***

      Она любит свою жизнь.       Она знает шум столицы, крики порта, гомон рынка. Она ценит голоса друзей, особенно сейчас, когда мать всецело отдана недавно появившейся на свет сестре, а отец трудится, чтобы прокормить их всех.        Она обожает свой дом, пусть тесные стены сотрясает детский плач, а трухлявость перекрытий не сулит уверенности в будущем.        Она не знает другой жизни. Она не хочет её знать.          Она тонет в бессильной ярости, когда на пороге появляется курьер, чтоб оповестить о смерти дядюшки её отца. Она слышала о родовом поместье и одиночестве старика Бейля. Она носит эту же фамилию. Она понимает, что это значит.        Она не хочет прощаться с друзьями, она умоляет семью оставить её в столице, но тщетно. Для строгой матери шестнадцати зим на этом свете мало, чтобы выжить самой.        Она собирает чемоданы и носит пожитки к повозке, плача. Остаётся лишь верить, что деревенский быт встанет поперёк горла не только ей.          Ей удаётся разболтать единственную служанку старого Бейля, когда отец с рабочими вытаскивает из подвала поместья ненужный хлам на продажу. Среди него оказывается древнее зеркало во весь рост, в рассохшейся щелявой раме и с растресканной амальгамой по углам. Служанка тычет пальцем в отражение — на стене за их спинами красуется жёлтым камзолом портрет. Юношу зовут Ильмарком. Звали. И приходился он дядюшке Бейлю дядей. Пока не пропал бесследно в свои семнадцать, вдоволь насмотревшись в любимое зеркало и лишив весь род наследника. Сестра его не справилась — род обнищал, имение пришло в упадок, и корить за все беды стало принято как раз проклятого Ильмарка. Незавидная судьба, что бы ни случилось с ним на самом деле.        Позднее тем же днём отец приглашает к столу и прислугу. Пусть их всего двое — одна занимается домом, а второй — лошадьми — оставшиеся Бейли не привыкли к жизни господ. Но конюха не видать, так что господин Бейль посылает за ним дочь.        Старик отрывает взгляд от подопечных только чтоб оторопело пялиться на неё. За считаные секунды становится ясно — он не в своём уме. «До чего же похожа», — вырывается из беззубого рта, а ей приходится повторять приглашение снова и снова.        Конюх наконец кивает и идёт следом за ней в дом, но замирает в холле. Узловатый палец указывает на старое зеркало, старика бьёт дрожь, и он спешит сбежать обратно к лошадям. После ужина служанка объясняет, что когда-то ещё до её рождения он придумал себе дочь, которая якобы пропала. Конюх всегда был скорбен головою, но до сих пор отменно знает своё дело.         Служанка отправляется прочь, а взгляд цепляет отражение портрета в старом зеркале. То ли осенний дождь, бьющийся о стёкла, повинен в игре света, то ли юный господин Ильмарк едва заметно повёл плечом.        Она оборачивается, не успев испугаться, — картина недвижима — и невольно засматривается, дивясь, как ладно изобразили её двоюродного прадеда. Тёмные глаза пропавшего Бейля смотрят перед собой, острый нос и золото волос напоминают ей об отце. Мать наградила её более мягкими чертами. Нечаянно брошенный на зеркало взгляд снова поднимает волоски на затылке дыбом — Ильмарк улыбнулся? — и ноги уносят её прочь из холла в покои на втором этаже.          Страх уходит, когда сон принимает её в свои объятия. На смену промозглой сырости яви приходит солнечный день, опушка леса пестрит весенним цветом, а из сочной травы приветственно машет рукой золотоволосый юноша, расстелив и усевшись на жёлтый камзол. Ей не приходится ничего спрашивать, ему — объяснять. Лишь просит звать его Марком: так проще.        Она не может оторвать от него взгляд, не может даже запомнить, о чём болтали часами напролёт, но до щемящего сердца больно прощаться, когда он говорит, что пора проснуться. Он держит её за руки, согревая её лоб поцелуем. Она просит увидеться снова, но жадная реальность не даёт услышать ответ.          Древнее зеркало манит её, как свет свечи заблудившегося в ночи мотылька. Она старается уловить движение на картине за спиной, но тщетно. Так проходит ещё один дождливый день, а после заката, когда всё семейство отправляется по своим покоям наверх, она остаётся в холле одна. За треском поленьев в камине и книгой, которую никак не получается прочесть, проходит несколько часов, и наступает пора подниматься к себе. Проходя мимо старого зеркала, она снова ненароком засматривается, но в этот раз оправданно.        