Часть 1

Душ окатывал Илью обжигающими струями, но холода, сковавшего его изнутри, он не чувствовал. Вернее, чувствовал, но поверх него – обжигающий стыд, всепоглощающее отвращение к самому себе. Он скользил по кафелю, оседая на пол, и снова включал кипяток. Нужно выжечь это, смыть с себя эту заразу. Юра. Одно имя – как клеймо. Оно преследовало Илью повсюду: в школе, во сне, даже в зеркале, когда он смотрел на собственное отражение. Отвратительно. Мерзко. Неправильно. Все слова казались слишком слабыми, чтобы описать ту пропасть, что зияла внутри него. Он думал, ненавидит Юру. За его наглую ухмылку, за его нарочитый пофигизм, за взгляд исподлобья, от которого Илье становилось то ли страшно, то ли… слишком хорошо. Ненавидит за то, что Юра вообще существует, за то, что он стал причиной этой пытки. Илья с силой ударил кулаком по кафельной стене. Боль пронзила руку, но это была ничтожная плата за ту адскую муку, что терзала его душу. Ночью, когда все засыпали, приходили они. Мысли. Они вились вокруг него, как ядовитые змеи, нашептывая сладкие и грязные картины. Юра. Его смех. Его руки. Его губы… Илья рыдал в подушку, стараясь не разбудить родителей. Слезы жгли лицо, но их было недостаточно, чтобы смыть эту заразу. "Почему я такой? Что со мной не так?" – шептал он в темноте. Не было ответа, только давящая пустота и всепоглощающий страх. Днем было немного легче. Тренировки, друзья, учеба – все это отвлекало, позволяло забыться хотя бы на время. Но стоило лишь мелькнуть силуэту, похожему на Юру, стоило услышать знакомый тембр голоса, и все возвращалось с новой силой. А потом начиналось это. Тянущая, болезненная сладость внизу живота. Кровь приливала к лицу, дышать становилось тяжело. Отвратительно. Мерзо. Но тело не слушалось. Предавало. Возбуждалось. Илья бросился в душ, словно в адскую топку. Хотел выжечь себя, уничтожить все следы этой грязной похоти. Вода заглушала рыдания. Пальцы грубо терзали плоть, причиняя боль, но даже она не могла заглушить вину. Он бил себя по щекам, дергал за волосы, кусал запястья, пытаясь отвлечься от навязчивых образов. "Я не гей! Это ненормально! Это болезнь!" – кричал он, но слова тонули в шуме воды и его собственных всхлипах. Час… два… Он не помнил, сколько прошло времени. Когда он наконец вылез из душа, кожа горела, глаза покраснели, тело дрожало от истощения. Но внутри ничего не изменилось. Отвращение осталось. Вина осталась. Желание… тоже. Он упал на кровать, зарываясь лицом в подушку. Он был сломан. Он был обречен. Он был один на один со своей тьмой. И выхода не было. Илья проснулся от кошмара. Он снова видел Юру. Во сне тот улыбался ему. Он был добрым. Нежным. Илья хотел коснуться его. Но потом он увидел себя. В зеркале. И это был монстр. Стыдливый, измученный, похотливый монстр. Он подскочил с кровати и бросился к окну. На улице занимался рассвет. Серый, безрадостный. Как и его жизнь. Он смотрел на прохожих, на спешащие машины, на унылые дома. Все казалось чужим, далеким. Он был изгоем в этом мире. Пара дней, и комната встретила Илью затхлым запахом немытого тела и застарелых выделений. Салфетки, словно белые комья снега, укрывали пол, свидетельство бездны, в которую он погрузился. Отвращение. Оно было первым, что он ощущал, просыпаясь. Отвращение к телу, которое не принадлежало ему, к мыслям, которые не давали покоя, к самому себе, ничтожному и грязному. Сна давно не было. Лишь полузабытье, перемежающееся кошмарами. Мешки под глазами налились свинцом, капилляры полопались, превратив белки глаз в кровавую паутину. Он выглядел, как сумасшедший. Может, он и был сумасшедшим? Илья перестал мыться, перестал есть. Заперся в своей комнате, отгородившись от мира. Только мать иногда робко стучала в дверь, заглядывала с тревогой в глазах. "Что с тобой, Илюша? Что тебя так беспокоит?" Он лишь отмахивался, бросая небрежно: "Девушка отшила." Мать не верила. Она чувствовала, что проблема гораздо глубже. Она знала, что отношения с девушками всегда были для Ильи табуированы. Он не делился ничем личным, скрывал свои чувства. Но сейчас он словно выгорел изнутри. Сегодня он проснулся с четким осознанием: он хочет умереть. Не просто фантазия, не просто минутная слабость. Он действительно этого хочет. И на этот раз он готов. Илья сел за стол. Дрожащие руки сжали ручку. Слезы застилали глаза, мешая видеть. Он начал писать записку. Предсмертную записку для мамы и отца. Он пытался вспомнить хоть что-то хорошее, что произошло с ним за эти семнадцать лет. Детские воспоминания казались далекими и тусклыми, словно сны. В юности было только одиночество, страх и эта навязчивая, извращенная тяга к Юре. "Я не достоин этого," – написал он, выведя кривые буквы. "Прости, мне стало страшно. Мне ничего неважно." Синие чернила растекались по бумаге, смешиваясь со слезами. Поставленная точка – конец. «Уже ничего не чувствую», – пронеслось у него в голове. Он написал матери о своей любви, надеясь, что она сможет простить его. «Прости, мама. Юра, ты тоже не виноват. Я гниль и ничего не заслуживаю». Открытое окно. Девятый этаж. Солнце светило ярко, слепило глаза. Илья вдруг почувствовал, что ему жарко. Дышать стало легче. Страх отступил. На краю, в шаге от бездны, он почувствовал свободу. Оковы, которые он носил всю свою жизнь, наконец-то распались. Гомофобия, навязанная родителями, школой, обществом, больше не имела значения. Он закрыл глаза, улыбнулся и шагнул в пустоту. Ветер рвал его одежду, крик застрял в горле. Он летел навстречу асфальту, навстречу забвению. Самым солнечным днём произошло самое ужасное и одновременно самое лучшее событие в жизни Тихонова Ильи. Добровольно покинув этот мир, он перестал бояться. Перестал страдать. Перестал чувствовать. Он взлетел. Но не в небо, а вниз.