Исповедь

Летний Тревизо тонул в густых ароматах моря, вина и сладкого шафрана. Ночь стелилась над городом бархатным покровом, оставляя всё вокруг в зыбком полумраке, в коем сама жизнь шептала — то робко, то дерзко — сквозь запахи и тени. Каналы казались безмятежными, их тёмные воды размывали отражения фонарей, что дрожали в лёгком ветре с побережья. Узкие улочки тянулись вглубь кварталов, где пряности и спелые фрукты наполняли воздух летней теплотой. Стук ставней, переговаривающиеся поздние торговцы, ленивые разговоры о виноградниках и рынках — город жил, как жил веками, пряча перемены в своих закоулках. Он был прекрасен — даже теперь, сгорбленный под гнётом Антаама. Кунари мерно шагали по мостовым, их массивные силуэты отражались в чёрной глади каналов, нарушая гармонию этого мира. Металл доспехов тускло поблёскивал в свете фонарей, холодным эхом отдаваясь в переулках. Тяжёлый, жесткий язык резал тишину, чужеродно вплетаясь в ткань антиванской ночи. Их присутствие — как штрих чужого художника на холсте старого мастера. Ниже, в лабиринтах улочек, женщины в пёстрых платках растворялись в тенях, ловя взгляды и нашёптывая предложения в спины тем, кто рискнул пересечь город в поздний час. Где-то гондолы, лениво скользя по воде, уносили в себе тишину и шёпот фонарей. А за приоткрытыми окнами ещё слышались перезвоны бокалов и прерывистый смех. Но дорога Ворона лежала выше — там, где прохладный ветер с моря рассеивал запахи улиц и оставлял только сухой привкус старого камня на губах. Он скользил по крышам легко, будто был их частью — как кот, что чувствует дрожь под лапами и знает, где кровля слишком стара, а где камень не предаст. С каждым шагом он уходил дальше — вдоль карнизов, через балюстрады, по черепичным скатам. Шаг — и шпиль церкви проплывает внизу, где под каменными сводами застыли химеры, глядя на город пустыми глазницами. Он знал Тревизо слишком хорошо. Каждый изгиб моста, каждую трещину на черепице, каждую балку под кожей этого города. Знал улицы, где шепчутся легенды, и крыши, где обитают тайны. Но теперь этот город казался чужим. Холодным, словно не было летнего жаркого солнца. Даже тёплая антиванская ночь не могла растопить ту ледяную пустоту, что сковала его грудь. Он уходил — от тех голосов, что звучали в его голове. От того, что обещал сам себе забыть, хотя воспоминания день за днем всплывают в голове назойливым скрежетом металла по стеклу, хриплым шепотом, гулкого могильного эха. В тот момент он думал, что все осталось позади, что мысли о брате и о Луне больше не вернутся в его жизнь. Эта девчонка не только с треском провалила контракт, тем самым обозлив всех Воронов и обрушив на себя даже гнев Виаго, но ещё и каким-то образом умудрилась выпустить из темницы тысячелетних монстров, которые теперь грозили уничтожить весь мир. Та, кто должна была исчезнуть в бездне собственных ошибок, вырвалась и принесла с собой что-то куда более древнее, более опасное. Он мог сколько угодно убеждать себя, что прошлое погребено, что всё давно сказано и сделано. Но ситуация не меняется сама по себе. Эльфийские Боги. Сначала он думал, что это шутка. Пьяные россказни под музыку бардов из таверн, в которых он привык выуживать крохи нужной информации. Но слухи росли, крепли. Венатори активизировались. Гильдия перешептывалась в подземных кварталах Тревизо. Даже среди ночных улочек передавались отрывки разговоров — о сдвинувшихся с места старых идолах, о мертвецах, что снова шепчут в лесах, и о скверне, которая скапливается под кожей мира. И в центре всего этого беспорядка — она. Луна де Рива - девчонка с зелёными глазами, что однажды заставила его самого поверить, будто он ещё способен чувствовать