Часть 1

В Екатерингоффе, по дороге к репетитору, было почти безлюдно, дорожки шуршали от сброшеной деревьями листвы. Владлен посмотрел вверх на листья каштана, через которые красиво просачивался свет, и подумал о том, что Арише это наверное захотелось бы нарисовать… Её повсюду сопровождала мучительная жажда запечатлевать то, что ей казалось красивым, даже если это было что-то незначительное… В очередной раз Владлен мысленно сделал себе втык за то, что вспомнил о Арине. Уже который раз за последние дни его мысли незаметно перескакивали к ней, и теряя сосредоточенность превращались в какие-то странные, не слишком осмысленные фантазии, в которых она просто была рядом, и они болтали, или гуляли вместе, или он рассказывал ей о чем-то таком любопытном и важном ему одному, а она слушала с интересом… А ещё — о том как он смотрит на неё. Просто смотрит и всё. И почему-то от этих мыслей было тепло и приятно на душе… Он мог надолго выпасть из своих обычно довольно конкретных размышлений в эти фантазии, и всякий раз обнаруживая это одергивал себя, не понимая, что на него вдруг нашло? Хотя что в этом такого? Арина его друг, теперь наверное самый близкий, пусть его и удивляла та быстрота, с которой они стали настолько дружны. Почему-то с ней он мог проводить сколько угодно свободного времени и это не надоедало… Наоборот, за это лето столько всего случилось… А теперь наступила осень, учебный год, и он мучительно скучал по возможности все время проводить вдвоём. Ужасно хотелось сейчас бродить с ней по шуршашей листве, под серыми тучами, и говорить… Обо всем на свете. О «капитале» маркса, о стихах Высоцкого, о учебниках по анатомии… Вспоминать летние приключения — заброшеный форт в Кронштадте, сердитых сторожей красного треугольника, собак, свирепо облаявших их где-то в Парголово… А главное то, как там, в Кронштадте, она тихонько пела… Точнее они пели вместе, хоть он и смущался, просто так, на темной улице горланить «яблочко»… Был поздний теплый вечер, и она после того как он возмутился тем, что она поет, опустила взгляд, смутившись, но не замолчала и продолжила петь, чистым и высоким голосом: «Пойду за сокола, пойду за ясного! Не за Ленина, да не за Троцкого, А за матросика краснофлотского!» И тогда он смотрел на неё, с такими её сияющими глазами, с улыбкой на губах, и почему то она казалась ему очень красивой в полумраке летней ночи… Шагая по жухлой листве мимо полного уток пруда, бликующего яркими отсветами на стволы плакучих ив, он задумался зачем-то, почему она такая удивительная, и почему того, какая она красавица не замечают другие… Ведь то и дело она шутила о том, что и сама она, и все вокруг считают её страшненькой и неуклюжей… Но ведь это не так! Ни капельки! Он на миг задержался у пруда, вспомнив про кусочек коржика оставшийся от школьного обеда. Может уткам понравится? Глядя на воду он снова думал не о утках и хлебе, не о репетиторе и химии… о ней. Может она и не была красивой в общепринятом смысле, как актрисы или модели. Той красотой, которую обычно подразумевают под словами «настоящая красавица», имея в виду эталонную фигуру и лицо с обложки. Но если отстраниться от этого… Если задать вопрос, «красивая ли Арина» самому себе — Владлен с удивлением понимал, что ответ будет положительным. Что-то было очень притягательное и в круглом личике с нежными губками, и в светло русых-волосах, в том, что она вся пухленькая, несуразно стянутая своими слишком тесными одежками. Он задумался — почему так, почему она ему нравилась, и понял, что именно такой представлял себе когда-то очаровавшую его своей простой искренностью заочницу из «калины красной» прежде, чем он посмотрел кино и этот образ затмила Лидия Федосеева… А может дело в бабушкином альбоме с репродукциями картин соцреалистов, в масляных полотнах Дейнеки, где все девушки были румяные, плотненькие, голубоглазые, как подружка бойца Чонкина… Он бы не стал об этом думать, но… Коржик закончился, утка нырнула хвостом вверх за последней крошкой. Владлен опомнившись глянул на часы и ускорил шаг, спеша по вычищенной, со