — прошептала Ноэль, глаза её уже слипались, но голос ещё держался в настоящем. — Нет, — сказала Альберта. — Она просто осталась рядом. Сидела рядом, когда та боялась. Говорила сказки, когда было темно. Пауза. Вечер окончательно опустился на комнату, укутывая их в густой полумрак. — А потом что? — спросила девочка, уже почти шепча сквозь дрёму. Альберта улыбнулась — мягко, неуловимо, и опустила подбородок на макушку Ноэль: — Потом они обе исчезли. И никто не знает, где теперь их следы. Потому что когда горят не стены, а судьбы — пепел рассеивается по ветру. И, может быть… Если однажды ночью ты увидишь самые яркие звёзды в небе — это они. Девочка не ответила. Она уже спала, тихо, ровно, с лицом, на котором ещё жила улыбка. Ноэль спала крепко, с руками, сжатыми в кулачки у подбородка, как будто ещё во сне держала за хвост обрывок сказки. Комната дышала тишиной, только камин, доселе послушный, начал вести себя иначе. Жар от него стал гуще, глубже — не просто тепло, а почти дыхание чего-то живого. Альберта взглянула на пламя, её зрачки отразили алые языки. Она приподнялась чуть выше, придерживая Ноэль, чтобы не разбудить. И прошептала — одними губами, с такой осторожностью, как будто произносила чужое имя, от которого сердце начинает биться иначе: — Сеньйа флама. Огонь в камине дрогнул. И вдруг из пламени, точно из самой сердцевины жара, поднялась искра. Она взлетела, закружилась в воздухе, и на глазах оформилась в хрупкую фигуру — бабочку. Её крылья не трепетали, они пылали — тонкие, живые, сотканные из света и жара. Существо вспорхнуло и медленно, будто сквозь густую воду, опустилось на вытянутый палец Альберты. Крылышки обжигали, лапки впивались в кожу с терпкой, настойчивой болью, но женщина не отдернула руку. Наоборот — наклонилась ближе, улыбнулась, словно увидела старого друга, который, вопреки всему, всё-таки пришёл. — Ох, Марта, — сказала она тихо, почти ласково, но в голосе за этой лаской чувствовалась тяжесть — не гнев, нет, скорее глубокое, обжигающее разочарование. — Ты дала мне крышу. Ты дала мне тишину. Семью. А теперь… так просто отдаёшь свою дочь Аро? Огненная бабочка вздрогнула, будто от её слов в самом пламени что-то пошатнулось. — Марта… — продолжила Альберта, обращаясь не к бабочке, а к матери Ноэль. — Ты ведь знала, кто я. С самого начала. И всё равно впустила. Я думала — ты понимаешь. Но теперь… Ты запуталась. Ты боишься за неё? Или боишься — в ней увидеть меня? Пламя на секунду приглушилось, стало более тусклым, как будто огонь сам склонял голову. Альберта вздохнула и погладила бабочку большим пальцем. — Я не ломаю её, Марта. Я просто не позволю, чтобы её потушили. Эти бабочки появились в её жизни не сразу. Когда-то давно, в те годы, когда юность была слишком большой для её тела, а чувства — слишком резкими, чтобы их спрятать. Тогда она впервые полюбила. Неуклюже, ярко, как лес в пожаре. И тогда, именно тогда, они прилетели. Не такие, как сейчас — крошечные, осторожные. Те были большие, почти с ладонь. Плясали в воздухе, вырисовывая знаки, которых никто не учил читать. Казалось, будто у неё за спиной вырастают огненные крылья, и она может взлететь — прямо из обычного дня, из кухни, из дождя. Огонь тогда не обжигал. Он был воздухом. Он был домом. Они с ним — с тем самым, кого не называла уже много лет, — сидели ночами в траве, а бабочки кружили над их головами. Он говорил, что её любовь похожа на светлячков, только слишком горячих, чтобы держать в ладони. Он касался её пальцев, и бабочки рождались из этих прикосновений, как искры с небесного кремня. А потом он умер. Не громко. Не героически. Просто — исчез. Ушёл, как догорает костёр в дождь: тихо, с последним запахом дыма. И с ним ушло всё. С тех пор Альберта не вызывала бабочек. Не звала. Не шептала. Она заперла их в себе — глубоко, плотно, как урну с прахом. Потому что больше никто