Часть 1

      Ноябрьская ночь обволакивала город пеленой холодного дождя. Мансардные окна, из-за контраста уличной темноты и освещенности комнаты превратившиеся в причудливые зеркала, создавали иллюзию пребывания внутри водопада, потому что прозрачные струи, в отсутствие ветра падавшие с неба отвесно вниз, стекали по их наклонной поверхности нескончаемым потоком, переливаясь в золотистых лучах торшера. Размеренный шум, просачивавшийся внутрь вместе с прохладной свежестью, вгонял в приятное оцепенение и убаюкивал, вкрадчиво нашептывая на ухо меланхоличную колыбельную. Психоделическая и самобытная, она наполняла разум, подобно зыбким пескам или плавной речной волне, и он тоже приходил в неспешное движение: постепенно стирались границы обыденного, затейливо переплетались ответвления мыслей, прежняя оживленность оборачивалась вялой флегматичностью. В такую погоду больше всего хотелось растянуться на мягкой кровати, закутаться в плед и, разнежившись в тепле, в конце концов забыться — погрузиться в не тревожимую сновидениями дремоту, чтобы на следующее утро застать мир уже перерожденным: чистым и ясным. И самому испытать легкость эмоционального обновления.       Но вот в замочной скважине осторожно заскрежетал поворачиваемый ключ. Прихожую и спальню отделяли друг от друга коридор и примыкавшая к нему гостиная, однако в квартире стояла такая тишина, что звук без труда разнесся в пространстве и скрипучим, словно бы неловким эхом отдался в ушах сидевшей на краю постели девушки. Та вздрогнула, приподняв голову, которую было положила на предплечье, покоившееся на высоком изголовье из темного дерева, и ее наполовину бессознательный взгляд метнулся к тумбочке, где на матовом экране электронного будильника сменялись мигающие цифры. Если бы это дитя технологической революции имело стрелки, то по сравнению с последним разом, когда Ада, насколько ей помнилось, удостаивала его своим вниманием, минутная успела бы описать дугу длиной в четверть окружности, и сомнений в том, что девушка действительно прикорнула, устав от мучительного ожидания, не оставалось. Но теперь, когда металлический скрип повторился, а затем раздался явственный шорох открывающейся двери, все в ней взметнулось — бурно, взволнованно, стремительно. Разум прояснился, резким толчком вырванный из вязких и липких, будто паутина, уз оцепенения, и она подскочила, с внутренним трепетом стиснув округлый столбик кровати. Наконец-то.       Когда Ада практически преодолела просторный, ныне погруженный во мрак холл, ей под ноги брызнули яркие пятна зажженного света, заставив на мгновение прищуриться. Переливаясь оттенками благородных металлов на влажной из-за дождя поверхности кожаной куртки, они словно окутывали высокую фигуру новоприбывшего черной глянцевой дымкой. В лицо девушке пахнуло промозглой сыростью глубокой осени, от самого присутствия которой в уютно натопленной, благоухающей ароматами обжитого помещения квартире по телу невольно побежали мурашки. Однако поежилась она, в следующий миг неуклюже обхватив себя за плечи, вовсе не из-за этого — в ее душе, там, где в сплетениях фибр рождалась мелодия искренности и где давно укоренились бок о бок тревога и алчное нетерпение, сейчас что-то с протяжным и громким звуком лопнуло, оглушив Аду дробным стуком участившегося сердечного ритма. Ее расширившиеся, несмотря на резь, вызванную привычкой к прежней затененности, глаза требовательно впились в лицо мужчины, а тот, повстречав ее взгляд, отстранился на шаг, неторопливо, точно в замедленной съемке, отвел руку от выключателя и, положив на тумбу зонт, послуживший ему, впрочем, весьма сомнительной защитой от буйства стихии, остановился у двери. Оба не проронили ни звука.       Это было больше, чем просто приветствие — просто встреча после длительной разлуки, когда люди возвращаются домой, зная, что их там ожидает: прежние привычки, выверенный темп жизни, обыденная палитра ежедневных обязательств. Теперь все носило щемящий отпечаток новизны, и, с беспокойством стараясь угадать за ее маской очертания чего-то неизменного и ставшего дня них единственно правильным, родным — того, что не облекалось в слова, а познавалось инстинктивно, едва ли не на уровне метафизики, молодые люди боялись нарушить тишину, лишь бы не сбиться, не потерять драгоценную путеводную нить в темноте Лабиринта. Для них это было словно новое знакомство.       