следами садовых грабель, дорожке… Ну да, он помногу переписывался с Аришей в «агенте», ну и что? Просто с ней было интересно. И она читала и любила те же книги, и у неё были очень похожие мысли… Разговаривая они только и успевали вставить «ага» и «точно» на слова другого. Можно даже сказать, что они стали друзьями. А потом они вместе оказались на олимпиаде по павоведенью. Вместе пошли в театр комедии на пьессу Шварца, и весь вечер только и делали, что разговаривали обсуждая постановку… Он хотел проводить её до остановки, а в итоге так заговорился, что проводил до двери. Но и с кем-то из школы или из музыкалки он тоже мог подолгу увлечённо болтать, с Олегом, или с Сашей… И все бы ничего… Если бы не взявшееся непойми откуда желание прикасаться к ней. Если бы не сердце, екающее каждый раз, когда они случайно трогали друг друга. А потом ему приснился сон. Несуразный, дурацкий и путаный. Из тех, которые без крайней неловкости не вспомнишь, и родителям не расскажешь. В этом сне он прижимал Арину к себе, со всеми её сдобными округлостями, ощущая небывалое блаженство, пока она тоже обнимала его и смеялась и что-то говорила через смех… А он все прижимал её к себе и не мог отпустить, уткнувшись носом в тёплую кожу на её шее, дыша её запахом… И открыв глаза обнаружил, что ниже пояса он весь в постыдной липкой гадости. И что одна мысль о том, что снилось, пробегает по всем нервам тела, звеня как тот электрический импульс, что заставляет трещать школьный звонок. После этого он уж не мог спокойно рядом с ней находится, а она — как назло все чаще пыталась с ним пересечься. Если это происходило, он сгорал со стыда оттого, как часто его мысли уносились от её слов к тому, как невероятно ему хочется её коснуться. Дотронуться до пальцев, обнять, коснуться губами нежной щёчки… Совершенно непонятно было, что с этим делать. То чего ему так хотелось и было боязно… Рука сама тянулась к телефону, но он обругал себя болваном и вместо этого ускорил шаг. Да что с ним? Думает о дурацких разговорах и на листву пялится! Он прошагал мимо похожего на замок завода «советская звезда» и нырнул под арку, во двор. Вошёл наконец в воняющий сыростью и котами подъезд, и поднялся сквозь тьму по выщербленным ступеням на второй этаж. Позвонил в звонок. Дверь открылась. Там его уже ждала строгая, требовательная поборница порядка Луиза Генриховна, с тапочками наготове. — Здравствуйте — вежливо произнёс он. Вид у репетитора был такой, будто этими тапочками она намеревалась его как следует отходить. — Здравствуйте-здравствуйте — язвительно произнесла старушка — Ты долго. Специально время тянешь, чтобы отлынивать? Если твоя мать позвонит я ей так и скажу, что нарочно опаздываешь. — Я… Извините. — виновато склонил голову Владлен. — У меня после тебя другой ученик, я лишнее время тратить не буду. Садись, открывай сто восемдесят пятую страницу. Мимо кадок с комнатными растениями и серванта, мягко ступая стоптанными тапками по вытертому половику он прошёл к столу и достал тетрадь. Прилежно открыл учебник. Луиза Генриховна вернулась, и принялась деловито «гонять» его, по выданному ранее домашнему заданию, попутно поливая из пластиковой бутылки цветы. Тут ему краснеть было не за что, даже самые каверзные вопросы отскакивали от зубов, но затем… Когда пришло время новых заданий, новых правил и неизвестных параграфов он терялся и мямлил. Луиза Генриховна сердилась, повышала голос и шлепала ладонью по столу. Его мысли отчаянно метались в поисках ответа, и замирали в облегчении, едва тот был найден, лишь чтобы вновь встрепенуться от новых вопросов. Почему-то он ужасно робел перед старой немкой. Наверное из-за того, как много она знала, ведь когда-то она учила в университете ещё его отца… А может потому, что она была старой, как сова, и очень ловко жалила словами. Наконец он как будто бы разобрался с новой темой и принялся решать задачки, но как на зло телефон в кармане разошелся не на шутку. Луиза Генриховна коршуном уставилась на карман, пытаясь взглядом прожечь дыру в брючной ткани и заставить апарат перестать