не должен был видеть её крылья. Но теперь одна из них вернулась. — Почему ты пришла? — спросила она шёпотом. — Почему сейчас? Бабочка не ответила. Но её пламя слегка усилилось — будто сердце, что после долгого молчания снова учится стучать. Спустя пару часов, когда тени на стенах начали удлиняться, а свет от камина стал мягче, будто уставший день дышал на них в последний раз, в дверь тихо постучали. Альберта сразу знала, кто это. Она неуверенно спустила с себя маленькое тельце. Ноэль приоткрыла глаза от движения, но уже скоро, когда полностью легла в кресло, снова провалилась в сон, а Альберта подошла не спеша и открыла лишь немного — ровно настолько, чтобы в щель прошёл голос. — Это я, — прошептала Марта. — Одна. Альберта впустила её с кивком. Они обе сразу взглянули на Ноэль, свернувшуюся клубком на кресле. Марта скинула накидку, провела пальцами по волосам — в них были соринки, пыль дороги и чуть-чуть запаха дыма. Она выглядела взволнованной, но в её глазах был свет — тот самый, редкий, который бывает, когда долго идёшь через пустоту, а потом всё-таки находишь музыку и гул людской. Они сели у камина, почти не шелохнув воздух. Разговаривали шёпотом, как будто слова тоже могли разрушить покой. — Я нашла их, — сказала Марта. — Уличные барды. Двое с лютнями, одна с глиняным барабаном. Поют грязно, но ярко. Настоящие. Альберта приподняла бровь. — Они согласятся играть здесь? — Уже согласились, — Марта кивнула. — Я рассказала, что у нас открытие. Что будет место, где не спрашивают, откуда ты пришёл. Где можно просто быть. Они сказали, что такого давно ждали. — И много будет гостей? — спросила Альберта приглушённо. Марта улыбнулась — быстро, молниеносно, как человек, у которого надежда на время вышла из моды, но вдруг снова стала в цене. — Придут. Обещали. Кто-то принесёт пиво. Кто-то — вино. Даже сидр домашний, с яблонь, что растут у границы. Люди хотят праздника. Пусть и на один вечер. Пусть даже — последнего для многих. Альберта откинулась чуть назад, и взгляд её снова лёг на Ноэль. Девочка пошевелилась во сне, как будто ловила что-то невидимое. — Главное, — прошептала Альберта, — чтобы она не проснулась в нашем шуме. Она вымоталась за сегодня. Пусть ещё немного побудет в своём мире. Альберта впервые за долгое время позволила себе улыбнуться — не осторожно, не сдержанно, а по-настоящему, как человек, которому дали не подарок, а шанс. Она встала с кресла и, не говоря ни слова, обняла Марту — крепко, с такой благодарностью, которую словами не объяснишь. В этом объятии было многое: прощение, доверие, старая боль и новое согласие. — Тогда начнём, — сказала Марта. Кухня наполнилась звуками — не голосами, а настоящими, рабочими шумами: шорох муки, резкий срез ножа по корнеплоду, сухой стук деревянной ложки о глиняную миску. Марта месила тесто, добавляя травы, чтобы хлеб был душистым. Альберта обжаривала мясо с луком, перцем, кусочками тыквы и сушёными помидорами. Над сковородами поднимался пар с запахом осени — тёплой, сильной, сытной. Они зажгли факелы у входа, воткнули их в землю по краям тропинки, ведущей к дому. Свечи — в каждую нишу, на стол, на подоконники, даже на лестницу, что вела на второй этаж. Таверна действительно стала напоминать не забегаловку, а место, где встречаются тепло и ночь. И именно тогда, словно сама почувствовав время, проснулась Ноэль. Сначала она молча сидела на кресле, наблюдая, как огонь танцует в лампах. Но в следующий момент, не задавая ни одного вопроса, уже встала и пошла к ящику, где лежали тряпки. Начала протирать столы, расставлять стулья, выносить мусор, поправлять тканевые салфетки. Она двигалась быстро, точно знала, что делать. — Не поспала бы ещё чуть-чуть? — с улыбкой спросила Альберта, проходя мимо с подносом горячего хлеба. — Пахнет жареным луком, — пожала плечами Ноэль. — Как тут уснёшь? Марта рассмеялась тихо.

