Утоли моя печали

После трагедии на Ходынском поле всё в Москве пошло кувырком. Эта катастрофа, как говорили в народе, стала предвестником бед в новом веку. В конце восемнадцатого столетия родился Пушкин – 19 век стал расцветом русской культуры, а в конце девятнадцатого – погибли тысячи людей. И царю – да всей столице – было всё равно, что случилось в старой Москве. Это означало лишь одно: империю ждало страшное. Михаилу казалось, что он не переживал о людях – привык, что они умирали. Но ему было как никогда обидно, что на эти самые тысячи тел, тел его москвичей, так просто наплевали. Москва – вторая столица этой великой, катящейся ко дну империи, а император даже не уделил должного внимания трагедии. Продолжил пировать, он ведь специально для этого приехал. Этого Михаил не простит Николаю никогда. Прошло почти десять лет с того дня, и вот Москву постигла новая трагедия: убит генерал-губернатор – дядя великого императора Николая 2. И теперь уж всем не всё равно: виновник сразу же был найден. И вскоре будет казнён. Если, конечно, княгиня не прикажет помиловать его. Михаил готов оспорить её решение, но Елизавета Фёдоровна необычайна тверда, когда дело касалось милосердия и других добродетелей. Московский мог бы наплевать на её полупросьбы-полуприказы. Но только Михаилу в большей степени было всё равно на то, что будет с убийцей. Ему генерал-губернатора было не жалко. Ведь именно Сергей Александрович Романов – главный виновник трагедии на Ходынском поле. Медленно, но верно Москва перенимала недовольства всего народа, пропитывалась вся духом грядущей и неизбежной революции. Сколько уже ждал Михаил? Наверняка не больше часа. Но это уже долго. Что можно было так долго обсуждать с этим преступником? Вряд ли княгиня жизни его поучала. Но Михаил продолжал её терпеливо ждать: он её сюда привел, он её и уведет. Открылась дверь – Елизавета Фёдоровна вышла. Неспешно, не глядя, она подошла к Михаилу. Великая княгиня искренне не понимала, почему Михаил Юрьевич решил сопровождать её. Но она была ему безмерно благодарна. Она не смогла бы быть такой сильной, если бы рядом не оказалось кого-нибудь важного. А Москва была важна для её мужа, а значит и для неё. Елизавета Фёдоровна любила Москву. И глубоко уважала Михаила Юрьевича: - Вы зря его простили, княгиня, – сухо начал Московский. Он действительно её не понимал. Как прощать человека, который с лёгкостью покончил с жизнью другого? Москве, разумеется, не привыкать к смертям, их было слишком много за всю его долгую жизнь. Но ведь люди так слабы и просты. Они так легко привязываются, создают семьи, любят. Михаил знал, что Елизавете Фёдоровне не просто далась мученическая смерть мужа. – он должен был вымаливать у вас прощения за Сергея Александровича. У великой княгини Елизаветы Фёдоровны были поразительно кроткие глаза. И столь добрый нрав, какого Михаил никогда не встречал. Он даже не верил, что человек может быть таким. Но вот сейчас он здесь с ней, говорил о прощении. Михаил знал точно, ещё садясь в карету: она простит преступника, как дарила своё всепрощение остальным. Как нелепо – великая княгиня непонятна Михаилу. Но не неприятна, как погибший генерал-губернатор: - Все мы должны искать прощения... – но как найти прощение живым, которые виноваты в трупах, что заполонили Ходынское поле практически десять лет тому назад. Они, все живые, виноваты. Этот грех не отмыть молитвами и плачущими воском свечами, поставленными в прощёный четверг. Ходынское поле – причина смерти мужа Елизаветы Фёдоровны. Ходынское поле поменяла жизнь каждого в Москве. – Но между всеми нами, Михаил Юрьевич, теперь горы трупов Ходынского поля. И у них уже никак не вымолить прощения. Повисла пауза. Словно оба вспоминали тот день. Обоих не было на Ходынском поле. Но живо представлялся кошмар. Так же живо, как и раздавленные чужими ногами лица с чернеющими гематомами. Елизавета подняла свои кроткие глаза на Московского. Она странно ощущала его переживания. Михаил Юрьевич так пытался казаться отрешённым: у него почти получалось. Но Елизавета Фёдоровна чувствовала: он любил своих жителей. И Ходынская трагедия – гнойная, незаживающая рана на его теле. Великой княгине самой было больно за него. Рука у нееё сжимала подарок, непринятый убийцей