гудеть и дзынькать. На четвертом звонке, когда Владлен осекся в написании формулы она не выдержала. — Владлен! Не отвлекайся, кто тебе там всё написывает? Отключи звук, сейчас же! Не посмев ослушаться, он достал телефон и поменял режим. Мельком увидел надпись «новое сообщение от абонента: Арина» и сердце у него радостно подпрыгнуло. Скорее бы прочитать! Она давно не писала, не было денег на счету… А на его телефон Аську было не поставить. Чаще они созванивались, и болтали, пока не надоест — а не надоедало им никогда. Обычно всё кончалось маминым ворчанием на тему того, что Владленова бесконечная болтовня их разорит. - Так, какой суфикс у этого вещества? — строго вернул его с небес на землю старушечий скрипучий голос — «ин»! — наугад ответил он, молясь чтоб угадать и заранее краснея. — Нет! Ты вообще меня слушал, я перед кем тут распинаюсь? — рассердилась репетитор. Его продолжали спрашивать, сокрушаясь по поводу невежества. Они решали задачи, он читал вслух отрывки из университетских учебников по бэхе и фарме, и очень старался вникнуть. Зазвенел дверной звонок. Луиза Генриховна встала и прошаркала к двери, открыть вернувшемуся из школы внуку. — Так, пока решай, сейчас вернусь, проверю. Владлен, едва скрылся пестрый халат за дверью достал телефон жадно читая сообщения, одно за другим. «Что делаеш» «Ты наверное занят, извини» «Просто хотела позвать гулять» «Сегодня красивая погода» «Нас повели пленерить в художке» «Мне так нравится что получилось нарисовать. Хочешь покажу?» «Ладно, не буду отвлекать» Быстро нажимая кнопки — не зря учился на баяне играть! — он набрал: «Привет, я у репетитора, с удовольствием бы погулял, но освобожусь только в пять, наверное поздно?» Он хотел убрать телефон но тот мгновенно засветился ответным сообщением «Не поздно. Приехать на нарвскую? Мб екатерингофф?» «Да! Там смешные утки и красиво, хотел тебя позвать» — набрал он не глядя, косясь на бисерные межкомнатные занавески, из-за которых доносился грохот кастрюль и детский голос. Вновь засветился экран в его руках: «Я приеду, мне не трудно. Покажешь уток)» «буду ждать тебя там, в беседке» Он улыбнулся как дурак, увидев её ответ и торопливо спрятал телефон, услышав шаги Луизы Шенриховны. Решать стало куда веселее. Усилием воли он сосредоточился на задачах, вгрызаясь в гранит науки, и продираясь через цепи алканов, алкинов и прочей органической химии. Он действительно постарался вникнуть в университетские учебники. Если не давать мыслям улетать — решать стало куда веселее и бодрее. Наконец урочные полтора часа подошли к концу, и напутствовав его грозным требованием больше не опаздывать, Луиза Генриховна отпустила его на волю, к золотой листве, ясному небу и последнему солнышку. Владлен вприпрыжку сбежал по корявым зловонным ступенькам, и улыбнулся его лучам, пружинисто зашагав к Екатерингофу. Вот «советская звезда» , вот бумажный мост, вот кованая решетка, старые дубы и юные клены, белая эстрада, и… Свет отраженный от воды, вызолотил не только листву но и длинные светлые волосы Арины. Она широко улыбнулась, просияла, увидев его издали. Такая заметная и яркая в своем старом красном мохеровом берете, в заношеном пальто, в красно-черную клетку, трещащем на груди… Или это только ему так казалось? Она подлетела к нему, как красная комета, и врезалась, обнимая, коротко и крепко. Захотелось поднять её, закружить, не отпускать… Он жадно сгреб её в охапку. — Привет — улыбнулся он ей. Губы в её присутствии сами растягивались в широкую улыбку. — Привет. Тут так красиво… Там у входа каштан такой… — Хочешь его нарисовать? — Да!.. Пока я тебя ждала мне яблоком по голове прилетело! Точнее ранеткой, она так незаметно выросла у беседки… — Ну теперь то у тебя точно не будет проблем с физикой, как понаоткрываешь новых законов… — Вот ты смеешься, а у меня между прочим тройка в четверти выходит. — Ну хочешь, я тебе помогу разобраться? От их радостных громких голосов утки недовольной крякающей флотилией отплыли от ближнего к ним берега, где мирно дрейфовали ещё минуту назад. С восторгом рассказывая ему