Часть 1

Хозяйку Козьего подворья среди ночи разбудил едва слышный стук. Она насторожилась: так и есть, тихонько цокнуло, словно маленький камешек ударился о ставень. Через миг ещё раз, и ещё… Малинка осторожно выскользнула из-под руки спящего мужа, прокралась к закрытому окну и через дырочку от сучка посмотрела наружу. В потёмках среди калиновых кустов стоял Свит. — Эй, Малинка, — позвал он, словно почувствовав, что по другую сторону ставня кто-то есть. — Выходи. Малинка чуть сдвинула ставень и шёпотом прикрикнула в щель: — С ума спятил? Ночь на дворе, иди домой! — Ракш с ней, с ночью. Пора. — Ну не сей миг же! — Да вот как раз именно сей, иначе ничего не получится. — Не шуми, Корвина разбудишь! — Его разбудить — это сильно постараться. Да ты сама не бушуй, тебе ведь тоже польза будет. Вот, видишь? Я грибов принёс. Малинка открыла окно пошире и выглянула на двор. У Свита под ногами, и впрямь, стоял полный короб с грибами. — Эх… Ладно уж, уломал, — вздохнула она. — Грибы-то точно утра ждать не смогут. — Ну вот видишь, — ухмыльнулся Свит, — всё ты понимаешь, когда надо. Ясновидица, ракш возьми. Малинка с притворной строгостью погрозила ему пальцем: — Типун те на язык. Сей миг выйду, но вдругорядь днём приходи, по ночам ко мне не шатайся. Ну как Ёлка тебя хватится да всё узнает? Сам получишь метлой по хребту и меня под разгон подведёшь… Свит воротился домой, на Селёдкино подворье, незадолго перед рассветом. В избе было холодно. Или может, ему так казалось? В последние дни он всё время мёрз, а Ёлка большую печь уже седмиц пять не топила, ведь в сушь вся еда готовилась на уличном очаге, и ночевать в избу мало кто заходил. Домашние по ночам спасались от жары и духоты кто на повети, кто в сенях. Свит раздул огонёк в подтопке под лавкой и улегся. «Опять Ёлка бухтеть станет, что трачу дрова», — подумал он, с головой кутаясь в пуховое одеяло. Но не помог ни куриный пух, ни огонь. Свита по-прежнему донимал холод, словно в его тюфяк был спрятан кусок льда. Откуда-то из душной темноты раздалось тихое «Мяу». «Брысик? — позвал Свит. — Иди сюда, котовья морда». Кот залез на лавку и свернулся у хозяина на животе мурчащим клубком. И сразу стало гораздо теплее. Вообще-то, кот был Ёлкин. Или может, вовсе жил сам по себе? Зеленоглазый наглец приблудился к дому Свита ещё в Хребтецком посаде и после не пожелал расстаться с раз выбранными людьми: вытерпел вместе с ними и переезд в лес, и постройку хутора, и связанные с ней житейские неудобства. Имя он получил за то, что в первое время Свит обращался к нему с одним лишь словом: «Брысь!» Кот эти выкрики пропускал мимо ушей, а по ночам метил и драл когтями Свитов плащ. Позже они кое-как научились ладить: плащ вынесли на поганый двор, Брысь перестал подкладывать Свиту дохлых мышей в сапоги, Свит же бросил каждый вечер выгонять полосатого паршивца на улицу. Всё равно к утру тот снова оказывался в доме, хоть домочадцы в один голос твердили, что не впускали его. Свит им не верил, но махнул на кота рукой: ему уже надоело каждый вечер ловить и выносить за порог упирающуюся двадцатипятифунтовую тварь. За последние круги отношения Свита с котом и вовсе заметно помягчели, между ними даже наметилось что-то вроде приятельства. В одну из непогожих хлябей Свит сплёл из рогозных листьев большое лукошко, настелил туда ветоши, пристроил получившееся гнездо на полочку у печи и сказал: «Устраивайся, Брысик. А то что за ерунда: у всех есть своя лавка, а у тебя — нет». Так Брысь был окончательно и бесповоротно принят в семью. За заботу Брысь платил хозяевам особой кошачьей монетой: если кому-то нездоровилось, приходил, усаживался на больное место, принимался мурчать, и от этого даже застарелые хвори будто бы отступали. Вот и теперь Брысь мурчал негромко и делился живым теплом, пока Свит не задремал. После кот осторожно спрыгнул на пол, вышел