*****

Вечер опустился быстро — как занавес в театре, где всё уже приготовлено и зрители затаили дыхание. Факелы у входа вспыхнули ярче, свечи в окнах заиграли отражениями в глазах прохожих. Издалека доносились первые переливы — звон лютни, отрывистый стук каблуков по каменным плитам, смех, будто сорвавшийся с деревьев вместе с листьями. Таверна оживала. Сначала пришли двое — пара странников, уставших, но с искрой в глазах. Затем ещё пятеро: парень с дудкой, женщина в зелёной накидке и трое подростков, пахнущих пылью и хмелем. А потом — поток. Люди разных возрастов, лиц, судеб. Они заходили поодиночке, парами, шумными группами, несли с собой бутыли, корзины, песни и истории. Музыка от уголка бардов заиграла резче, быстрее — эстампи. Ритм поднимался, пробегал по телу, заставлял сердце отбивать такт ногами. Кто-то хлопал, кто-то уже кружился посреди зала. Альберта, впервые за много лет, позволила себе забыть, что значит быть осторожной. Она взяла Ноэль за руки — не спрашивая, не объясняя — и повела в круг. Рядом кто-то отбивал ритм в ладони, бард с лютней усмехнулся и перешёл в сальтарелло — танец живой, резкий, чуть дерзкий. — Шире шаг, — задорно поддержала Альберта. — Смелее! Ноэль сначала чуть запоздала, смущённо следила за её ногами. Но в следующую долю — подхватила. Она ловко скользнула в ритм, и вот они уже кружились вместе. Юбки взлетали, волосы выбивались из прядей, вокруг хлопали, смеялись, кто-то подхватывал движение. — Быстрее! — крикнул кто-то, и музыка послушалась. Сальтарелло — это танец огня, молодости и дерзости. Его движения не несут грации бального зала — в них энергия, отвага, почти детская радость быть живым. Это танец, в котором не просят разрешения — просто врываются в ритм, как в бой, как в любовь, как в ночь. Первые шаги — быстрые, с подскоками, будто танцующий разогревает землю под ногами. Ступни то отталкиваются, то едва касаются пола, создавая ощущение, будто человек не идёт, а пылает. Движения рваные, но точные — с акцентами в плечах, бёдрах, пятках. Всё тело работает вместе. Партнёры встречаются глазами — коротко, резко. В сальтарелло нет излишней нежности, но есть вызов, взаимное разжигание. Один делает шаг — второй отвечает. Один кружится — второй подхватывает. Они будто дерутся, но смеются. И каждый круг, каждая смена положения — не про владение, а про свободу. Удар — удар — поворот. Подскок. Хлопок в ладони. И снова шаг. Юбки взметаются, каблуки звенят по полу, волосы выбиваются из плетений. Зрители хлопают в такт, но сам танец будто не замечает публики — он обращён внутрь. Таверна стала единым телом, в котором каждый чувствовал пульс другого. Стены звенели от смеха, стекло вибрировало от звука, воздух был густым от вина, сидра и огня. Сальтарелло разрастался, как лесной пожар, по кругу, по рядам, по рукам и ногам. Альберта и Ноэль — в вихре движения, в полном слиянии — смеялись, уворачивались, вращались. Танец разогнал кровь, раскрасил лица, осветил ночь. Ноэль чувствовала себя частью этого организма, от которого ей не хотелось отделяться. И вдруг, в один из поворотов, когда Альберта пошла в другую сторону, круг резко сдвинулся — и на её месте оказался он. Юноша. Примерно её возраста, может быть чуть старше — не более чем на три года, но взгляд у него был… взрослый. Слишком взрослый. Он не сделал ни одного лишнего движения — просто подал руку, и Ноэль, по инерции, взяла её. Всё произошло будто само собой, как смена ритма в музыке. Он был одет почти неуместно — в идеально сидящий чёрный фрак с тонкой золотой вышивкой по лацканам. На шее висел медальон, старинный, похожий на перевёрнутый треугольник, с выгравированным знаком, который Ноэль не узнала, но запомнила. Волосы были приглажены, не в моде этих мест — слишком аккуратно, слишком чуждо. Всё в нём было точным, сдержанным. И всё же он танцевал. Искусно. Он знал шаги. Даже больше — предугадывал её движения, легко подхватывал, словно репетировал этот момент. Ноэль ощущала в его прикосновении что-то холодное. Не ледяное, но… сдержанное. Как будто за этой вежливостью прятался предел. Хрупкость? Нет. Скорее расчёт. — Я Эрвин, — сказал он во время быстрого разворота. Голос — едва ломаный, ещё детский, с хрипотцой, будто он говорил редко, но запоминался. — Твоя мать хорошо танцует. — Она мне не мать, — отозвалась Ноэль резко, не подумав. — Она… — и замялась. — Она просто… Моя мать, но совсем не кровная. Просто тётушка, мой дом. — Понимаю, — кивнул Эрвин, и на его губах мелькнула улыбка, точная, отмеренная. — Бывает, что дом — это не люди, а огонь, который они держат. Или стены, которые не предают. Его слова звучали странно, слишком взрослые для мальчика. И всё же… в них было что-то, что отозвалось в Ноэль. В ней взыграло любопытство — осторожное, но острое. — Ты