Часть 1

*** В течение трех лет я ненавидел звук солирующей скрипки. Я никогда по-настоящему не рассматривал скрипку как инструмент до того, как Холмс упомянул о ней, когда мы впервые встретились. Когда он выложил список своих недостатков и особенностей совершенно незнакомому человеку в полном ожидании, что я отвечу взаимностью. Когда он впервые дал мне представление о том, кто он такой. Я научился терпимо относиться к звуку его игры во всех её многочисленных настроениях и вариациях. Праздное перебирание струн. Случайное звучание одной ноты в течение нескольких минут подряд. Случайный визг смычка от злости, когда пальцы наугад вцепились в гриф. И музыка. Холмс играл прекрасно, когда хотел этого. Его выбор музыки был таким же разнообразным и эксцентричным, как и сам человек, меняясь в зависимости от настроения и обстоятельств. Эти мелодии стали частью нашей жизни на Бейкер-стрит, лейтмотивом, который вы могли бы услышать в опере, у великого героя или заглавного персонажа. Мне понравилась музыка и музыкант. Я любил этого человека, даже когда он вёл себя так, что это было равносильно тем праздным звукам, бормотанию и визгу: когда он приводил меня в ярость, оскорблял меня, игнорировал меня. Я понял, что эти звуки были неотъемлемой частью этого человека, даже когда они стали звучать реже, заглушаемые более сладкими звуками. Потом не было ничего. Тишина там, где когда-то были разные звуки, сладкие и ужасные. Музыкант исчез. И мне было невыносимо слышать, как другие играют на инструменте без сопровождения, который навсегда ассоциировался у меня с ним и с нами. В звуках солирующей скрипки не было ни утешения, ни радости для меня, больше нет. Только потеря, и горе, и боль.