мужа. Елизавета, не долго думая, аккуратно схватила Михаила за руку. Она ощущала, что ему он нужнее. Даже если Московский откажет ей: - Возьмите, это вам, – она вложила в руку Михаила что-то маленькое и холодное. А потом назидательно накрыла его ладонь своей, чтобы не вздумал сразу же возвращать. Михаил Юрьевич – страшный упрямец, а Елизавете Фёдоровне очень важно, чтобы он принял её маленький подарок. - Что это? – Елизавета смотрела прямо в голубые непонимающие глаза. И понимала, что он не откажется от её такого необходимо важного сейчас для неё самой подарка. Великая княгиня продолжала нежно держать сомкнутую ладонь Михаила. - Образок Божией матери "Утоли моя печали". – жизнь города никогда не была похожа на человеческую жизнь. Она длиннее, она сложнее. Елизавета никогда не поверит, что города не испытывали чувств за свой народ. Княгиня словно сама ощущала ту боль, что приходилось когда-то ощущать Москве. Ей было жаль его. Михаил Юрьевич, который никогда не принимал и не просил чужой жалости, который постоянно пытался казаться сильным городом, прошел через многое. И икона – лишь немного, что Елизавета Фёдоровна могла сделать для него. – Пусть она утоляет ваше горе, Михаил Юрьевич. Елизавета отпустила его руку, она будто и не касалась её. Михаил разжал ладонь – на ней был образок. Зачем она дала его ему? Почему? Он не знал. Но чувствовал, будто этот поступок был верным. Михаил не стал противиться. В её голосе была мягкая решительность, во взгляде нежная строгость – Елизавета Фёдоровна не принимала отказов. Михаил снова и ещё сильнее сжал крохотный образок, кожей ощущая гравировку: - Я не испытываю горя, – он врал, но кто Елизавета такая, чтобы спорить с ним. Возможно, Москве легче было убеждать других (и себя), что он не испытывал горя тогда в 1896 году, видя сотни раздавленных трупов на Ходынском поле. Елизавета не верила этому: города так же чувствовали боль. У них она в сто крат преумножена: вечная жизнь – череда страданий. - Горе есть в каждом из нас, – Елизавета Фёдоровна не стала спорить, как и не спорила никогда. Но её глухой ответ поставил точку в их разговоре. И Михаил понимал: истина на её стороне. Но он молчал. Доказывать было нечего. Это была последняя фраза, которую Елизавета Фёдоровна сказала ему. Сказала как великая княгиня. После они больше не говорили, хотя Михаил ещё не раз её видел. Через три года Елизавета Фёдоровна приняла постриг и ушла в монахини Марфо-Мариинской обители, построенной по её приказу. *** С недавних пор Москва снова стала столицей. Власть, которую Михаил давно потерял из-за самодура-императора, вернул взбунтовавшийся народ. Две революции, одна за другой, принесли много проблем. Москве в том числе. Кровь-кровь-кровь. Стране нужна кровь, а не балы и празднества. Когда народ хотел свободно дышать, нерадивый император сжимал тиски. Душил. Народ хотел мира – война за войной. Поражение императора за поражением. Стране захотелось крови – крови императора и его семьи. Тяга к жестокости стала сильнее, чем когда-либо. Михаил знал, что к этому всё придет. Знал, когда Санкт-Петербург отдал приказ расстрелять рабочих. То Кровавое воскресенье , случившиеся прямо в год смерти Сергея Александровича, стало началом конца. Москве оставалось лишь отсчитывать дни, пока великая Российская империя развалится. Михаил выбрал красных. Кровь-кровь-кровь теперь везде. В красном топили люди города. Москва тоже захлебнулась. Окрасилась алым. Теперь не осталось белого. Только красный. Как бесконечно льющаяся кровь. Сейчас в комнате для допроса белой была только Елизавета Фёдоровна. Всё остальное красное. А княгиня – нет, уже настоятельница обители – прям как белогвардейцев: - Вот и свиделись, – Елизавета Фёдоровна устала. Она замучена жестокостью тех, кто её арестовал. Михаил понимал её. Большевики даже слишком жестоки. До фанатизма. До ужаса. Наверное, истребив всех белых, они не остановятся. Пока не будет только красного. Казалось, что про Елизавету Фёдоровну, которая ещё десять лет назад приняла постриг, все забудут. Но народу нужна была кровь каждого из императорской семьи. И большевики готовы были дать им эту кровь. Они хотели покарать каждого. Даже тех, кто променял роскошную императорскую жизнь на скудную монашескую. И