откуда? Я, кстати, Ноэль! — Издалека, — ответил он, чуть сжав её ладонь. — Там, где дети не танцуют. Только учатся. Или слушают. — Скучно звучит, — фыркнула Ноэль. — Так и есть, — согласился Эрвин без тени обиды. — Потому я здесь. И ты… Интересная. Ты танцуешь, как будто внутри тебя прячется что-то дикое. — А ты — как будто всё уже знаешь наперёд, — парировала она. Он снова улыбнулся, чуть шире. Но за этой улыбкой всё ещё стояла та самая худоба. Не телесная — что-то в нём было выточено, слишком чисто, почти болезненно. Как будто он был вырезан ножом из фигуры, предназначенной для чего-то другого. Он не походил на обычного мальчика. И, несмотря на вежливость, от него веяло чем-то… холодным и тревожным. — Возможно, я правда знаю, — прошептал он. — Но не всё. Например… кто ты, Ноэль? Она не ответила сразу. Танец продолжался, и шаги снова понесли её вперёд. Она вдруг почувствовала, как Альберта, откуда-то сбоку, сдержанно наблюдает. Не вмешивается — но видит. Ноэль заметила, как на мгновение глаза Эрвина перестали быть направленными на неё — он посмотрел в сторону зала, туда, где свет факелов превращал лица в маски. Его взгляд — не просто отвлечённый, а… оценивающий, будто он проверял, на месте ли все фигуры на шахматной доске. — Я не один, — произнёс он тихо, как бы вскользь, словно бы шептал не ей, а самому себе. — Со мной названые родственники. Мы передвигаемся вместе. Ноэль проследила за его взглядом — и увидела их. У стены стояли двое мужчин. Один — высокий, мертвенно-спокойный, в том же идеально сшитом чёрном фраке, с золотым медальоном на груди. Его руки были скрещены за спиной, а глаза — красные, почти рубиновые — скользили по залу, как лезвие. Он ничего не делал, просто смотрел, и от этого становилось не по себе. Рядом с ним стоял другой, чуть ниже ростом, с волнистыми волосами и той же пугающей худобой, как у Эрвина. Он тоже носил фрак, тот же медальон, но его взгляд был… острым. Не внимательным — хищным. И дальше, в полумраке танцпола, Ноэль заметила третьего. Тот двигался — танцевал с девушкой в красном платье. Он вёл её уверенно, даже красиво, но всё внимание его было не на музыке и не на танце. Он смотрел на неё, как смотрят не на человека, а на животное. На её шею. На изгиб ключиц. На пульсирующую артерию. Девушка смеялась, ещё не заметив, что именно влечёт его взгляд. — Они выглядят… одинаково, — сказала Ноэль, не отрываясь от этой странной сцены. — Мы — семья, — сказал Эрвин, снова возвращая внимание к ней. — Мы всегда рядом. Даже когда кажется, что порознь. Это… наша сила. Она не знала, почему, но захотелось сделать шаг назад. Он не держал её, не касался крепко, но внутри что-то напряглось. Сердце начало биться в горле. — Вы приехали сюда из-за… праздника? — Мы в пути, — уклончиво ответил он. — Праздник — лишь остановка. Иногда приятно послушать музыку. Иногда… встретить интересных людей. — Он снова посмотрел на неё. Долгий взгляд задержался на зелёных глазах. — Ты знаешь, — продолжил он мягко, — в тебе тоже есть искра. Не от танцев. Я чувствую это. Ты не обычная девочка. Ноэль чуть повернулась к залу — где Альберта уже больше не притворялась безучастной. Она стояла на краю танцпола, наблюдая, как под музыку двигаются тела и как одетый с чуждым изяществом мальчик говорит с её Ноэль. — Я просто… — начала девочка, но не закончила. — Нет, — перебил Эрвин всё так же тихо. — Не «просто». Ты, как и я. На мгновение показалось, что музыка стала глуше. Или, может, просто её уши отказывались слышать что-то, кроме слов. — Ты ведь чувствуешь природу, которую никто не объяснял? — спросил он. — Ты чувствуешь, когда небо смотрит на тебя? Ты знаешь, что однажды уйдёшь отсюда? Ноэль не знала, почему, но сердце стукнуло сильнее. Не от страха. От правды. Она кивнула. Почти незаметно, но не ответила. Эрвин прищурился. Его глаза вдруг стали мягче, теплее — будто в нём что-то откликнулось на её ответ. Он вздохнул. Но не как человек, а как существо, которое ждало долгие месяцы в темноте — и наконец нашло свет. — Тогда, — сказал он, — я не ошибся. Ноэль резко отвела взгляд от Эрвина — слишком пристально, слишком близко он на неё смотрел. Как будто уже знал её ответ до того, как она успевала его сформулировать. Она хотела найти взглядом Альберту — укорениться, дотронуться до землицы в этом зыбком, всё более туманном празднике. Но та точка, где женщина стояла минуту назад, была пуста. Ничего. Ни движения юбки, ни тени от огня. Лишь люди, кружащиеся в танце. Но вот — в углу, ближе к очагу — мелькнула капля меди. Рыжие волосы. Альберта — в танце. Только теперь не с местными, не с бродягой, не с кем-то, кого она знала. Нет. Она держала за руки его — мужчину, что танцевал с девушкой в красном и смотрел на неё, как на добычу. Он вёл Альберту. Безошибочно. Как