cavatina — 02

      Лекция по судебной психиатрии подходила к концу. Студенты с последних рядов суетились и собирали свои вещи, пока их коллеги с первых продолжали вести активный дискурс с профессором. Некоторые из спорящих уже забыли о повестке дня, перейдя на ответвлённые распри. Бурное обсуждение медленно покидало зону внимания мужчины, так как свою основную задачу он выполнил — посеять зерно сомнения в юных умах. К обсуждению на ближних к кафедре партах не подключалась лишь одна особа, что не переставала цепким взором изучать профессора Синнера на протяжении всей лекции. Он же первым урвал этот интерес в глазах молодой аспирантки, что так любила пропускать его лекции. Стоило ему однажды на одном из зачётов затронуть тему её посещаемости, как девушка стала первой, кто стоит в дверях в аудиторию ещё до начала занятия. Мужчина стал отсчитывать, каждую лекцию, какую она посещала, записывать в свой личный блокнот каждый из озвученных ею вопросов, и пытался выявить хоть какую-то закономерность. Одри не походила на ту, что будет обижаться на профессора со своей же кафедры, она была скрытной лисой, чья улыбка почти что глумилась над желанной добычей. Вот только себя Малек таковой не считал, он сам жаждал полакомиться дичью.       Звонок, знаменующий окончание лекции, послужил сигналом для всех сидящих в аудитории. И именно в момент, когда все товарищи по учебному процессу взмыли вверх со своих стульев, девушка подняла высоко руку. Она так и не отводила взгляда от профессора, смотрела сквозь проносящиеся перед ней фигуры одногруппников.        — У вас остались вопросы, Одри? — мужчина кивнул ей в знак обращенного внимания.       — Вы упоминали прецеденты, которые полностью меняли решение суда, исходя из судебно-психиатрической экспертизы, — девушка вышла из-за парты и подошла к кафедре, где и продолжил стоять профессор, — но что до случаев, когда человек осознанно совершил преступление, а желание в нём вызвано третьим лицом?        — Одри, не пугайте меня, — на губах мужчины проступила едва уловимая усмешка, — иначе я подумаю, что наша старшая преподавательница и по совместительству аспирантка забыла о субъективной стороне преступления.        Как он мог заметить, девушка оставалась полностью удовлетворённой его реакцией. Малек чувствовал, как юница прощупывает почву, как та проседает под каждым её осторожным, но выверенным шагом. Его вовлекали в игру, правила которой оставались засекреченными, но от того втягиваться в неё мужчине хотелось всё более. Ведь он заранее знал, что счёт этой партии, как и любой последующей, будет за ним. Наблюдать уверенную искру в этом лучезарном омуте глаз было верхом очарования.        — Я лишь о том, что любое неподдельное желание в человеке можно пробудить, совершенно ничего не делая напрямую, — Одри взглянула на доску за спиной профессора, а после тут же вернула своё внимание к его лицу. — Окружение меняет человека, а соответственно и его желания, но собой человек от этого не перестаёт быть. Не так ли, профессор?        — Вы хотите продолжить нашу дискуссию или вернуться к уже вашим студентам, у которых, — он взглянул на свои наручные часы, — вот-вот должна начаться лекция по психопатологии. Не лишайте их этого удовольствия только ради лишних пяти минут беседы со мной.        — Вы хорошо осведомлены в моём личном расписании, профессор, — на лице аспирантки не было заметно и проблеска досады, что ту так скоро спровадили из учебной аудитории. — Спасибо за лекцию.       Постукивание каблуков ещё раздавалось в коридоре, и именно эту походку Малек мог узнать из сотен других. Девушка не выпорхнула из стен университета, когда время было выпускаться, предприимчивая Одри продолжила своё обучение в своей альма-матер, продолжая блуждать дразнящим образом перед взором профессора. Она не походила на студенток, что стремились заполучить уникальную кроху внимания своего наставника, не смотрела на него снизу вверх, приоткрыв в ожидании свой рот. Молодая аспирантка смотрела прямо, вбирала каждое слово, но вся её натура будто бы кричала, что готова дать бой и оспорить любое суждение профессора. Не в жаркой полемике, но на хладнокровной словесной дуэли. Всей своей нарочитой отрешённостью она показывала, что намеревается заполучить расположение профессора Синнера, но так, чтобы тот сам его вручил ей в руки. Раскусить подобное было не сложно, но отказаться от предлагаемой игры? Такой роскошью не разбрасываются.        