любовь. Тревизо может быть оккупирован, но он всегда оставался его городом – жемчужиной Антивы. И теперь, когда старинные улочки сотрясаются от угроз извне, он не мог позволить себе роскошь бездействия. Илларио не был тем, кто стоял в стороне. Никогда. Информация — всё, что нужно сейчас. Он должен держать руку на пульсе. Должен знать, что происходит в тенях. Кто в этом замешан. И чем всё это обернётся для Тревизо… и для неё. Он знал, что нужно идти к той, кто не умеет молчать, особенно если её правильно спросить… Собор возвышался над Тревизо, как застывший монумент чужим богам, укутанный тьмой и шёпотом каменных уст. Башни с литыми шпилями рассекали ночное небо, а на высоте карнизов терялись арочные окна с витражами, пронзаемыми лунным светом. Среди пустых улиц Тревизо, в сердце захваченного города, этот собор стоял одиноким стражем эпохи, застывший в свете звёзд и забытый молитвами. Он любил такие места. Не из-за религиозного трепета, а из ироничной честности человечества. Каждый день люди совершали тысячи грехов перед взором небес, а после приходили вымаливать прощение перед каменными изваяниями, глупо полагая, что это изменит хоть что-то. Он не спустился к главному входу - выбрал путь в тенях. Через старинную балюстраду, скрытую в зарослях вьющихся роз, где камень тронул мох, а ступени покрылись пылью. С крыши он скользнул вниз, минуя карнизы и арочные ниши, ловя ногами холод старого камня. Спрыгнул в боковой двор, зацепился за кованые перекладины, и только после этого растворился в полумраке боковой галереи. Внутри собор был безмолвен. Витражи пропускали свет луны, рассыпая цветные блики по полу, на скамьи и мраморные плиты. Статуи святых с отколотыми пальцами и потёртыми ликами, казалось, следили за каждым его движением. Он шёл в тенях колоннад. Каждая арка вздымалась над ним, как изогнутые кости древнего зверя. Высокие своды тонули в темноте, а острые окна смотрели прямо в сердце антиванской ночи. Он скользнул к нише, где оставил то, что было частью игры. Пальцы нашли ткань — плотную, грубую, пахнущую ладаном и сандалом. Плащ с капюшоном ложился на плечи — одеяние священника. Чёрное, как сама ночь. Ворон накинул капюшон, скрывая лицо в тенях. Рука привычно скользнула к ремню — кинжал остался при нём, скрытый под складками ткани. Илларио вошёл в исповедальню. Деревянная перегородка, скрип лавки, слабый свет из решётки. Он опустился на скамью и замер, слушая пустоту храма. Ждал. Время текло, как воск по свече. И вдруг — щелчок. Дверца со второй стороны легко скользнула на петлях, сопровождаемая едва уловимым шорохом шагов. Тот самый скрип, знакомый ему до боли — отпечатавшийся за долгие месяцы в сознании. Голос. Женский. Играющий и властный. Она не спешила. — Простите меня, Святой отец, ибо я согрешила. Он слышал, как с той стороны перегородки её ногти легко постукивают по старому дереву, мерно и лениво, как будто ей было скучно ждать. Илларио спокойно открыл ставень. Тонкий луч света скользнул в нишу и застыл на лице Зары. Черноволосая, с хищным прищуром, она смотрела на него так, будто уже давно ждала того, кто находится по ту сторону решётки. Алые губы, как свежий срез граната, сияли в полумраке, будто она только что пила кровь. На ней был чёрно-красный плащ, расшитый золотой нитью по лучшим тевинтерским мотивам. Плечи расправлены, взгляд дерзкий, зрачки чуть расширены, как у дикой кошки. Илларио остался недвижим. Только голос, глубокий, ровный, с лёгкой тенью иронии: — Исповедуйся, дитя моё. Святой Отец слушает. Без тени стыда или сожаления женщина прищурила глаза и расплылась в ехидной улыбке: — Я ужасна до невозможности… Мне нравится контролировать чужие жизни. Она