вот бывшая великая княгиня перед Михаилом. Допрос, итог которого ему уже известен: - Елизавета Фёдоровна... – прошептал Михаил. Он видел её после принятия пострига лишь однажды – в один из чистых понедельников. Ещё до революции. Случайная встреча во время крестного хода; столкнулись взглядами, но оба отвели их. Им не было дела до жизни друг друга. - Я рада вас видеть в здравии, Михаил Юрьевич. Даже если и при таких событиях, – её голос мягок, ни тени осуждения. А ведь Москва поддержала рабочих и большевиков, которые арестовали её родных. А теперь арестовали и саму Елизавету. - Как вы... – у Михаила было столько вопросов к ней. Почему она решила уйти в Марфо-Мариинскую обитель, променяв княжескую жизнь? Как она сохранила веру в людей, когда они убивали друг друга каждый день? Почему она верила Москве, когда тот предал весь императорский род, променяв их на пролетариат? Почему великая княгиня такая? Как было бы легче, будь Елизавета Фёдоровна как тщедушный император, как его странная жена-немка. Тогда бы Михаилу не было бы так странно сейчас. Так странно озвучивать обвинительный приговор, в котором нет чужой вины. Сомнения грызли Михаила. Ничего сказать он не успел, Елизавета Фёдоровна сама начала говорить: - Я не понимаю, разве я представляю опасность для ваших большевиков? Я выбрала Бога и на самодержавие не претендую, – конечно, не претендует. И никогда не претендовала. Но новая власть хотела полностью изнечтожить старую. А без лишних жертв это было сделать невозможно. Нужна кровь – красные её получат. Михаил думал, как следует прочесть смертный приговор. Ведь Елизавета Фёдоровна не заслужила такой участи. У него язык не поворачивался прочесть его. Но пауза некстати затягивалась. Тянуть было нельзя. Начать обвинять Михаил тоже не мог – рассудок кричал, истошно вопил, что это неправильно. Но говорить первым ему не пришлось, за него снова начала Елизавета Фёдоровна: - Михаил Юрьевич, вы сохранили то, что я вам дала? – она без тени страха смотрела прямо ему в глаза. Искала ответ. Елизавете не нравилось, что она находила. Красные проблески жестокости вместо голубых глаз. Они ещё были редки, но уже пугали. Красный – цвет безумия, цвет страдания. Он не отвечал, долго молчал, откинувшись в кресле. Но Елизавета Фёдоровна верила Михаилу. Верила даже сейчас, когда он выбрал чужую, совсем непонятную ей сторону. Разве Москва, которая собрала Россию по кусочкам и взрастила в могучую державу, смогла бы сделать неверный выбор? Москва первопрестольная не допустила бы, чтобы люди страдали. Михаил считал, что сделал правильный выбор. Но сейчас, глядя на смертный приговор, начинал сомневаться. Елизавета Фёдоровна, возможно, наивна, но она добра. Добра, как никто другой в Москве. Никого добрее и светлее он не встречал. А ему уже семь веков – это долгая жизнь. Михаил понимал, зачем нужно было расстрелять императорскую семью. Но убивать Елизавету Фёдоровну – такое кощунство, что руки потом от крови не отмоешь. Возможно, это и нужно большевикам. Сплошная кровь-кровь-кровь, чтобы люди не видели ничего кроме неё: - Увести, – Михаил не нашел в себе сил ответить ей. Даже посмотреть в глаза, которые всегда глядели на него с пониманием. Он даже не решился зачитывать приговор. Всем он здесь известен. Всем, кроме Елизаветы Фёдоровны. Но Михаил просто не в силах был разрушить её искреннюю веру в его порядочность. – выполняйте приказ правительства. - Я прошу вас: сохраните мой подарок, – она не говорила, что именно. Елизавета знала, что Михаил всё понял. Но называть нельзя. Большевики не верят в Бога. Но ей важно было напомнить об образке. Даже сквозь алую пелену жестокости, появившейся в его глазах, Елизавета видела печаль. Она болела сердцем за ту Москву, которую большевики собирались перекроить на свой вкус. Ясно, а от того до боли обидно, что прежнего Михаила Юрьевича Елизавета Фёдоровна больше не увидит. Михаил остался один в холодном, необогретом кабинете. Он знал, что это была их последняя встреча. Что большевики не оставят в живых никого из императорской семьи. Последний раз – Михаил ей даже не ответил. Шею, будто удавкой, стягивала нить, на которой висел маленький образок, спрятанный под одеждой. Он жег холодом кожу, словно давая хозяину знать, что тот совершает ошибку. Изменять уже что-либо было поздно. Стране нужна была кровь. Кровь Елизаветы Федоровны в том числе. 