Сидя за своим рабочим столом в преподавательской, Малек перебирал собранные рефераты студентов, ещё совсем зелёных и только входивших в искушенный на различного рода патологии мир психиатрии. Пролистывая одну работу за другой, мужчина окунулся в воспоминания, где первый ход, такой вычурный, но необходимый был совершен именно им.       Все учащиеся уже покинули аудиторию, когда как единственная студентка первого курса никак не могла разглядеть желаемое на титульном листе своего реферата. Она из раза в раз перелистывала от руки исписанные страницы, перечитывала всё изложенное и возвращалась вновь к замечаниям. В её юном уме не сходились факты и цифры, в особенности те, что знаменовали оценку проделанной девушкой работы.        — Профессор Синнер, — она отважилась подойти к нему, — я не совсем понимаю, почему вы занизили моему реферату балл. Я продемонстрировала все виды данной экспертизы, привела примеры и даже данные из статистики указала…       — А подробности? — невозмутимо спросил он, убирая с лица тонкую оправу очков. — Я увидел лишь сухие факты, но не увидел, чтобы вы поняли то, что озвучиваете в своей работе.       — Предметом исследования в судебно-сексологичечкой экспертизе является… — начала студентка с заученной теории.       — Не стоит, — профессор метнул взгляд на титульник работы, что девушка приземлила на стол прямо перед ним, — Одри. Мне не нужно, чтобы студенты парировали определениями и мёртвой терминологией, — он всматривался в её растерянное лицо и с упованием наблюдал, как на бледном полотне девичьего лица начинает проступать румянец. — Что для вас есть мозг, сердце, печень, почки и лёгкие?        — Жизненно важные органы человека, — девушка потупила взгляд, — как и животного. Без них жизнедеятельность человека или животного невозможна.        — Видите, вы понимаете их ценность, имеете представление, — мужчина взял предмет обсуждения в свои руки и развернул папку. — Цифры и выжимка из отчётов криминалистов за прошлые года меня не столь интересуют. Более того, на практике они тоже не важны. Куда весомее ваше понимание. Научитесь понимать тех, кого исследуете, кто становится главным участником вашей экспертизы.        — Но разве мы не должны лишь давать оценку состоянию подозреваемого и составлять заключение?..       — Прежде чем оценить состояние человека, ведомого своими мотивами, желаниями, научитесь понимать эти самые желания. Проникните к нему в голову не как эксперт, а как соучастник, — профессор беглым взглядом окинул вновь работу и с таким же равнодушным видом вернул её автору. — Ни одна оценка не возможна без понимания изучаемого предмета или объекта.       Девушка сжала крепче свой реферат, над которым явно корпела не один вечер. Досада и разочарование в самой себе отразились тут же на её лице. Подобное крушение ожиданий в учебном деле Малек наблюдал далеко не в первый раз, но белеющие костяшки тонких рук девушки подсказывали, что она не намеревалась так быстро сдаваться.       — По вашей логике, я должна залезть под кожу того, кто совершил преступление. Примерить на себя его роль… — она подняла на профессора едва влажные глаза, в которых смешалась и обида за собственный труд, и отчаяние перед успеваемостью, и ещё юная злоба на преподавателя, что так бесцеремонно опустил старания учащейся.        — Именно! И в этом я желаю вам преуспеть, моя драгоценная, — бросил он на выходе из лекционного зала.       