будто они давно знали этот танец, знали друг друга. Альберта смеялась, стреляла взглядом, кружилась, но Ноэль — она чувствовала — знала: это не смех. Это что-то другое. Странная, натянутая весёлость. Как маска, под которой прячется… возмездие? В груди стало холодно. — Вы очень похожи… — начала она вслух, не глядя на Эрвина, но чувствуя, как он слушает. — На тех, о ком мне рассказывала моя тётушка. Вы из замка? Того самого? Что вы здесь забыли? Она повернулась прямо к нему, к его бледному лицу, к глазам, в которых огонь отражался золотом, а не красным. — Эрвин, ты худой. Костлявый. Тебя стоит накормить. Он чуть усмехнулся, слабо, как будто это было ниже его достоинства — принимать заботу от кого-то вроде неё. Но, может быть, и не хотел отказывать. Он не ответил, просто чуть подался вперёд, принял её слова как должное и не стал перечить. Когда он неохотно направился за ней, Ноэль бросила последний взгляд в сторону Альберты и того мужчины. Они уже не кружились. Они приближались — неторопливо, но уверенно, будто сцена была сыграна, и теперь пора к следующему акту. — Садись сюда! — девочка отдала приказ мальчугану, указывая на одинокий стол возле окна, и сама повернулась и быстро пошла к кухне. Толпа расступалась — она знала эту таверну, как родной чердак. Марта стояла у печи, с рукавами, закатанными до локтей, с пятном от теста на щеке и усталым взглядом, но таким живым. — Матушка! — позвала Ноэль, чуть запыхавшись. Женщина обернулась с кроткой улыбкой: — Что-то случилось, зайчонок? — Гости… Те… — Она глотнула воздух. — Я не уверена, что они хорошие. Марта сразу отложила нож и подошла ближе. Её лицо изменилось в момент. Она провела рукой по щеке Ноэль, смахивая что-то машинально. — Кто? — спросила она осторожно. — Они в чёрном. Эрвин… И другие. У них медальоны. Они из замка, я чувствую это. Я… Ноэль вдруг сжалась, будто что-то внутри пронзило её. — Они не просто пришли танцевать. Он сказал, что во мне есть что-то. — Ты всё правильно чувствуешь, девочка моя. — Марта присела на колени, чтобы быть на одном уровне с ней, и посмотрела в глаза. — Иногда на праздник приходят те, кто ищет не веселья. А тех, кто забыли, что им нужно бояться. Она выпрямилась и тихо добавила: — И если Альберта танцует с таким… Значит, у неё на сердце — настоящий торнадо… Марта сняла передник, бросила его на стол и огляделась. — Где он? Этот Эрвин? — За столом. Я сказала, что скоро принесу ему поесть. — Хорошо, — кивнула Марта. — Тогда давай принесём. Но только… Сначала ты останешься здесь. На кухне. А я — пообщаюсь с ним. Ноэль хотела возразить, но Марта уже взяла деревянную миску и наложила туда мясо с овощами. Женщина шла спокойно, но в её походке было что-то угрожающее — не демонстративное, нет. Скорее — родительская решимость. Та, что может остановить бурю взглядом, если та приблизится к ребёнку. Эрвин сидел за ближайшим столом, положив руки на колени, будто ждал. Не еду. А разговор. Он даже не стал оборачиваться, когда Марта подошла. Просто кивнул — коротко, как взрослый взрослому. — Сытная еда, — сказала Марта, ставя перед ним миску. — Хорошо прогреет. Особенно в такую ночь. — Она добрая. Ваша девочка. — Он посмотрел на блюдо, потом на неё. — Она моя дочь. — Голос Марты был спокоен. — Приятно слышать похвалу. Эрвин провёл пальцем по краю миски. Не начинал есть. — Вы не спрашиваете, кто мы? Ноэль сразу что-то заладила… А теперь её тётка кружится… Ах… Уже и след простыл… — Эрвин заладил про Альберту, как про экспонат, но, обернувшись, не увидел капли медных волос с красным отливом. — Спрашиваю. Просто не словами. — И что вы уже поняли? — В голосе мальчика было нечто древнее. Он не играл в загадки. Он был загадкой. Марта прищурилась. — Что вы пришли за ней. Он чуть улыбнулся. Безрадостно. — Я пришёл, потому что её дар чувствуется на расстоянии. Потому что она особенная. Потому что однажды она захочет узнать, откуда он в ней. Кто она такая на самом деле. — Она знает, кто она, — резко сказала Марта. — Она та, кто утром помогает по дому и моет окна, если идёт дождь. Она смеётся, когда Альберта поёт фальшиво, и плачет, когда в сказке умирает собака. Она настоящая, потому что живая, а не потому что носит в себе какой-то дар. Я не дам вам сломать её. — А если природа сама попросится наружу? — Эрвин чуть откинулся на спинку стула. — Если однажды она создаст смерч и забудет, как быть просто Ноэль? Марта медленно оперлась обеими руками о стол. И их глаза впервые встретились на таком коротком расстоянии. Женщина всматривалась в его бездну души и совсем ничего не видела. Ребёнок показался ей запрограммированным, будто его мозг промыли и дали новую информацию. — Тогда она сама сделает выбор. А не потому что ты пришёл с этой подвеской, означающей твою принадлежность, и красивыми