Спустя несколько мгновений, по ее ощущениям превратившихся в маленькую вечность, девушка все же пошевелилась — повела плечами, расслабляя начавшие затекать в неудобном положении руки, сделала тихий, едва различимый, но, тем не менее, решительный вдох, какой свойственен человеку, готовящемуся ступить в пропасть, и шагнула вперед, навстречу мужчине, чтобы, уловив его ответное движение, раскрыть объятия и, запустив ладони под мокрую куртку, погрузиться в омут обволакивающей квинтэссенции любви — того, по чему она тосковала и в чем находила утешение в течение последних недель.       — Джим… — она не хотела плакать и, вероятно, даже не замечала навернувшихся на глаза слез, потому что зажмурилась так крепко, как только могла, точно концентрировавшийся под веками мрак в конечном счете должен был бесповоротно поглотить ее и вокруг не осталось бы ничего, кроме упоительного чувства собственной полноценности и глубокого экзистенциального комфорта.       Мужчина же, по-медвежьи крепко прижав Аду к груди, склонился над ней и, повернув голову, аккуратно дотронулся щекой до копны мягких волос. Его ловкие, шершавые из-за частого соприкосновения с туго натянутыми гитарными струнами пальцы мерно скользили вверх и вниз по девичьей спине, очерчивая выступающие дуги лопаток, и ощущение нагретой из-за контакта с кожей ткани кофты дарило заветное осознание материальности, помогало убедиться в том, что лелеемый в памяти образ не обернулся обманчивой иллюзией. И кто бы что ни говорил о прелестях кочевой жизни истинного рок-н-рольщика, когда за душой ни гроша, а впереди лишь дорога, окутанная дымкой предрассветного тумана, Джим не мог в полной мере согласиться, потому что по окончании продолжительного тура, такого, как сейчас, в нем просыпалась непреодолимая тяга к оседлости — желание вернуться домой. А дом, как известно, там, где сердце.       С Адой мужчина познакомился давно, больше шести лет назад, когда ему только-только перевалило за двадцать семь, а девушке исполнилось двадцать. За минувшие с поры его собственного совершеннолетия годы он успел порядком покутить, погреться в лучах славы в составе «Stone Sour» и уже после распада группы, находясь в подвешенном состоянии и перебиваясь мелкими заработками, отнюдь не пренебрегал тусовками и выпивкой, не то стараясь найти новых знакомых из музыкальной среды, не то попросту не желая забывать о разгульных вечеринках, неизменно имевших место после, а то и до концертов. Его увлечение молоденькой студенткой представлялось вполне логичным — то, что девушкам импонировали плохие парни с гитарами, стало едва ли не общепринятой аксиомой, а Джиму для поддержания эмоционального тонуса как раз и требовался некто, для кого он стал бы если не героем, то человеком, вызывающим уважение и восхищение, и кто последовал бы за ним бескорыстно, практически ничего не требуя взамен, по неопытности еще не осознав, на какое место под солнцем мог бы претендовать.       Поначалу Джим думал, что их связь не продлится долго. Да, Ада горячо любила музыку и, хотя сама не играла ни на каком инструменте, иной раз понимала больше, чем те, кто составлял личные плейлисты исключительно увеселения ради. Да, она была искренна и обходительна, пускай иногда, притираясь друг к другу, они и переругивались по пустякам, сотрясая воздух словами бессмысленных ультиматумов. И все же мужчине порой казалось, что для счастья ему требовалось нечто совсем другое — а вот пока он не разобрался, что именно, пускай она побудет рядом. По меньшей мере, ему нравилась атмосфера порядка, которую девушка неизменно приносила с собой, нравилось быть уверенным в ее привязанности и верности, нравилось постоянство в интимных отношениях, и, наконец, нравилось следить за ее первыми шагами во взрослой жизни, ощущать собственное влияние на становление ее личности. А между тем время шло, месяц сменялся месяцем, эфемерная мечта о близости будущего идеала незаметно отступила на второй план, и в результате оказалось так, что Джим предложил Аде перебраться к нему после того, как она окончила гуманитарный университет Де-Мойна, и в эру взлета популярности «Slipknot» они вошли все так же — вместе.       