Он упивался тем безразличием, каким одаривала его девушка. Именно отсутствие интереса, поданное с таким изяществом и демонстрационной грацией, вызывало в нём некую долю восхищения. В один день Одри не упускала возможности сострить на высказывания профессора, тем самым уведя его взор от остальных присутствующих, в другой же она и вовсе не замечала общества своего старшего коллеги. Некогда наставника забавил азарт, с каким молодая особа разгоняла свой аттракцион, полагая, что у руля находится именно она. И всё же своей протеже Малек мог простить любые амбиции.        То, как порой плыла по коридорам девушка, напоминало рождение Венеры , сошедшей по воде на берег. Увлеченные взгляды сторонних зрителей дразнили профессора, потому как он был убеждён, что данная картина была написана лишь для него. Он сам приложил кисть к её созданию. И каждый взмах лисьих ресниц, каждая мелкая ухмылка, отражались безупречным мазком на холсте. xxx       Дабы не сбавлять темп их игры, мужчина решил следующий шаг сделать самим. Выудить из неё истинную реакцию, в которой былые краски вновь вспыхнут на лице румянцем и заставят свою обладательницу потупить взгляд. Своим преимуществом Малек же считал то, что именно он подтолкнул девушку к метаморфозе, он задал ей направление, в каком та продолжила творить.        По дороге на работу мужчина заглянул в кофейню, где часто замечал мелькающую фигуру Одри. Аромат обжаренных благородных зёрен впитался в её кожу, одежду и даже волосы, потому стоило профессору взяться за чашечку крепкого напитка, образ девушки тут же возникал в его мыслях. Стаканчики с отборной арабикой покоились на бумажной подставке, с которой Малек невозмутимо направлялся к дверям преподавательской. Аспирантка занимала своё рабочее место и с самого утра уже посвящала себя учебным делам. Профессор часто давал себе волю любоваться со стороны её привычными ритуалами за столом, в которые входило раскладывание по стопкам студенческих работ, сверка расписания и внесение пометок в записную книжку. Малек знал, что девушка является правшой, потому та так не любила вести пометки на обратной стороне страницы, предпочитая отдавать всё внимание её соседке. В руке Одри простая шариковая ручка лежала подобно кисти художника, которая вот-вот должна была выдать незамысловатый весенний этюд, но никак не посредственный дневной план.        Солнечные лучи пробуждали в её волосах всё больше новых оттенков, что так ловко переплетались с редкими седыми волосками. Профессор в особенности любил наблюдать, как девушка поправляла свои волосы, где серебристые нити расплывались в вольном танце за спиной хозяйки. Золотистая оправа очков аспирантки поблескивала в утреннем свете, пуская на близ лежащие предметы пресловутых солнечных зайчиков. Мужчина не торопился приближаться к этой картине, он вдыхал каждый невысохший мазок краски на полотне, давая художнице самой насладиться своей работой. Одри чувствовала всегда его присутствие, потому довольства от его любования она нисколько не скрывала.        — Надеюсь, вы не будете против составить мне компанию за стаканчиком кофе, — начал мужчина.       — Решили побаловать меня? — с едва проявляемой охотой откликнулась Одри.       — Скорее коллег.       — Коллег ли? — её взгляд зацепился на пару стаканчиков в руке мужчины. — Я думала, их у вас куда больше.       — А я думал, вы любите кофе больше, чем задавать вопросы, — не растерялся профессор, протягивая девушке горячий стаканчик.        Она приняла без лишних слов кофейный напиток, сразу вдохнув горьковатый аромат со всей жадностью любителя. Рука девушки едва задела пальцы мужчины, что продолжали удерживать подставку для стаканчиков. Такое невесомое прикосновение, но Малек уже ощутил жажду. Поверх помады на её губы легла лёгкая усмешка, какая возникает при лицезрении первой оплошности своего оппонента. Аспирантка покрутила стаканчик в своих руках и сделала глоток первой.        — Я предпочитаю больше эспрессо, — ответом на слова девушки послужил вопросительный взор мужчины. — У вас же сейчас в руках американо, профессор.       — Надо же, — Малек оглядел плотно закрытые пластиковыми крышками стаканчики, — и чем же они отличаются?       — Для начала: названием, — Одри не могла не сдержать довольную собственной колкостью улыбку. — Но я не отказываюсь, просто говорю на будущее, что люблю именно эспрессо.        