словами. — Рядом с вами трудно быть монстром, — сказал Эрвин с уважением, опустив взгляд куда-то под стол. Марта не улыбнулась. Но и не отвернулась. — Потому что здесь дом. А в доме таких, как ты, кормят. А потом — просят уйти. Эрвин медленно взял ложку, попробовал мясо. Лишь один раз кивнул — в знак признания вкуса. Марта же, убедившись в угоде клиента, поспешила удалиться на своё рабочее место. Когда дверь на кухню закрылась за спиной Марты, она прислонилась к ней лопатками и на мгновение зажмурилась. Пламя печи зашевелилось в чугунной пасти, и его треск вдруг стал казаться звериным. Звук почудился голосом. Голосом той ошибки, что она сделала с открытыми глазами. Он такой же. Не манерами, не взглядами. Суть — вот что билось тревогой в её груди. Такой же, как Ноэль. Такой же, как Альберта. Она видела, как это случается. Как силу узнаёт сила. И она вспомнила. Это было в ту самую зиму, когда младшая дочка стала чаще болеть. Когда Марта продавала последние банки варенья и прятала под кроватью письма с долгами. Тогда, когда на третий вечер подряд в доме не было хлеба, а в детской скрипел холод. В то утро, когда в городе, прямо на главной площади, прибили лист с гербом замка — тяжёлым, выдавленным в сургуче: буква V и гравировка наискосок с деревом и птицей. Рядом была надпись: «Те, в ком буря, приглашаются. Мы ищем детей света. Им будет даровано наставничество, кров, имя. Остальным — правда.» Все в деревне тогда смеялись. Шептались за спинами, что это ловушка. Что у Вольтури снова охота. Что никакие «дети света» не существуют. Но у Марты на руках была грудная девочка — тихая, тёплая, с пронзительным взглядом. Она знала, чувствовала, что в этой девочке что-то было. Не просто — живое. А другое. И она пошла. Сама. Через три дня подъехала к замку в телеге — с ребёнком на груди, с хлебом в корзине и с именем, что берегла от мира: Ноэль. В приёмной была тишина, а стены — из чёрного камня. Марта помнила, как её провели в длинный зал с окнами под самый потолок. На троне — не совсем троне, а возвышении — сидел кто-то в мантии цвета вина. Он не назвался. Только кивнул. И сказал: — Почему вы пришли? — Я видела объявление, — ответила она. — В моей дочери… есть сила. — Вы уверены? Марта кивнула. И тогда он поднялся, подошёл плавно, как будто ступал не по полу, а по воде. Взял девочку на руки. Долго смотрел. И вдруг — улыбнулся. — Она не совсем с силой. Но в ней что-то есть. Что-то… на грани. — Я хочу, чтобы она жила, — сказала Марта. — Чтобы у неё был шанс. — А если вы ошиблись, синьора? — Тогда я готова понести наказание. Даже за ложь. Даже за клевету. Тот человек кивнул. — Вы смелая, — сказал он. — Не глупая — смелая. И поэтому мы заключим договор. Он вынул перо из внутреннего кармана фрака, следом чернильницу и свёрток пергамента. Весь инвентарь он ловко разложил на массивном столе и написал от руки: «До поры до времени. Пока буря не взыщет. До того часа, когда ребёнок сам откликнется. До той ночи, когда выбор станет. Он не будет принадлежать ни родителю, ни миру. Только Владыке, господину вампиров.» Не зачитываясь, Марта подписала договор красными чернилами. Она подписала не потому что верила, а потому что бралась за будущее своей дочери и не хотела бы ей такой судьбы, как сложилась у матери. Она думала, что делает это ради добра. Ради будущего. Чтобы у Ноэль не было боли. Чтобы у неё было место в этом мире, в котором таким, как она, часто просто не оставляли шанса. А теперь… теперь Эрвин сидел в таверне Альберты. С таким же кулоном. С такой же пустотой за глазами. А это значило — несколько красноглазых были в помещении. Марта прошла к рабочему столу, села и опустила голову в ладони. Только сейчас пришло осознание: договор был не о защите. Он был о праве. Праве прийти. В нужный день. В нужный час. Когда девочка станет старше. Когда её способности будут ярче. — Мам, он плохой? Мы не можем дружить? Ноэль обняла Марту внезапно, крепко, по-детски, прижавшись лицом к её животу. Марта вздрогнула от этого прикосновения и глянула на девочку. Руки дрогнули, словно в них снова была та телега, тот свиток с гербом, тот выбор — всё сразу. Она обняла дочку за голову и совсем ничего не сказала. Марта подняла глаза с дочери. В окне — тонкий лунный свет, колышущийся между ставнями. Там, на дворе, Альберта танцевала. Но не весело, не в вихре — медленно, как это бывало в вальсе. Партнёр вёл её, а она шла, как под гипнозом, но Марта верила в неё и, скорее, это была игра. Платье плавилось в лунном блеске, волосы рассыпались, как искры, а рука мужчины крепко вжималась в её талию. Марта смотрела долго. Потом выдохнула — и только тогда смогла обмолвиться. — Ноэль… Прости меня. Это прозвучало не как ответ. А как приговор, который слишком долго носили в себе, чтобы не признать.