18 июля 1918 года во исполнение постановления исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, по воле большевиков, княгиня Елизавета Федоровна, настоятельница Марфо-Мариинской обители, была живой скинута в шахту недалеко от Алапаевска. Вместе с ней там погибли еще несколько членов императорской семьи. Говорят, после казни из шахты доносились крики о помощи и молитвенные песнопения. Но в один момент все стихло. *** "Между всеми нами горы трупов Ходынского поля..." – прозвучал в голове спокойный голос, стоило только взглянуть на Ходынку. Прошло больше ста лет, а воспоминания о той трагедии всё ещё свежи в памяти. Михаил сидел в машине, вцепившись в руль. Не мог оторвать глаз от Ходынского поля перед стеклом автомобиля. Москва до сих пор помнила о том дне. Возможно, люди забыли – свидетели того кошмара давно мертвы. Но сам город никогда не сотрёт это из памяти. Михаил убрал ключи от машины в карман пиджака. Руку обожгло что-то ещё. Маленькое и холодное. Лишь достав эту вещь, Московский сразу понял, что это. На ладони его маленький образок иконы "Утоли моя печали". "Пусть она утоляет ваше горе, Михаил Юрьевич." – он не слышал её голос со дня ареста, но эта фраза до сих пор в памяти. Именно она олицетворяла Елизавету Фёдоровну, женщину, которая стремилась утолить всеобщую печаль. В каждом было свое горе, от которого выход один – прощение. Каждому должно быть дано прощение. Михаил не знал: получил ли он прощение от самой Елизаветы Фёдоровны? Но охотно верил в это. Её свет, загубленный большевиками, грел всех. А в каждом слове её – прощение любому, даже убийце. Наивная женщина. Но необычайно добрая: - Да уж, Елизавета Фёдоровна, как все получилось... – нелепо. Союз развалился, а идеи коммунизма закончились, так и не успев толком начаться. Счастье, которое сулили большевики, так и не пришло ни к кому. Пришли лишь разочарование и горечи. Жуткая печаль висела над страной. Прошло больше века, теперь на месте Ходынской трагедии, где раньше лежали горы трупов, открывался парк. Вот прям сегодня, к дню города. К дню рождения Московского. А в такой день вспоминать о Ходынском поле – особая мера наказания. Ходынка будто застряла в том злополучном 1896. И не может выбраться в 2018. В глазах Михаила оно до сих пор вытоптано сотней ног, залито кровью и заполнено телами с раздавленными руками и головами. Ходынское поле – трагедия, напоминающая о другой трагедии. Прошел ровно век с её гибели. А Михаил так и не поставил свечу за упокой Елизаветы Фёдоровны. Но лучше поздно, чем никогда, не так ли? Многие говорили, что все свои грехи Московский не отмолит. Говорила так Тверь, Новгород, многие другие. Упрекали за всё: за бессердечность, лицемерие, жестокость. И пусть их обвинения правдивы – Михаилу плевать. Он жил, не волнуясь об их упреках, город его рос, креп. Он и дальше будет жить, невзирая на чужие обвинения. Но самой большой его несправедливостью до сих пор оставалась казнь Елизаветы Фёдоровны. Она не заслужила такого конца. Но время не отмотать назад. Видно, судьба у неё такая. Казнь Елизаветы Фёдоровны, которая так слепо и искренне доверяла Михаилу, была сродни предательству. Он наплевал на её искренний свет. А она, словно пророк, узрела это и, опередив ужасные события революции и собственной смерти, предподнесла дар, не позволящий Михаилу сойти с ума. По крайней мере от горя. "Утоли моя печали" считалась чудотворной. Наверное, это было правдой – Михаил не знал. В Советском союзе в бога не верили. Во время войны, унёсшей жизни половины страны; во время угрозы новой ядерной войны; во время всего страшного, что случилось в ушедшем столетии, Михаил не вспомнил об этом образке. Но как оказалось, он всегда был где-то рядом. Может, и правда утолял его печали. Михаил посмотрел на образок на нитке в своей ладони. Прежде, чем выйти из машины, он надел его на шею. Сегодня он открывает парк на Ходынском поле. А вспоминать о Ходынском поле без горя – невозможно. Сразу в ушах звучат стоны и крики предсмертные, уже не похожие на человеческие. Ходынское поле – одна из хорошо скрытых точек боли Михаила. Пускай эту боль скрывает маленький образок на шее.