Малек смиренно принял данный выпад в свою сторону и готов был даже поклониться девушке, но предпочел оставить этот жест до лучших времён. Он позволял ей упиваться победой, в то время как сама Одри оставляла за ним волю и выбор. Ему до безумного нравилась мысль, что та намеревается заполучить его волю. И мужчина готов был рискнуть, делать каждый шаг вперёд, чтобы ощутить весь спектр эмоций, что готовила выставка этой хитрой лисицы. Он жаждал лицезреть, на что ещё пойдёт его протеже, чтобы оставить его пленённым своей работой.        — Обещаю, я научусь их различать, — Малек приподнял свою порцию кофе чуть вверх в знак утреннего тоста.       — В чём вам я желаю обязательно преуспеть, — она всё также улыбалась, глядя прямо ему в глаза.        Она впитывала всего его, каждую мелкую мысль, что просачивалась сквозь кожу и блеск радужки, запоминала и отрисовывала в своей потайной мастерской. Мужчине нравилось, с каким напором она играла в одержимость, как скрывала её за безразличной пеленой взгляда и двоякой ухмылкой при каждой встрече в коридоре. Будь они другими, не теми, кем являются, каждый предпринял бы попытку сближения, за которой последовало бы вычурное первое свидание и неуместный низменный секс после неудачной попытки закончить вечер на благоприятной для обоих ноте. Нет, Малек хотел объять её всю, прикоснуться тогда, когда она станет частью лишь его коллекции. Тогда все прочие полотна потеряют своё былое значение.        — Спасибо за кофе, профессор, — взгляд Одри плавно переместился с его лица на кофе.       Она покинула кабинет быстро, не удосужив старшего коллегу прощальным взором. Внутри мужчины предательски закололо, стоило той скрыться за дверью. Напиток в руках лишь подражал её аромату, а чёрные капли, что растекались во рту и щекотали нёбо, даже близко не могли сравниться с её вкусом. Всего один промах, а Малек уже ощущал себя опущенным школьником, что не справился с заданием должным образом. Собственная инициатива привела его к разочарованию. Ложные ноты остывающего кофе раздражали обоняние, потому мужчина без задней мысли отправил почти что полный стаканчик в мусорное ведро.  ххх       Она поселилась в его думах, завладела им, как тот ранее и смел надеяться. Её дерзость пленила, а отрешенность влекла сильнее любого искушения. Девушка сама утопала в пороке, что пропитывал её насквозь. Она пахла им, наносила его на губы и веки, надевала поверх тонкой блузки. Её бездушный взгляд, обращенный ко всем зелёным ухажерам, восхищал и заставлял каждого припасть коленями перед ней. Вот только сей сюжет Малек всё также наблюдал со стороны. Этого было до обидного мало, но в тоже время девушка заполоняла собой всё пространство для него. Он жаждал, чтобы каждый последующий её шаг был совершен лишь для него и ради него, чтоб все её желания стали ведомыми им, и каждый взгляд был обращен только на него. Одри хотелось вобрать всю в себя, укрыть от мира сие творение, дабы никто не посмел очернить её своим низменным вниманием.        По университету ходили боязливые россказни, в которых каждый из недавно умерших студентов был одержим какой-то конкретной идеей. Все как один жалели бедных юнцов, когда как сам профессор не находил их кончину трагичной. Каждая из смертей переплеталась между собой, тонкими нитями формируя изысканное полотно ткани. Сей мастер проделал безупречную работу, какой Малек любовался не меньше своей аспирантки.        — Вы не находите примечательным, что среди ваших студентов, Одри, участились случаи самоубийства? — обратился он к коллеге.        — Нахожу, — девушка с невозмутимым видом поправляла свой макияж, попутно бросая беглый взгляд на фигуру собеседника в зеркальце.        — И что же это может значить?        — Что у молодых людей крайне неустойчивая психика, — она отложила в сторону пудреницу, а следом освободила свои глаза от золотистой оправы очков.        