Она подходит ближе, чтобы удостовериться, не обманывает ли её зрение: аккурат напротив её лба потеет светлым пятном след тёплого дыхания. Страх пронзает сердце иглой, но собственное отражение уверенно смотрит ей в глаза, согревая улыбкой. Улыбкой, которой не может быть сейчас на её лице. Тем временем взгляд замечает отпечаток ладони на стекле в нескольких дюймах правее, и её рука сама тянется, чтобы ответить, прижавшись с этой стороны.       Окно царапает ветка, обрывая наваждение. Рука безвольно падает вниз, а из отражения краткий миг глазеет на себя охваченная испугом юная госпожа Бейль, прежде чем унестись вверх по скрипучей лестнице.          Сон долго не приходит, но всё же весенняя опушка смывает ужас вечера солнечными лучами, что запутались в его волосах. Она пытается спросить, что всё это значило, и Марк объясняет, но у неё не получается запомнить. Она помнит лишь тепло его ладоней на своих руках и букет, который он собрал для неё из полевых цветов. Тот букет кажется самым дорогим, что было в её жизни.          Новое болезненное прощание передаёт её из яркого дня в туманную серость утра. Она не успевает и заметить, как под пальцами оказывается холст, как она перебирает мазки масляной краски будто настоящие волосы. Отражение Марка недвижимо — зеркало не готово радовать её, пока солнце не спрячется за горизонт. Остаётся посвятить себя угрюмости дня и собственному одиночеству.          Краткая встреча с конюхом на закате заставляет задуматься, что же может значить «слишком поздно», но его невнятные слова сложно воспринимать всерьёз. Тем более когда вниманием снова овладевает опустевший тёмный холл и его главный обитатель.        Камзол на плече Марка почти что тёплый, а взгляд устремлён словно не в неизвестность, но на старое зеркало. Она спешит посмотреть туда же и сперва не верит своим глазам: поверхность его покрыта отпечатками ладоней. Но когда людское естество кричит, что творится неладное, она не может отказать себе приблизиться. Грудь распирает необъяснимая радость — будто попалась на глаза записка, написанная родной рукой, будто защекотал ноздри не менее родной запах полевых цветов.        Она решается и касается самого свежего отпечатка. Твёрдость стекла идёт волной, словно потревоженная водная гладь, и не остаётся ничего, кроме как отпрянуть.        Момент ясности разливает по кровотоку лёд. Зеркало смотрит на неё идеально ровной и безразличной поверхностью: ни волн, ни отпечатков. Лишь перепуганные глаза поблёскивают в темноте, да светлеет пятно волос.        Она спешит к себе, чтобы поскорее забыться, спрятавшись от кошмара наяву во сне. Она знает: её тревогу непременно рассеют.               Марк встречает её у серебристого ручья, закатав рукава рубашки по локоть и собрав золотые кудри в пучок. Она не успевает заметить, чем он был занят. Он приветствует её теплом объятий, и она не сдерживается, рассказывая ему, как хотелось бы ей не просыпаться снова, выныривая сквозь боль расставания и проходя каждый день мимо него, будучи не в силах коснуться. Как хотелось бы ей, чтобы он мог быть с ней. Как хотелось бы, чтобы он был настоящим.        Он не пытается отшутиться. Напротив, спрашивает о серьёзности её слов и, дождавшись согласного кивка, заверяет во взаимности.        Впервые в жизни она просыпается от радости — спящему разуму не вместить весь вихрь чувств. Но нырнуть обратно в сон не выходит, а реальность будто не принимает её полностью. Под скрип половиц она бредёт к лестнице в холл, надеясь, что дрёма отпустит, дай только посмотреться в его любимое зеркало. Дай только разглядеть его улыбку.        Он ждёт её в отражении. Не в раме, нет. Он стоит перед ней и смотрит полными тепла глазами. И липкая тьма толкает её в спину мягкими лапами, когда он касается зеркала с другой стороны.        Ей сложно поверить своему счастью — одно прикосновение отделяет её от всего, что что-либо значит. Она не колеблется ни секунды, и холод стекла под рукой ощущается лишь мгновение. Ладонь проваливается словно в ил, когда её пальцы переплетаются с его. Он тянет, привлекает её к себе, но на краткий миг его рука пересекает черту зеркальной поверхности, и взгляд успевает заметить истлевшую плоть и растресканные кости вместо живой ладони.       Немой крик тонет, захлебнувшись в трясине. Последней волной идёт стеклянная гладь.         Юная госпожа Бейль выбирается на опушку леса из серебристого ручья.        За юным господином Бейлем скрипят ворота родового поместья.       Завтра конюх будет что-то объяснять безутешной матери, поочерёдно тыча пальцем то в старое зеркало, то в безжизненный портрет, и будет выдворен прочь.        Завтра старое зеркало запрячут поглубже в подвал и подальше от глаз.        Завтра роду Бейлей сохранят его проклятого наследника.