говорила это так, будто признавалась в мелочи. — Мне нравится, когда дыхание в чьей-то груди замирает по моей прихоти. Когда я решаю, будет ли ещё удар сердца… или нет. Илларио перевел взгляд на дверцу впереди себя, надменно приподняв подбородок. Голос его остался ровным, чуть тягучим, как вино в полночь. — Ты любишь держать в руках чужую жизнь? Любишь, когда смерть расцветает там, где ты приказываешь ей? — Да… — выдохнула она медленно. — И это сводит меня с ума. Он ощущал, как её голос дрогнул, как будто в этих признаниях что-то даже для неё становилось слишком откровенным. Но она продолжала, склонившись ближе к перегородке, словно опьянённая собственным грехом: — Я хочу убивать больше… Я мечтаю наполнить свою купель их кровью и скользить в этой багряной воде, пока она ещё тёплая… — её голос стал более хриплым, словно это фантазия, в которой она уже видела себя. — Вдыхать запах железа с ладоней... Илларио позволил себе паузу, ловя каждый перелив в её голосе. — Но что будет с тобой, дитя, если однажды ты окажешься на коленях? — он говорил медленно, холодно, не теряя спокойствия. — Когда чужие руки возьмут твою жизнь так же, как ты берёшь их жизни. Что, если кто-то решит держать твоё дыхание на кончиках пальцев? Зара молчала пару мгновений, взгляд вонзился в профиль мужчины, в голосе отчетливо прозвучала пошатнувшаяся уверенность. — Это невозможно. — выдохнула она. — Я хозяйка их судеб. Это я решаю… — А если нет? — его голос стал ниже. — Если кто-то прикажет тебе замирать между вдохом и выдохом, не зная, будет ли следующий? Если кто-то решит лишить тебя не только контроля… но и выбора? Он видел, как её дерзость дала сбой. Взгляд по ту сторону решётки стал затуманенным. — Вы… вы думаете, что Создатель осудит меня за это? — она всё ещё пыталась удержаться на старой волне. — Думаю, Он давно отвернулся от тебя, дитя, — голос мужчины вдруг стал ледяным, в нём звучала нотка насмешки. — Лишь истинно верующий способен отпустить твои грехи. — А вы… — её голос дрогнул, стал мягче, будто в нём зазвенела просьба. — Вы могли бы отпустить их? Святой отец… Илларио опустил подбородок, глаза блеснули в полутьме под капюшоном. — Только если ты расскажешь мне всё, что скрываешь за своими признаниями. — Что вы хотите знать Святой отец? — В её словах мелькнуло нетерпение. Илларио оставался недвижимым, позволяя себе насладиться моментом переходящей власти. Он слушал её тяжёлое дыхание, ощущая, как воздух между ними начинает сгущаться. — Ты возбуждаешься от этого, дитя? — его голос был мягок, но под ним ощущалась стальная нота, будто священник с холодным кинжалом под сутаной. — От крови? Страха? Власти над жизнью и смертью? Пауза. Лёгкий выдох с её стороны — горячий, слишком насыщенный для их сдержанной игры. — Да… — её голос стал ниже, тише, он будто ввинчивался в его уши. — Это не просто удовольствие. Это жажда, которую я никогда не смогу утолить… Илларио провёл пальцем по ободу решётки. — И что ты чувствуешь в такие моменты, дитя? — его интонация оставалась абсолютно ровной, но за ней затаилась лёгкая, хищная насмешка. — Расскажи мне. Где укоренился корень этого греха? Я должен знать, чтобы понять, как спасти твою душу. Он видел, как её плечи чуть дрогнули. — Когда я чувствую их кровь на своих пальцах… — она проговорила чуть громче, будто срываясь. — Я чувствую себя богиней. Мне хочется… раствориться в этом моменте. Шуршание ткани донеслось через решётку — лёгкое, едва слышное. Пальцы Илларио напряжённо сжали деревянные прутья, а фамильное кольцо скользнуло между ними. — Продолжай, дитя. — Его голос замедлился, потемнел, стал тягучим. — Мне нравится, когда они дрожат… когда я слышу, их предсмертный стон… и