*****

Прошло два года. Дом стал тише. Письма — реже. Разговоров — по вечерам. Ноэль подросла. Костлявая детская фигура слегка вытянулась, острые скулы обозначились, но осталась детская черта, глаза стали темнее — не по цвету, по взгляду. Та самая искра, которую когда-то Марта принесла в замок на руках, теперь светилась в ней без стеснения. Яркое летнее солнце играло на медных крышах и пыльных ставнях. День был жарким, ленивым — воздух стоял густо, будто сам мир запнулся и остановился перед чем-то неминуемым. Альберта стояла у окна второго этажа таверны, босая, в рубашке с расстёгнутым воротом, в длинной юбке, с трубкой в руке. Сквозь медленное рассеивание дыма она видела, как знакомые мантии идут. Не спеша. Трое — в тёмных костюмах, надетых не по сезону, в них не было ни жары, ни беспокойства. И даже издали — она узнала походку, плавную, вымеренную. Вольтури. Они сворачивали за угол, в сторону квартала, где был дом Марты. Альберта глубоко затянулась и медленно выдохнула, не отрывая взгляда от уходящих фигур. Щека вздёрнулась в нервном тике под глазом. Рука задрожала. Дым расплывался по комнате, как заблудившееся облако. Она закрыла глаза. — Я так и не смогла защитить вас… Слёзы застилали ресницы, спускаясь по лицу. — Не смогла сказать, что ты, Марта, стала для меня семьёй. Моей младшей сестрой, хоть и не по крови. И твои девочки… Бель… Марго… Ноэль… Были и мои дочери тоже. Прощайте. Прощайте, мои хорошие. Мои добрые, родные… Трубка начала выскальзывать из слабых пальцев и чуть не упала. Альберта склонилась к подоконнику, опираясь, словно воздух стал тяжёлым, как в тот день, когда за ней пришли. — Но я клянусь… клянусь жизнью… что уберегу её. Уберегу мелкую. От этого ада… Ценой своей. А у дома, среди цветущих кустов и чисто подметённого крыльца, раздался стук. Стук в дверь был не громким. Чётким. Тук. Тук. Тук. Марта остановилась в проходе между кухней и залом. Сердце — в горле. Она не спрашивала, кто там. Она знала. Всё тело знало, как знают матери, когда зов приходит не извне, а внутрь. Ноэль уже стояла в прихожей. Босая. С распущенными волосами. Она смотрела на дверь, и в её лице было не испуг — ожидание. Средняя дочь, Марго, открыла дверь. Она ожидала гостей, но увидела — их. Трое мужчин, чуждые всему, что знала её юность. Её улыбка повисла на лице неловко и тут же растаяла, будто сдутый лепесток. — Здравствуй, милое дитя. Позволь нам пройти… — Фигуры вошли, не ожидая приглашения. — Синьора, дорогая, любезная Марта, — произнёс один, — нам нужно поговорить. Марта вышла, стряхивая муку с рук. За ней, как прилипшая тень, шла Ноэль — босиком, в растянутой грязной рубахе, широких штанах, с глазами, которые будто догадывались раньше всех. — Синьор, — сказала Марта, подводя Ноэль ближе, — сейчас она вам всё покажет. Молчание. Напряжённость. Но ничего не произошло. Ни вспышки, ни знака. Только зелёные глаза девочки — полные страха. — Пусто, — сказал самый крупный из них. — Обман. Он поднял руку и, как когда-то, нанёс удар. Резкий, без сдержанности. Ноэль отлетела к стене, вскрикнула и заплакала — жалобно, растерянно. Но в этот момент небо изменилось. Ветер поднялся внезапно, как рывок зверя из засады. Окна задрожали. Где-то упал глиняный горшок. С дождём хлынула ярость, неведомая до того часа. И в ту же секунду, далеко, на втором этаже, Альберта согнулась, как от удара, рукой вцепившись в подол. В области живота — боль, будто невидимая спица пронзила мышцы пресса. Она вцепилась в раму, лицо побледнело. — Ноэль… — выдохнула Альберта. — О, Ноэль… В доме, видимо, главный из тройки, темноволосый мужчина, самовлюблённо улыбался, смотря на дитя, видя её потенциал и силу, которая точно им пригодится. — Схватить дитя. — А затем повернулся к подчинённым: — Избавьтесь от прародителя... И от свидетельницы. Увы, моя милая Марта, договор был на будущее дитя, но никак не на вашу жизнь. И тогда вампиры с неестественной грацией, с хищной радостью — бросились вперёд. Марта инстинктивно заслонила Ноэль, но была отброшена на пол. Марго закричала. Один из Вольтури шагнул к ней — и комната наполнилась красными брызгами. Его ледяные пальцы впились в её