Все в мою сторону смотрят и молчат, / А я в карманы прячу мокрые ладони. / Я самозванец, и меня наверняка разоблачат

Мизуки не вписывался в стандарты. Сколько бы он ни боролся с ними, брови ни хмурил с решимостью в глазах бледно-розовых, нежных-нежных — а всё равно бился о них, словно о невидимые стены. В наилучших мимов, просто мастеров своего дела его записать можно, столь правдоподобно его попытки отчаянные отыгрывались для публики, общества прогнившего. Оно не видело своих изъянов, однотонное и серое. Но встретив кого-то отличающегося, на массу ту же не походящего, набрасывалось, как голодный зверь. Общество требовало хлеба и зрелищ; Мизуки требовал собственной свободы. Люди проблем в поступках своих не видели. Для них Мизуки — нечто неизведанное. Они себя чуть ли не первооткрывателями чувствовали — надо же, такая зверюшка интересная попалась. На ней бы только опыты и ставить, приговаривая, что никто в процессе не пострадает, но, вообще-то, быть таким существом довольно прескверно. Ну как же так: и не поймёшь, что же ты такое. А Мизуки не хотел быть каким-то «нечто»; Мизуки хотел быть членом общества — и полноценным. Чтобы в нём видели человека, а не подростка, у которого «в голове что-то не то». Одноклассницы говорят: раз ему самому от этого плохо, то пускай одевается нормально. Но говорят-то они не в лицо, тихо шепчутся наедине, обсуждая Мизуки. У него ресницы от обиды колышутся: он ведь знает, что у них ядом улыбки пропитаны, внутри желчь копится. Сказать своё мнение прямо ведь нельзя — многим лучше лицемерить, показывая себя опорою надёжной. Да вот только если на человека такого положиться, падать, думая, что тебя обязательно поймают — в итоге за спиной никого и не окажется, и разобьёшься о кафельное покрытие. А может просто кровью отделаешься. Но то физические последствия, а у Мизуки психологические нюансы. Ну что это такое: почему бы смелости не набраться, не рассказать о своих истинных эмоциях, о мыслях, в голове таящихся? Зачем же в лицо одно говорить, а собираясь в компании свои — другое совсем? От этого чувствами какими-то позитивными наполняешься, хихикая над другими, обсуждая втайне? И Мизуки снова хмурился, задаваясь очередным вопросом: почему люди так злобны? Но он не так часто рефлексией себя занимал. Просто в некоторые моменты, когда времени свободного накапливается многовато, ничего больше не поделаешь — лишь загоняться будешь по кругу. Мизуки стереотипы не любил. Кололся о них, как о жгучую руки проволоку. И чувствовалось иногда именно так: словно эта проволока тебя и обволакивает, в своих объятьях цепких сдерживает и вырваться не даёт, угрожая. Ведь и внутрь проникнуть, проткнуться может — а там ещё хуже будет. Но стереотипы Мизуки преследовали, как преследуют всех. И если некоторые просто верят этим стереотипам, другие в них сомневаются, — то третьи у них в плену. Сколько не говори, что, вообще-то, всё не так — никакого результата. Только бездна вместо нервной системы, опустившиеся руки и слёзы с многогранным отчаянием пополам. Мизуки не принимали, и слухи в школе распространялись. Теории эти только полнились, размножались. Мол, он вообще-то девушка, что за враки; на самом деле, Мизуки небинарны, вы просто нетолерантые; у него с головою проблемы ужасные — его надо в психбольницу сдать, и проблемы закончатся. Да ещё впридачу он просто внимания желает, бедный ребёнок. А Мизуки просто одежда нравилась иная, отчего-то женскою считающаяся. И в этом вся проблема заключалась. А чего плохого, чтоб в такие наряды одеваться? Разве от этого что-то зависит? И он улыбался незнакомым людям, девушкой представляясь. Да и знакомым тоже — не так уж и много, совсем мало даже — людей о «тайне» его знали, с кем он собой может побыть без осуждения. От этого иногда накатывала тоска. Тоска даже многограннее отчаяния; она суета, печаль, сплин, скука —буйство чувств в одном слове. И в Мизуки эта тоска разрасталась чёрным пятном, больше становясь день за днём. У него внутри невыразимое желание быть понятым и розовые блёстки осыпáлись кристалликами. У Мизуки нетерпимость вырабатывается. То ли к обществу, то ли к себе — тут уж не разберёшь, с таким букетом поверхностных эмоций и глубинных чувств. А может и наоборот, не поймёшь ведь, что творится в душе. Но внутри что-то опасно колется, заставляя опасаться. А Мизуки то игнорирует, хорошими чувствами заполняет себя. Но в нутре его проволока проклятая глушит их, словно ухмыляясь, — но, естественно, она на такое не способна. Это ж проволока. Абсурдный аргумент, но всё-таки. Но Мизуки, несмотря на внутренний конфликт, вперёд идёт. Иногда просто бросить всё хочется, стать частью бесцветного общества... Но он Руи вспоминает трепетно и те вечера на крыше. И Мизуки в такие моменты бессилия вспоминает, что он — это он; что потеряет себя, массой серой притворившись. Именно что притворившись, какое слово хорошее — он ведь никогда и мыслить по-иному, как они, не сможет — просто не получится. Мизуки свою идентичность бережно хранит. А потому и идёт вперёд, что бы о нём не думали. Он — Акияма Мизуки; Мизуки Акияма — он. Быть кем-то другим ведь не так и хорошо. Лучше оставаться собой. И он идёт дальше с решимостью в глазах бледно-розовых, нежных-нежных, как бы порою исчезнуть не хотелось. Иногда девочкам открыться желание появлялось, и в последнее время оно сильнее становилось, Мизуки больше о том задумываться начал. Возможно ведь, что они его примут?