с последним выдохом я чувствую, как останавливается сердце. — её голос хрипел, дыхание стало тяжелее. — И в этот момент… я чувствую себя живой. И я… я хочу большего. Илларио остался в тени, но его слух ловил каждую паузу между её словами. Он услышал — сначала лёгкий звук, как будто кто-то скользнул ладонью по ткани. Затем — более настойчивое, мягкое шуршание. Она трогала себя. Он видел, как её пальцы в полутьме скользнули вниз, и как ритмично начала двигаться рука. Секунда — и звук изменился. Влажный, предательский, едва различимый в тяжёлой тишине собора. Внешне Илларио оставался холодным. — Греховно. — Его голос звучал почти укоризненно, едва нежно, но губы изгибались в насмешке. — Твои руки запятнаны кровью и похотью. Ты приходишь к Создателю, и тут же… совершаешь новый грех, прямо в его доме. Она задышала ещё тяжелее, взгляд — молящий, пьяный от игры — не отрывался от него сквозь узкую деревянную решётку. — Это… слишком сладко, Святой отец. — её голос дрожал. — Вы не остановите меня, правда? Илларио знал, что её дерзость рушится — она сдаёт ему контроль над ситуацией, получая при этом неимоверное удовольствие, не осознавая, как быстро начинает подчиняться. — Нет... — его голос опустился до шёпота. — Пока ты исповедуешься… я позволю тебе… но потом придётся отплатить за каждый звук. С той стороны доносится короткий, сдавленный выдох, и в полутьме он ловит, как её рука вновь начинает двигаться, а дыхание становится глубже, срываясь в тяжёлых паузах между вдохами. — А теперь скажи мне… — его голос понизился, каждое слово ложилось на неё, как мягкие, но тяжелые вериги. — Каковы твои тайные помыслы? Её рука между ног начала двигаться медленнее, глубже. Он слышал это с каждой нотой — влажный, предательский звук между её бёдер становился всё отчётливее. — В этот момент… — она с трудом ловила дыхание, будто сама себя утягивала в собственную исповедь, — я мечтаю, чтобы кто-то был рядом. Чтобы брал меня снова и снова, пока я отнимаю чью-то жизнь. — Кого ты представляешь, дитя? — Илларио знал, что загоняет её глубже, в самые тёмные фантазии. — Чьи руки ты хочешь чувствовать на своём теле, когда растворяешься в этой крови? Тишина. Только хриплый стон. — Твои… — выдохнула она. Илларио медленно провёл пальцами по решётке, будто размышляя. Его голос опустился до шёпота, насыщенного сталью: — Ты не только грешишь сама, но и пытаешься сподвигнуть меня на грехопадение. Он слышал, как шуршание ткани стало торопливее. Она не сдерживала себя, даже напротив — плыла за ним. — Это… это так возбуждает… — в её голосе уже не было прежней наглости. Там оставалась дрожащая смесь зависимости и восторга. — Я чувствую, как пламя разгорается во мне с каждым словом, с каждым прикосновением… и не могу остановиться. Она снова задышала чаще. Илларио слышал, как тяжело скользят пальцы под её одеждой, как влажный звук стал почти непристойно громким в тишине пустого собора. Он оставался в каменной тени, не сдвинувшись ни на дюйм. — Ты ведь хочешь, чтобы я спас твою душу? — Да… — её голос срывается в шёпот. — Прошу тебя… Он медленно усмехнулся в тени и холодно сказал: — Тогда замри. Щелчок двери эхом прокатился по собору. Илларио вышел из сумрака исповедальни и медленно приблизился ко второй двери, распахивая и обнажая всё, что делала Зара. — Разденься, — голос был ровным, глубоким, с той самой неоспоримой нотой приказа. Её глаза вспыхнули — смесь удивления и немедленного возбуждения. Он не повышал голос, но каждое слово будто обволакивало, тянуло вглубь игры. — Здесь…? — её голос стал тише, в нём больше не было той наглой дерзости. Она знала — правила теперь диктовал он. — Здесь. — спокойно подтвердил Ворон и добавил