из избы через слуховое оконце и направился в Дикий лес. У опушки хранитель Истоков стряхнул с себя звериный облик и приблизился к старой берёзе. В её тени ждал незваный гость. Ист поморщился, но менять тропинку не стал: что поделать, если встреча с ближним соседом и родичем, пусть даже не самым приятным, неотвратима? — Не понимаю, для чего ты тратишься на этого человека, — сказал Дол вместо приветствия. — Пользы от него нет, благодарности тоже не дождешься… К тому же плотное тело сильно изношено. Не разумнее ли подарить ему лёгкую смерть во сне? Ист пожал плечами: — Ёлка огорчится. — Посмотри на ситуацию иначе: поогорчается — и забудет. А у тебя появится больше времени и сил на воспитание Брана и Луча. Ист со вздохом промолвил: — Бран теперь принадлежит Майви. А Луч… Увы, я в нём разочарован. С возрастом он стал таким же невнимательным, как Ёлка. К тому же он унаследовал от отца расщелину в тонком теле на уровне колодца сердца и совсем не хочет её контролировать. — А ты чего ожидал, выращивая ребенка от подобной пары? Кровь не водица, — сказал Дол назидательно. — Но я тебя утешу: проблема Луча исправима. Найди ему готовую к спариванию девушку. Как только поток силы в колодце страсти упорядочится, искажения в колодце сердца тоже прекратятся, и возможно, расщелина закроется сама собой. С молодыми людьми в период формирования плотного тела так бывает. — Но ведь тогда он сделается самым обычным человеком! — с досадой воскликнул Ист. — Послушай, — промолвил Дол серьёзно и веско, — растить и воспитывать мага всегда сложно. А сделать так, чтобы он был ещё и счастлив… Обычные люди намного удобнее в содержании. — И поэтому ты не оставил Корвину с Малинкой ни одного из рождённых в лесу детей? — Мне не нравились их вероятности. Из людей следует оставлять только самых послушных и жизнеспособных. Ист покачал головой и решительно распахнул лесной коридор на Светлую Марь. — Я отношусь к своим людям иначе, — сказал он прежде, чем шагнуть в открывшийся ход. — Ты уже много поколений опекаешь лесных людей. И чего достиг? Да, люди из твоего удела выносливы, трудолюбивы и очень здоровы телом. Но как же они унылы и однообразны в сотворении вероятностей! А ещё — неповоротливы разумом и скудны воображением. Рядом с ними неодолимо скучно. Нет, я не хочу себе такого. Ист ушёл, лесной коридор схлопнулся, породив резкий порыв ветра. Дол снисходительно улыбнулся ему вслед и подумал: «Ист не знает, с чем имеет дело… Что ж, ему ещё предстоит убедиться в моей правоте. Ну, а то, что здесь было сказано о тормалах Раздолья, скорее радует, чем печалит. Было непросто вырастить целое племя людей столь схожих между собой и на тонком, и на плотном уровне, устойчиво передающих свои качества потомкам. Вот теперь, когда основа создана, можно заняться совершенствованием». Две седмицы перед Дожинками пролетели для обитателей Белозорья быстро и беспокойно. Круг был щедр: новое поле уродило на славу, да и старое репище не подвело; жеребята-двухлетки распродались, как горячие пирожки; козы доились богато, козлята хорошо набрали тело. Повети были забиты сеном, бочки — мясом, лари — зерном. Неожиданно принесла прибыток и способность Малинки замечать скрытое: заезжий торговец отсыпал ей немало звонких монет за то, что верно указала, где искать украденный товар. На Козьем подворье был собственный повод для радости: недавно Малинка сказала мужу, что неплохо бы слазить на чердак, проверить, цела ли люлька. Корвин не стал допытываться, что да как, боясь вспугнуть добрую долю, а люльку решил сделать новенькую, из ясеня . На Селёдкином подворье тоже бурлила жизнь. Ёлка ходила довольная, пела песни и пекла на оба дома пироги. Отчего так — Корвин не знал, но был рад за неё, ведь если ведьма довольна и счастлива, это всей округе на пользу. Впрочем, нетрудно было догадаться о причинах хорошего