Мужчина готов был аплодировать очередному выпаду собеседницы. Она выросла за все прошедшие года и превратилась в ту, к которой у него совесть не позволит испытать одну лишь похоть. Хладнокровие обрамляло её стан, оттеняя от прочей светлой атмосферы, в которой утопало помещение среди ясного дня. На её фоне все желанные плоды теряли свой вкус и сок.       — И вам их нисколько не жаль? — профессор двинул бровью, не спуская пристального взора с аспирантки. — Они всё же были вашими студентами.        — Моей задачей было дать им знания в рамках программы и поспособствовать тому, чтобы они их применили уже на практике, — Одри всё также смотрела прямо на мужчину, словно в отражение зеркала. — Как они распоряжаются своей жизнью в свободное от лекций и семинаров время, меня мало волнует.        Малек спускался по лестнице, когда до его слуха донёсся разговор двух собеседников. В одном из них он узнал голос старшей преподавательницы психопатологии.        — Подумайте хорошенько, Одри, — настаивал на своём молодой человек. — Чего вам будет стоить одно свидание со мной?        — Мне – абсолютно ничего, а вот вам оно обойдётся в тридцать тысяч фунтов, — совершенно спокойно ответила тому девушка.       — Тридцать тысяч?! — Малека даже позабавила смена настроя настырного юноши. — Да за такие деньги любая в Йоркшире со мной начнет встречаться!        — И славно, — по стуку знакомых каблуков мужчина понял, что она намеревалась покинуть своего студента, — как приедете, не забудьте пудинг  отведать. Говорят, он у них отменный, — на этих словах Одри удалилась с глаз молодого человека.       Мужчина всматривался в лицо девушки, где не читалось и капли сожаления или признания. Исповедоваться ей было не в чем, своей прямой осанкой и безмятежным взором демонстрировала свою отчуждённость. Вспоминая все комплименты, что украдкой доводилось слышать в сторону аспирантки, Малек всё более хотел изничтожить осквернителей мирового шедевра. Да, Малек Синнер видел в девушке куда более, чем просто плоть и кровь, которой можно было наслаждаться и что радовала глаз. Одри воплощала в себе смену излюбленных им эпох, целую сонату из стилей, что переплетались в нотах и красках. Она игралась всеми обожателями, а для него это походило на симфонию, лучшую и единственную в своём роде. Чужие увечья эта юная особа превращала в целую серию изысканных этюдов, которой профессор Синнер готов был любоваться часами, если не сутками. Одри превзошла все его ожидания, ведь создала себя уже не его руками, а собственными. С таким удовольствием и завидным размахом, что мужчина уже хотел припасть губами к костяшкам её рук.        — Вы крайне жестоки к своим поклонникам, — подметил он, когда девушка поднялась со своего места и засобирались на лекцию к очередным студентам.        — Только к тем, кто меня не заинтересовал, — кокетливое движение плечом, но выверенное с таким изяществом, что Малек до секунды запомнил каждый миг её жеста.        — Мне стоит опасаться? — не без предвкушающей улыбки спросил профессор Синнер.       — А вы просите пощады?        Искра, что разгоралась в её глазах каждый раз во время их беседы, напоминала блеск солнечных лучей в кромке чистейшего озера. Весь непорочный наружный образ контрастировал с азартом, с каким девушка относилась к открывающимся ей душам. Одри могла написать лесной пейзаж или изобразить городскую трапезу, но скрыть в ней самый настоящий первородный грех, каким в полной мере мог насладиться лишь один зритель. Больше всего Малек жалел, что открыл для себя её столь поздно, а он крайне редко сожалел о чем-либо. Не заметив, когда девушка начала перекраивать себя и создавать по-новой, он оказался на месте очередного мальчишки, кого окутали любезно сплетенные ловкими пальцами сети. Будь то верёвки, Малек согласился бы быть вечно привязанным к ней. Не отпускать, держать в своих объятьях и делить каждый вдох на двоих. Только бы обнять её подобно картинной раме и навеки связать себя с ней.        