с лёгкой, почти вкрадчивой насмешкой: — Ты ведь не стыдишься своих грехов? Она опустила взгляд и, скользнув пальцами к застёжкам плаща, медленно начала стягивать с себя одежду. Илларио не двинулся с места, следил за каждым движением. Ткань упала к её ногам, обнажая кожу, серебрящуюся в тусклом свете свечей. Под плащом — ничего. Ни намёка на скромность. — Теперь иди, — он кивнул подбородком в сторону длинного прохода между лавками, ведущего прямо к алтарю. Она шагнула босыми ступнями по прохладному камню, замирая под взглядами застывших в нишах святых, словно они судили её за каждый шаг. Он следовал за ней. Не торопясь. Каждый её шаг, каждое движение было под его присмотром, он не прикасался — властью владели только слова и глаза. Она шла сквозь готические арки прохода и висящие в воздухе сосуды с ладаном — обнажённая, уязвимая, но жадно пьянеющая от его контроля. Илларио наслаждался тем, как в ней ломалась привычная заносчивость, как она скользила между страхом и восторгом. У подножия алтаря он остановился: — Вниз, — хриплый гортанный рык слетел с губ. — Я намерен взыскать с тебя за всё, что ты сделала, перед ликом Создателя. Зара опустилась на колени, её обнажённое тело ловило холод каменного пола и тусклый свет свечей, которые плясали тенями по сводам собора в жаркой ночи. Она запрокинула голову и встретила его взгляд. Илларио молчал. Его глаза оставались холодными, безразличными, как у одной из статуй собора, но в зрачках разгорался огонь — неприкрытая похоть, замаскированная ледяной личиной самообладания. Бесшумно, не отводя взгляда, он расстегнул пряжку плаща и позволил ткани с шуршанием упасть у ног. Чёрный силуэт растворился в сумраке. Затем — рубашка, аккуратно снятая с рук и плеч. Мышцы — точёные, рельефные, обнажённые в свете колышущихся свечей — вызывали у неё дрожь. Она не удержалась, взгляд соскользнул ниже, по его груди, по мускулистым бокам и линиям живота, и только тогда она заметила, как его дыхание стало прерывистым. — Ты наслаждаешься видом? — тихо спросил он. Его слова скользнули по ней, словно бархат по коже. — Да… — её голос сорвался в почти непристойный выдох. Илларио наклонился к ней, шепча в её полуоткрытые губы: — За каждый взгляд, за каждый украденный вздох, за каждую душу, что ты унесла… ты заплатишь здесь и сейчас. Она дрогнула, но не ослушалась. Глаза распахнуты, зрачки расширены. Он подошёл к алтарю, поднял тяжёлую восковую свечу, из которой медленно закапали густые красные капли. — Расставь ноги шире. Продолжай касаться себя. Она задыхалась, подчиняясь. Её пальцы скользнули между ног — влажно, горячо. Дыхание срывалось в коротких стонущих вдохах. Илларио спокойно шагнул к ней и опустил первую каплю на её обнажённое плечо. Она резко выдохнула сквозь зубы, на секунду забыв о своих руках, — воск жёг кожу, но в этом вскрике звучало больше восторга, чем боли. — Не останавливайся, — его голос был ровный, как скальпель. — Я не разрешал. Пальцы женщины послушно продолжали двигаться. Он капнул на ключицу, на изгиб шеи, следя за её дыханием и телом, что всё сильнее дрожало. — Воск как кровь, о которой ты мечтала ещё совсем недавно, — он обошёл её, словно осматривая проделанную работу. Горячие красные капли одна за другой ложились на спину, поясницу и спускались ниже — к округлым ягодицам. Она вскрикивала, но не прекращала ласкать себя, даже когда воск растекался по коже и остывал, оставляя после себя тягучую сладость боли. — Если ты ослушаешься меня ещё хоть раз… — хищно прорычал Ворон, капнув последнюю каплю на её чувствительный сосок. — Нет… нет! — она судорожно всхлипнула, дрожа от напряжения. — Я… я слушаюсь! — Хорошо, — его голос был ледяной. Когда она