настроения соседки: Свит, тяжко прохворавший почти всю сушь, к Дожинкам вдруг поправился. Он оживел, снова стал каждый день чистить зубы, брить начисто рожу и обливаться водой. А ещё с новыми силами занялся хозяйством. Где-то он вызнал, что лошадей хорошо держать не на привязи, в стойлах, а для каждой устроить в конюшне отдельный загончик, и конечно, затеял сделать так у себя. Хоть Свит и суетился без удержу, раздавая указания, основная работа творилась руками Луча и Брана. Те ворчали слегка, но отцу не прекословили. А Свит и сам, вопреки обыкновению, вёл себя сдержано, на парней почти не орал. Корвин сперва удивлялся на этакое чудо, но Дарёнка ему живо объяснила, что к чему. Оказалось, недавно Ёлка сунулась к Свиту под руку в недобрый миг, и он замахнулся было по старой памяти вкатить ей оплеуху. Да только по-старому не вышло, рядом оказались сыновья. Луч тут же кинулся заслонять собой мамку, а Бран придержал Свита, крепко обхватив за локти и сказал ему спокойно, но твёрдо: «Батя, охолони». И пришлось ведь послушаться, не хватило у Свита силёнок вырваться из крепких Брановых рук. Услыхав от дочки эту историю, Корвин посмеялся от души и сказал: — Ну вот, нашлась и на Селёдкин норов управа! А всё же хорошие парни у Свита выросли. Ты, Дарёнка, давай, решай шустрее, который из них тебе по сердцу. А то ведь Дожинки близко. Ну как оба тебя выторговывать захотят? Дарёнушка вспыхнула, как маков цвет, и бросилась вон из горницы. — Зачем девку засмущал? — с улыбкой покачала головой Малинка. — Не до парней ей теперь. — А чего тогда она парням головы морочит? — живо отозвался Корвин. — То с Лучом на вечёрку гулять идёт, то с Браном на гумно целоваться… А ломать голову, что им сказать, когда высватывать девку придут — мне. — Не придут. — Ты почём знаешь? — А вот знаю. Сам суди: Дарёнка-то поздно ли с вечёрок ворочается? — К первым петухам всегда дома, — с гордостью ответил Корвин. — Вот то-то и оно. Мы с тобой когда миловались, еле к третьим поспевали. Не люб ей Луч. А Бран… Парень он весёлый да добрый, только мал ещё. Девичий баловень и лоботряс. Все рукава у него обережками от разных девок увиты. Думал бы о женитьбе — носил бы лишь одну, Дарёнушкой сплетённую. Корвин задумался, нахмурив лоб, однако так и не нашёл, чем возразить. Вместо этого он обнял жену за плечи и сказал: — Вот откуда ты у меня такая взялась? Всё подмечаешь! Но Малинка не спешила откликнуться на ласку. — Ко мне нынче Свит заходил, — сказала она серьёзно. — Шо, опять грибы? — Корвин в притворном ужасе широко распахнул глаза. — Куда столько? И так ведь уже полная бочка насолена! Малинка поморщилась: — Да не, он не за тем. О девках расспрашивал, какие тут вокруг на выданье есть. Корвин присвистнул. — Так Селёдка вторую жену взять собрался? Ну и жук! — Корвин. Ты в самом деле ничего не замечаешь? Сдал он совсем, наш Свит. Куда ему молодую жену? Он с Ёлкой-то уже третью луну не ложится. — Хм… А зачем тогда про девок спрашивал? — Луча женить хочет прежде, чем глянет Маэлю в оба глаза. И конюшню обновлять затеял. Только чаю я, уже не успеет. — Так он ведь, вроде… Вон, носится по хутору, как бешеная зубатка, только пыль столбом. — Это от особого лекарства. Корвин сразу вздохнул с облегчением. — А… Ну, раз есть лекарство, тогда ладно. Помяни моё слово: Селёдка этот ещё всех нас переживёт. Малинка не ответила, лишь осенила себя охранным знаком. Миновали Дожинки. Отшумела на торжке при Коштырях весёлая ярмарка, отгуляли, открасовались на людях молодожёны, раскупили свадебные обручья парни, что надеялись ожениться в этот круг. А на Козье подворье, как и пророчила Малинка, сватать Дарю никто не пришёл. Она и сама не стремилась зазывать женихов: ни разу не прошлась в девичьем хороводе, не надела дарёного отцом шёлкового кубелька. Так и отходила всю праздничную седмицу в широком косоклинном сарафане. — Что