Вечер в тот день пылал закатом, вторили ему проступившая зелень листвы и лёгкий, едва уловимый запах распустившихся цветов. Всё банальное в мире вызывало в мужчине насмешку, обыденное людское лишь отторгало, но стоило одной пытливой юнице использовать сие краски по иному предназначению, как профессор стал чувствовать окружающее его. Некромантом она возродила в нём давно погибшее, подарив новую жажду. Не к жизни и её познанию, а к себе — Одри, аспирантка с его кафедры, стала сладчайшей зависимостью и нуждой для него. Той, в которой хотелось утонуть и забыть о том, как выглядит небо. Той, ради которой любая война и бесчинства будут оправданы, ведь все свершения и знамёна носили её имя.        Он стал жаден до её внимания. Одного взгляда молодой аспирантки было недостаточно для Малека. Он хотел заточить это произведение искусства в своих объятьях словно непреступный и самый охраняемый музей мира, где часы посещения были отведены лишь ему. Мужчина провёл не один час у дверей её квартиры, коря себя за то, как теряет своё лицо перед собой же. Они оба играли в невозмутимость, вот только маска девушки не отличалась трещинами, когда как образ беспристрастного профессора начинал трещать по швам. Малек готов был избавиться от всех остатков этого одеяния, лишь бы наконец перешагнуть порог заветной двери.        Всего один звонок, аккомпанементом которого были длительные минуты ожидания, что ощущались предсмертным приговором, и желанный образ возник перед глазами. Одри была в тонкой ночной сорочке, явно уже готовила ко сну. Её вовсе не удивило присутствие профессора на пороге её дома, отойдя в сторону, она пригласила его войти.        Девушка не глумилась победной улыбкой, взятым реваншом, она лишь скользила своими лучистыми глазами от губ мужчины к его глазам и обратно. Это дразнило его, но в очередной раз восхищало, как без лишних слов она могла озвучить желаемое. Малек опустил свои руки на талию своей драгоценности, ткань сорочки казалась невесомой, от того под его руками она быстро смялась. Он вдыхал вновь этот аромат, но уже не делив его с кем-либо. Сейчас он больше всего хотел, чтобы к знакомому запаху кофе прибавился его собственный. Чтобы не плащ или пальто укрывали эти хрупкие плечи, а он сам.        — Профессор Синнер… — позвала его тихим шепотом Одри.        Уголки губ её были приподняты, она знала, что победила. Мужчина уже был у её ног, зависимый и обезвоженный, он готов был вверить ей все свои латы и меч. Только бы продолжить касаться её.        Одри положила свои руки ему на плечи, они обжигали своим холодом, что просачивался через рубашку. Он же оглаживал её спину, наслаждался тем, что она уже была в его руках. Девушка не противилась прикосновениям, потому что ждала именно этого изнемогающего рёва подстреленного зверя, даже если в её арсенале была лишь одна девичья улыбка. Она выстраивала каждый шаг, чтобы мужчина не просто возжелал смастерить для неё клетку, но и сам начал грезить о ней.        — Ты же понимаешь, что я никогда не скажу тебе этого, — томно на выдохе шептал он, припадая к её волосам и зарываясь носом в них. — Буду желать, одаривать страстью и похотью, разрушу и воздвигну города, но я не смогу сказать тебе этого.        — Тогда не говори, — в ответ вторила ему девушка на ухо, утопая всё больше в крепких объятьях, — целуй.        Не приказ, не распоряжение, а общее желание прозвучало эхом в головах обоих. Малек припал к её губам первым, не намереваясь делить ведущую позицию в этом танце даже со своей прежней протеже. Руки сжимали тело девушки в страхе, что та, подобно сну, растворится, стоит ему только открыть глаза. Вкус Одри таял на губах, он хотел покрыть своими прикосновениями её всю. Изнежить до первозданного эскиза, стереть все краски и дать волю своим. Она так хотела пробудить в нём эту ненасытную жажду, стать для него единственным глотком воздуха, самой сладкой пищей и живительной влагой на кончике языке, что не заметила, как сильно мужчина погряз в ней. Малек наблюдал растерянность, такую забытую, в лице девушки, ведь она никак не ожидала превзойти собственные ожидания. Но он продолжал осыпать её щеки, шею, ключицы и грудь страстными ласками, пока руки Одри сминали рубашку на его спине.        В тот вечер не было громких речей. Замест им был поцелуй.