про пленэр, Ариша шла вдоль берега. Он шагал рядом, ловя каждое её слово, не отрывая взгляда от её улыбающегося лица, от её удивительных, с зелеными искорками глаз… Он так засмотрелся что запнувшись о корень едва не улетел в пруд. Арина схватила его за руку не дав упасть… И не отпустила даже когда они свернули на алейку… У Владлена вдруг перехватило дыхание от этого. Её маленькая теплая рука была в его ладони, мягкие слегка пальчики сжимали его кисть… Почему он так разволновался? С другой стороны — что это вообще значит? Разве такие у них отношения чтоб просто так браться за руки… С другой стороны что в этом такого. По дружески держать её за руку. Он же пожимает руку друзьям, а она наверное ходит под ручку с подружками… Так что в этом такого… Они бродили по парку, круг за кругом, пока не начало темнеть, и перешли дорогу, и вышли к реке Екатерингофке. С неё дул холодный ветер, но он этого не замечал, чувствуя лишь горячее прикосновение чужих пальцев. Странно, но Арина, после того как взяла его за руку, все чаще терялась и замолкала, а он чувствовал необходимость болтать без умолку, будто сам не свой, только бы ей было интересно рядом… Только бы она его не отпускала. Но холод повеявший от реки, от старой церкви с другого берега, и завода дореволюционной постройки, заставил замолчать и его, когда они шагнули на старую пристань. В этой части парка всегда становилось немного не по себе, хоть и не страшно… Просто начинало казаться что пустые слова тут не нужны, и ты должен либо сказать что-то важное, либо полюбоваться яркими лодками и корабликами на том, недостижимом берегу, испугаться, царящего безлюдья и уйти. — Тут написано, что в этом месте был бой со шведами… Никогда бы не подумала что тут лилась кровь… В этом парке так спокойно, хорошо и красиво, и смешные уточки ходят вразвалочку. — Просто наверное жизнь берет свое, а природа не может вечно скорбеть о людях… — Смолвил как Конфуций. — Стараюсь. — мягко улыбнулся Владлен в ответ на Арину хитрую улыбочку. Она вдруг стала задумчивой, глядя далеко. Некоторое время они молча брели меж деревьев вдоль берега, затем не сговариваясь остановились глядя на воду и слушая её плеск. Владлен перевел взгляд на Арину. Та заметила, не глядя на него: — Тут зябко… Но всё равно не хочется уходить. — Почему? — Не знаю. — она слегка пожала плечами, и все же подняла взгляд, неожиданно серьезный — Тут так тихо, и нет почти никого… Влад мысленно согласился. В этом их уединении было своё очарование. Как будто есть в этом моменте что-то важное, какое-то… Колдовство. — Я замерзла. Можно погреюсь об тебя? — тихо спросила она. — Конечно — ответил Владлен, слегка неуклюже раскрывая ей объятия. Арина его обняла, и прижалась мордашкой к его груди. Он неловко обнял её в ответ, а в груди у него всё оборвалось и затрепетало, сердце забилось-часто часто а вдохнуть не было шанса… Они постояли некоторое время так, обнявшись… Тихий плеск воды и сырой ветер рядом обдували их, и он боялся дышать, потому что, вот-вот наверное она его отпустит… И что тогда? Почему так важно, так приятно стоять обнявшись с ней? Почему боязно отпустить взглянуть в глаза. Он посмотрел над её головой, в тёмную даль за кронами деревьев, откуда тянуло сыростью, и где триста лет назад Пётр первый с войсками одолел шведов, и задумался о всей жизни, что лежит сейчас перед ними… Раньше его волновала учеба, музыка, книжки, и видел он себя через двадцать лет заслуженным человеком… И не сильно задумывался, будет ли рядом кто-то кто дорог ему… Кто-то живой и теплый, кто-то, кто едет через везь город сквозь дождь и слякоть, чтобы побыть с ним… Чтобы обнять его на зябком ветру. Он крепче прижал Арину к себе, решив, что ну его, ко всем чертям, он и после подумает о том, почему так важно сейчас стиснуть её в своих объятиях. А пока — он просто хотел беречь её от холода на берегу реки, так же старательно, как она сама хранила его от уныния. И пусть, что поздно, что дома ждёт сердитая маменька, уроки, и старенький «этюд» ждёт репетиции… Главное, что Ариша с ним, и в его руках ей тепло.