ещё за обычай такой — вместо платья в мешки рядиться? — возмущался Корвин. — Добро б была какая кособокая! Так нет ведь… — Не замай, — спокойно отвечала ему Малинка, оправляя на себе точно такой же широкий и глухой сарафан. — Пусть что любо, то и носит. Воротившись из Коштырей домой, Корвин не удержался, заглянул тайком в кладовку. Малинка всегда готовила соленья на оба дома, и выходило у неё это на диво вкусно. Корвин прихватил из одного бочонка пару маслят, из другого — боровичок… В дальнем углу стояла кадушка с огурцами. Подбираясь к ней, Корвин вдруг заметил незнакомый ему горшок и из любопытства заглянул в него. Внутри обнаружились грибы с очень светлой мякотью и пластинчатой шляпкой. Травы тоже были добавлены непривычные Корвину: хрен и дубовый лист. — Интересно, — сказал он сам себе, запуская руку в горшок и подцепляя грибную шляпку, — а это у нас тут что? Неожиданно дверь отворилась и раздался недовольный голос Малинки: — Опять грязными лапами по бочонкам лазишь? Корвин отозвался самым невинным тоном: — Да я так, немножко… А это ты тут сыроежек насолила? Пахнут славно. Переменившись в лице, Малинка подбежала, выхватила у него из рук гриб и кинула обратно в горшок. А потом схватила Корвина за руку и почти бегом потащила на улицу, к ведру с водой. По пути она то и дело тревожно заглядывала мужу в лицо и спрашивала: — Ты попробовать это успел? — Нет. — Точно? Ни кусочка? — Нет, говорят же тебе! — А пальцы не облизывал? В зубах не ковырял? — Даже не думал. — Вот и славно. Отмывайся, давай! — Малинка пихнула ему кусок мыла. — Как следует! — Объясни толком, что не так-то, — взмолился он. — Это ракшасья чаша, а не сыроежка! — Ого, — и Корвин уже безо всяких понуканий принялся старательно намыливать ладони. — Зачем она тебе? — Не мне, а Свиту, для снадобья. — Это ж яд! — Если умеючи, то и лекарство. — Так вот, значит, с чего наш Свит вдруг оживел? — Угу, — ответила Малинка подозрительно мрачно. — Надолго ль… — Так, жена, — сказал Корвин, взяв Малинку за плечи и внимательно заглянув ей в глаза, — хватит морочить мне голову. Выкладывай всё, как есть. Что случилось? Что этот белобрысый опять натворил? — А ты сам-то не понял до сих пор? — Не. Это ж ты у нас ясновидица, а не я. У меня и обычный-то глаз видит кое-как. Так что там за лекарство у Свита такое? — Это пьют, когда уж совсем надёжи нет. Чтоб роздых от болезни получить и привести дела в порядок. Седмицы две или три будет будто бы лучше, а после — всё. — Дела… А может, как-нибудь обойдётся? Ну, Свит ведь лекарь… — Лекарь. Потому и знает, что землю ему топтать осталось с воробьиный скок. — И что ж делать? — Ёлке и парням ни полслова не говорить. И уповать на милость Небесных Помощников. — Это я и сам понял. — Вот и молодец. Но в тот горшок — гляди мне, чтоб больше ни краем пальца! На другой день Свит с утра уехал куда-то по делам, а к полудню его конь вернулся домой без седока. Малинка только что возвратилась с выгона после дойки и процеживала молоко, когда в дом к ней без стука вбежал перепуганный Луч. — Тётка Малинка! — закричал он прямо с порога. — Беркут пришёл с пустым седлом! Помоги, глянь, куда батя девался! Малинка недовольно поджала губы: молоко и в подойнике, и в крынке пошло хлопьями, завоняло прогоркло-кислым. — Вот что наделал, дурень? — возмутилась она. — Не умеешь держать себя, так хоть бедокурь дома, к другим в избу не лезь! И вообще, что сразу ко мне? Сам с даром силы, мамка не пальцем делана. Уж и некому посмотреть, кроме меня? — Тёточка Малиночка, — взмолился Луч, — ну сделай милость! У тебя ж дар особый. Мамка вся перепуганная, лыка не вяжет, а я сам так, как ты, не умею… — Да уж, ты-то у нас только молоко портить горазд. Ладно, пойдем, гляну. И, отставив в сторону изгаженный подойник, Малинка вышла на крыльцо. На дворе Бран шагал в поводу запыхавшегося, мокрого от пота