уже едва не теряла рассудок от боли и удовольствия, её дыхание сорвалось в предоргазменном вскрике, Илларио внезапно шагнул вперёд. — Хватит. Она застыла, тяжело дыша, замерев на полу, мокрая от собственных прикосновений и боли. — Слишком рано для отпущения. Илларио шагнул к ней — медленно, без лишних слов схватил за шею, пальцы сжались плотно, но ровно настолько, чтобы воздуха в её лёгких стало до невозможности мало. Зара вздрогнула, широко распахнув глаза. Покорность и возбуждение смешались жгучим коктейлем в крови. Он удерживал её так несколько секунд, пока дыхание не начало срываться на судорожные вдохи. Затем ослабил хватку, но не убрал руки. Одна ладонь осталась на её шее — властно и без спешки — большим пальцем он медленно размазал красную помаду по губам, словно оставляя клеймо на её лице. Её глаза потемнели от нахлынувшего с новой силой жара и желания. — Вставай, — он потянул её за шею вверх, поднимая на ноги. Медленно, шаг за шагом, заставляя пятиться спиной к алтарю, не отпуская захвата. Зара глотала воздух и не сопротивлялась. Её поясница уткнулась в бархат алтаря, и он с лёгкостью уложил её поперек него — кожа обнажённой спины коснулась мягкой ткани. Илларио обошёл алтарь, оказался у её головы и наклонился, нависая, глядя прямо в глаза. Его лицо было близко, дыхание тёплым потоком коснулось её губ. — Хочешь получить поцелуй? — его голос звучал почти насмешливо, притворно ласково. — Да… да! — Зара дрожала, глаза умоляли. Он ухмыльнулся — хищно, но с привычной для него утончённостью. — Хорошо. Он расстегнул ремень, приспуская штаны вместе с бельём, не убирая рук с её шеи. — Тогда целуй. В её глазах заблестели похотливые огни, она подчинилась мгновенно. Тело отозвалось на приказ быстрее, прогибаясь в спине навстречу. Она подняла голову, потянулась губами к нему, и вскоре горячий влажный рот обхватил его до самого основания. Илларио не убрал рук с горла, продолжая удерживать, пока она двигалась, извиваясь под ним на бархатном покрывале алтаря. Он неотрывно смотрел, как её губы двигаются по нему — медленно и жадно, смазывая его влажной, алой от помады слюной. Илларио чуть сильнее сжал её шею и начал размеренно и твёрдо вталкиваться глубже в рот, контролируя ритм движений, заставляя давиться на кончике, прежде чем дать выдохнуть. Когда он толкнулся сильнее — её пальцы скользнули вниз к собственным бедрам, не выдержав томления плоти. Он резко отбросил её руку, и вместе с этим сквозь зубы сорвался низкий стон: — Разве я разрешал тебе прикасаться к себе? Она всхлипнула, дрожа, и снова с жадностью прильнула к нему, послушно подчиняясь и принимая его ещё глубже. Секунды растворялись в её всхлипах и тихих влажных звуках, пока она двигалась в ритме его руки на её шее. Но стоило её пальцам потянутся к его торсу, Ворон сразу же отстранился. — Твои руки такие же грязные, как и мысли. Не смей касаться меня, — сказал он холодно, с надменностью в голосе, как будто пробовал на вкус собственную жестокость. Зара застыла. Дыхание сбилось. Она дрожала, но подчинилась. Илларио быстрым движением выдернул расстегнутый пояс из брюк, и, скользнув вдоль алтаря, обошёл, встал между её ног. Грубо схватил её за запястье, заставив подняться. Резко развернул её и толчком опустил животом на щекочущую ткань, заведя руки за спину. Он затянул пояс крепко, почти до боли, связывая её. Она хрипло выдохнула, вжавшись грудью в алтарь. — Раздвинь ноги, — с большей силой он разгорался похотью от тотальной власти над ней. Вдыхая ароматы её возбуждения и храмовых благовоний. Она подчинилась. В следующее мгновение он толкнулся в неё резко, заполняя её до предела. Без прелюдий. Без промедления. Тело Зары содрогнулось, руки