плечи, прижимая к холодной стене. Глаза вампира пылали алым огнём, а губы растянулись в голодной ухмылке, обнажая острые клыки. — А ты красотка… — прошипел он, и его голос был похож на змеиное шипение. Марго попыталась вырваться, но её тело уже подчинялось чужой воле. Холодный язык лизнул её шею, пробуя немного солоноватый вкус кожи от пота, а затем клыки вонзились в нежную плоть, пробивая вены и артерию с хищной точностью. Но в этот момент, в соседнем квартале, раздался удар грома такой силы, что дрогнули стёкла во всём посёлке. А в самом доме они и вовсе вылетели. Осколки упали на пол, и несколько из них впились в Марго — хрупкую девушку шестнадцати лет. Марго закричала. Её крик разорвал тишину, но вампир лишь глубже впился в рану, с жадностью глотая тёплую кровь. Алая струйка вытекала из уголка её губ, капая на грудь. Она захлёбывалась, пытаясь вдохнуть, но горло заполняла собственная кровь. Хлюпающие, булькающие звуки вырывались наружу, а тело постепенно теряло силы. Ноги подкосились, руки обмякли, веки отяжелели… Вампир прижимал её к себе всё крепче, наслаждаясь каждым глотком. Его пальцы впились в её волосы, запрокидывая голову, чтобы получить ещё и ещё. Марго уже не кричала. Только слабый хрип вырывался из её пересохшего горла. Глаза закатились, тело обмякло, но монстр не останавливался. Он пил до тех пор, пока её сердце не начало замедляться, пока оно не остановилось. И тогда, наконец, отпустил. Безжизненное тело рухнуло на пол, а он облизнул окровавленные губы, удовлетворённо вздохнув. — Восхитительно… — Юноша обернулся на своих сородичей. Самый крупный — Феликс, схватил девчонку на плечо. А их главарь — Аро, стоял возле Марты, улыбаясь. Мужчина погладил щеку трясущейся женщины, которая не отрывала глаз от своей средней дочери. Вдруг она закричала. Но недолго. Внезапно комната была окутана тяжёлой тишиной, нарушаемой лишь тихими рыданиями Марты. Она сидела на коленях, дрожащими пальцами сжимая окровавленное платье дочери. Её слёзы капали на холодный камень пола, смешиваясь с алыми пятнами. Аро подошёл бесшумно. Его движения были изящны, почти ласковы. Он опустился рядом, положил ледяную руку на её плечо и наклонился. — Она больше не страдает… — Голос Аро звучал мягко, почти по-человечески. — Смерть — это лишь дверь. И кто знает, что ждёт её по ту сторону? Марта всхлипнула, подняла заплаканное лицо — и в этот момент его доброта испарилась. Быстро, слишком быстро для человеческого глаза, его пальцы вцепились в её голову. Резкий поворот — хруст. Шея сломалась, связки порвались, и, прежде чем тело успело понять, что произошло, его клыки уже впились в обнажённую артерию. Кровь хлынула ему в горло, но он пил без жажды, будто из скуки. Через мгновение он отстранился, позволил безжизненному телу рухнуть на пол и вытер рот белоснежным платком, оставив на нём алый отпечаток. Затем его взгляд упал на Ноэль. Ноэль была белее мела, глаза широко раскрыты от ужаса. Слёзы с новой силой катились по щекам, а белки глаз были полностью красные от лопнувших капилляров. Аро улыбнулся. Не звериным оскалом, а утончённой, почти поэтичной улыбкой. Он протянул к ней руку, как рыцарь, предлагающий даме помощь. — Смотри… — Его голос зазвучал мелодично, будто он читал стихи. — Последние звёзды гаснут. Скоро взойдёт солнце. Но для тебя — не конец, а начало. Он сделал шаг ближе. И, наклонившись, коснулся её щеки, стирая слезу. Ноэль дрожала. Не от страха, нет — страх уже сгорел в ней, оставив лишь странную, ледяную пустоту. Её сердце билось так медленно, будто готово было остановиться в любую секунду. А кровь... Кровь в жилах казалась гуще, тяжелее. — Ты чувствуешь это, да? — Аро провёл пальцем по её запястью, где пульс едва прощупывался. — Твой старый мир умер. Но не бойся... Его рука внезапно сжала её подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. — Скоро ты поймёшь, что смерть – это всего лишь начало… Но для нас с тобой, дорогая Ноэль, совсем нет. Ты — моя утренняя заря, милое дитя. Я дарую тебе новую жизнь, статус, имя… Добро пожаловать домой, Аврора! Аврора — последнее, что она услышала перед тем, как сознание от стресса окончательно покинуло её.