Беркута и готовую к поездке Золотинку. — Вот так и пришёл? — спросила Малинка строго. — Не мыли, не обтирали? Ничего с него не снимали? — Ни-ни, — торопливо ответил Луч. — Что батя? — Жив он, не кипешись. Ищите на Торговой тропе, у Прихолмья, но не дальше Кривражки. — Благодарствую! — крикнул Луч, вскочил в седло и умчался. — Эх, дурень ветроголовый, — вздохнула Малинка. А потом оборотилась к Брану: — Возок закладывай и езжай вдогон. Отцу вашему сей миг в седло не сесть. — Он ранен? — спросил Бран. — Или сильно ушибся, когда с седла слетел? — Эх, простота, — снова вздохнула Малинка. А потом принялась терпеливо объяснять: — Не падал он, сам слез. Видать, сплохело ему в дороге. И коня тоже сам отпустил. Видишь, стремена подобраны вверх, повод — закручен и в ремень узды продет. Это всё чтобы конь дорогой нигде не зацепился и в поводьях не путался на бегу. Бран внимательно, свежим взглядом осмотрел отцова коня и кивнул: — А ведь верно. Тётка Малинка, а как ты догадалась, что батю надо искать у Прихолмья? — Тут тоже ничего мудрёного. Кабы Свит отпустил коня за Ночь-рекой, тот реку перешёл бы вброд, не по мосту. Не любят кони этого моста шатучего. Дно у Ночь-реки в тех местах вязкое, у коня все ноги были б в рыжей глине. А перейди конь Кривражку, так загваздался бы черным илом. Он же, вишь, чистый. И репьёв в хвосте нет. Значит, всё по тропе шёл, не стёжками да бездорожьем. А где на тропе искать — о том Свит нам весточку дал. Видишь ли, что под седельное крыло ветка бересклета всунута? Накрепко, чтоб не выпала. А где у нас бересклет? На Прихолмье да ещё у Оленьей горки. Но та — за Кривражкой. — Надо ж, а я думал, ветка — это просто так, случайно… — Думал он, как же, — едко заметила Малинка. — «Просто так» и «случайно» только зубатки плодятся. А люди обычно прежде женятся. Бран отвёл глаза, густо покраснел и пробормотал едва слышно: — Я от Дари не отступлюсь. Мы друг другу на Майвином холме обещались, как положено. — А что ж честью к нам на подворье не пришёл, как положено, с откупом и обручьями? Бран покраснел ещё сильнее. — Есть обручья. А откуп… Я дядьке Корвину лишь об том заикнулся — он меня враз со двора погнал. Иди, говорит, и без отца не ворочайся. А батя разве ж меня слушать станет? Мы с Дарёнкой потому и пошли тайком на этлов порог… Ты не думай, я не ракшас какой. Я на хлябь за Ограду подамся. Вот прям завтра и рвану, Небесным Помощникам клянусь! Кучу монет заработаю, а по травоставу с таким откупом приду, что мне и сам князь не откажет. Вы только Дарёнку не невольте замуж за другого идти. Моя она. Малинка лишь рукой махнула. — Ладно, теперь уж что сделано, то сделано. Иди давай, пошевеливайся. Ждут тебя. Тьфу ты… Зятёк… Тем временем Луч гнал к Прихолмью напрямик, через Пустые холмы. Он уже издали видел плавный изгиб Торговой тропы, за ней — мутное русло Кривражки, ближе — заросли бересклета, скрывающие придорожный хуторок… На тропе стоял возок незнакомого Лучу молодого торговца. В тени его полога кто-то лежал, а вокруг толпились люди. Луч нахмурился и пришпорил Золотинку. Дурные предчувствия Луча не обманули: народ хлопотал вокруг Свита. Тот лежал на боку, притянув колени к груди, и коротко, хрипло дышал. Торговец придерживал ему голову, поил чем-то из фляги, а один из стражей, присев рядом, пытался нащупать на запястье живую жилу. Рядом бестолково толклись несколько парней. Луч узнал стража и сразу обратился к нему: — Дядька Твердислав, что стряслось? — Ракш знает, — хмуро отозвался тот. — Свит не с нами шёл, он вывернул с Прихолмской стёжки. А потом вдруг своротил к обочине, спешился, коня пустил — а сам в траву. Я думал, может, он ранен или пьян, но нет, тут другое. — Грудная жаба у него, — сказал торговец. — Вот чо такому старому да дохлому дома не сиделось? Я ему дал глотнуть чуток ржаного винца … Луча аж подбросило. — Брысь отсюда