дёрнулись в узле. Он удержал их за связку пояса, крепко, нещадно. Илларио продолжал брать её снова и снова на глазах у сотен каменных зрителей. Не ослабляя хватки, второй рукой он резко схватил за волосы, намотав на пальцы длинные черные пряди. С лёгким движением он потянул её голову назад, заставляя прогнуться ещё глубже, прижимаясь грудью к бархату алтаря, а тазом — к его бедрам. — Вот так… — прошептал он ей в ухо с леденящей уверенностью. Она всхлипнула, а затем громко застонала — полностью сломленная и полностью отдавшая себя своей жажде. Он продолжал двигаться в ней резко и глубоко, жестко, но в каждом толчке чувствовалась контролируемая, хищная точность. Илларио держал её словно на поводке — крепко за волосы и за пояс, не давая ни малейшего шанса на свободу. Зара стонала в голос, как развратная рабыня, захлёбываясь наслаждением. — Святой отец… я… — её голос захлебнулся между словами и судорогами. Илларио двигался в ней жестко, точно и быстро, ощущая, как по его телу струится жар, как пот скатывается по линиям спины и живота. Он прикрыл глаза на миг, наслаждаясь властью и каждым судорожным вздохом под собой. Зара вжималась в алтарь, ногтями царапая бархатную ткань, оставляя на ней длинные тёмные борозды. Она сама подалась бёдрами назад, навстречу его толчкам, инстинктивно выгибаясь, умоляя о большем. Её рот приоткрылся, она прикусила нижнюю губу, сдерживая крик, который рвался наружу с каждым резким движением Илларио. Он наблюдал за ней сверху — за прикрытыми глазами, за тем, как её тело срывается в дрожь на грани взрыва. — Не смей кончать. — Холодно проговорил он, не сбавляя темпа. Она всхлипнула, но послушно замерла в этом безумии, стон затерялся в груди, в попытках удержать приближающийся оргазм. Илларио вталкивался глубже, чувствуя, как его собственное желание становится почти нестерпимым. Он выдохнул тяжело, сглатывая рвущийся глухой стон, и склонился к ней. — Вот теперь — отпущение… Он сделал последний мощный толчок, и в ту же секунду разрядка накрыла его с головой, заставляя согнуться и зарычать ей в ухо. Она сорвалась вместе с ним — тело дрогнуло, грудь вжалась в ткань, а из её горла вырвался стон, полный удовольствия и боли одновременно. — Аматус… — хрипло сорвалось с губ, когда оргазм захлестнул её следом за ним. Мгновение словно зависло в воздухе — даже пламя свечей будто застыло, не осмеливаясь колыхнуться. Только напряжённое дыхание двух тел, сливающееся с запахом ладана и пота, наполнили тишину собора. Илларио выпрямился, оставаясь позади неё, и начал неторопливо распускать пояс. Пальцы действовали неспешно, как у мастера, завершившего идеально выстроенный ход. Она не шевелилась, осталась лежать, тяжело дыша и будто растворяясь в этом моменте, где власть и подчинение переплелись окончательно. Когда ремень соскользнул с её кожи, Илларио усмехнулся уголком губ, глаза его остались холодными, а внутри — лишь ощущение триумфа: — А теперь ты расскажешь мне всё, что знаешь. Зара блаженно прикрыла глаза и, не оборачиваясь, с дрожью в голосе выдохнула: — Всё, что захочешь, Аматус... ~~~Послесловие Для Илларио Делламорте чувства — лишь инструмент, ещё одна тонкая нить в паутине власти. Он не ведёт переговоров сердцем, только расчётом. Для него Зара — источник информации, рычаг, слабость, которой он умело пользуется. Для неё — он всё, что может затмить её жажду крови и власти. Единственный, кто способен забрать у неё контроль и вернуть в обмен сладкую агонию. В их истории нет любви. Есть потребность. Есть власть и подчинение, страсть и вина, жажда быть ведомой и быть тем, кто ведёт. И лишь в этих играх они находят то, что искали. Пусть и на несколько украденных часов.