со своей ржанкой! — рявкнул он, и, сам присев у головы Свита, тихонько позвал: — Батя, ты живой? Вместо ответа Свит шумно втянул воздух и кашлянул какой-то чёрной жижей. Луч поскорее пихнул его в рёбра, добавив к движению рук немного жизненной силы. В отличие от матери, лекарем он был неважным, сила не задержалась в теле, утекла впустую, как вода в решето. Надо было поскорее тащить больного домой. И только теперь Луч сообразил, что не сможет этого сделать. На молодой, горячей лошади увезти беспамятное тело не удастся, а торговец едва ли захочет свернуть с тропы. Но оставалась ещё надежда на помощь ближнего хутора. Луч уже готов был без промедления вскочить на Золотинку и мчаться в Прихолмье, когда на тропе раздался посвист и топот подкованных конских копыт. Через миг к борту торгового возка причалила знакомая тележка. Тащил её Кабачок, а на козлах сидел Бран. Очень осторожно, прямо в рогоже, на которой он лежал, Свита в восемь рук перетащили из возка на телегу. Торговец, уже смекнувший, к чему дело идёт, торопливо пожелал всем Маэлевой помощи и подхлестнул своего коня. Едва за ним улеглась пыль, Бран тоже полез было на козлы, но Свит вдруг открыл глаза и позвал: — Луч? — Я тут. Свит непослушной рукой пошарил за пазухой, вынул из потайного кармашка маленький медальон, протянул сыну. Луч открыл его. Внутри, на пластинке из обожжённой глины были выдавлены в ряд четыре руны: Урусаз, Гебо, Вуньо, Ингуз . — Носи, — прошептал Свит. — На Званке женись, не пожалеешь. Но приказывать не стану, смотри сам. Потом, помолчав чуть, снова позвал: — Бран? — Да, батя. — Вот, тебе, — Свит стащил с пальца и протянул ему стальное колечко в виде змеи. — Ой, а это что? — удивлённо спросил Бран. Свит улыбнулся едва заметно: — Езжай к поморийцам и узнай. Всё, погуляли. Пора по домам. А, и ещё вот что. Когда помру — тело сжечь в тот же день, не дожидаясь ночи. Я Ёлке раз сто говорил, но она разве послушает… Вот теперь — точно всё, пора. Обратно шли ходко, но осторожно, выбирая путь без рытвин и камней. Луч ехал впереди, указывая дорогу, Бран старательно направлял Кабачка по его следам. Свит притих, и казалось, дремал под потряхивание телеги и мерный перестук копыт. Но когда зашли на двор и хотели поднять его, оказалось, что он не дышит. Ёлка вскрикнула, залилась слезами. — Да, дела, — грустно промолвил Корвин, стягивая с головы шапку. А Бран сказал: — Надо б насчёт костра. Но Ёлка отчаянно закричала: — Нет, не сей миг! Даже в гарнизоне, и то родне три дня на прощанье дают! Дайте хоть наглядеться перед разлукой… И, вскарабкавшись на телегу, она принялась обнимать мёртвого мужа, целовать его, гладить по высеребренным сединой волосам… Бран нахмурился, пожал плечами и пошёл выпрягать коня. Одна лишь Малинка заметила, как у мертвеца чуть вздрогнули ресницы. Позеленев от страха, она осенила себя охранным знаком, дёрнула Корвина за рукав и шепнула: — Собираем мотули. Живо. Чтоб к закату быть за рекой. Тот удивился несказанно. — Ты чего? Зачем это? Куда? Малинка вздохнула устало и прошептала ему в самое ухо: — А мою родню в Занорье навестить: столько кругов у них не были. Тут уж Корвин не выдержал и спросил прямо: — Ко времени ли по гостям шляться? Пойдёт хлябь — назад до травостава не воротимся. Тебе когда рожать? — Ох, милый… Да ты и впрямь ничего не видишь? Не отцом тебе к концу хляби быть, а дедом. И скажу тут на чистоту: лучше, коль дитя родится в уделе хранителя Занора. В его землях жизнь дарится много щедрее, чем смерть. — Хм… Э… Слушай, а может погодим хоть три дня? Селёдку-то проводить надо. — Нет, не надо, — ответила Малинка твёрдо, без жалости глядя на то, как соседка убивается над бездыханным телом. — Свит со всеми нами три седмицы прощался, нынче его душа уж на пути в Благие земли. А увидеть у себя на пороге то, что Ёлка сей миг обнимает — нет, не хочу. Упаси Маэль.