Поочередно стартовали туры: сначала в поддержку одноименного группе альбома, потом — в рамках продвижения «Iowa». Джим стал реже появляться дома, что поспособствовало развитию как недомолвок, так и полноценных конфликтов между ним и Адой, но тогда, когда напряжение недвусмысленно обещало достичь апогея, они не расстались, пойдя на поводу у обстоятельств, а рискнули предпринять совершенно противоположную попытку стабилизации отношений и поженились, переехав в уютную квартиру-студию, расположенную неподалеку от центра города. В ней они проживали и теперь, по прошествии двух лет брака, и именно здесь должен был вырасти их долгожданный первенец.       Когда девушка узнала, что забеременела, эта новость была воспринята ею с осторожностью и сопровождалась целым шквалом вопросов, на которые она хотела, но не могла ответить. А пока она лихорадочно старалась понять, хватит ли им сил, средств и опыта, чтобы поставить на ноги собственного ребенка и вместе с тем воспитать его достойным человеком, наблюдавший за ней со стороны Джим уже догадывался об окончательном решении, потому что, выйдя из периода легкомысленного прожигания жизни, который был характерен для всех молодых людей, Ада ответственно подступилась к решению неожиданной задачи с первого же шага. А ее нежности и тепла более чем хватило бы для них троих.       На этом они и согласились, и, пока шел предварительный промоушен альбома «Vol. 3: The Subliminal Verses», Джим преимущественно оставался в Де-Мойне, желая провести с девушкой больше времени, чтобы оказывать ей посильную поддержку и удерживать от завиральных идей вроде внепланового ремонта в гостиной или приобретения красивой, но в сущности бесполезной утвари, мифами о которых неизменно пугали мужчин, чьи жены находились в положении, их уже обзаведшиеся детьми приятели. Опасения, правда, оказались напрасными, зато в квартире семейства Рут действительно стало уютнее: уйдя в декретный отпуск, Ада основательно взялась за ведение домашних дел и чаще занималась готовкой, а иногда развлекала себя экспериментами с новыми рецептурами; рутина приобрела оттенок нетерпеливого, светлого ожидания; и, кроме того, сильнее обычного нуждаясь в мужской ласке — или же бесстыдно пользуясь своим статусом, — девушка нередко подбивала Джима с утра задержаться в постели подольше, в то время как сама с комфортом пристраивалась рядом. По прошествии нескольких месяцев, когда ее живот заметно округлился, а его маленький обитатель, оказавшийся девочкой, начал подавать признаки жизни, мужчина стал испытывать некоторую неловкость, боясь ненароком причинить Аде дискомфорт при объятии, однако затем успокоился, видя то беспечное, едва ли не блаженное выражение, какое неизменно появлялось у нее на лице после прикосновения его крупной ладони к ее теплому, упругому чреву.       К несчастью, их мирное, не омраченное лишними заботами существование было потревожено совсем незадолго до появления малышки на свет. «Slipknot» оказались на гребне волны — их хотели видеть едва ли не везде, а потому группа традиционно объявила даты нового мирового тура и начала подготовку к нему. Идея находиться за сотни километров от дома в момент рождения ребенка Джиму по душе отнюдь не пришлась, но шоу-бизнес был жесток, да и Ада постаралась его обнадежить как могла. В пригороде жила ее семья, и на период последних недель беременности и первых месяцев жизни Нэнси Салли Рут к девушке могла переехать ее мать. К тому же в довольно бурном споре насчет того, стоило ли мужчине присутствовать при родах, победило не покинувшее Аду здравомыслие — не принадлежа к категории неисправимых романтиков, она настояла на том, что в грядущей перспективе не таилось ровным счетом ничего сакрального и трогательного, а мысль об обществе еще одного свидетеля ее мучений вовсе не доставила бы ей радости. И, хотя Джим в итоге не без облегчения с ней согласился, он все равно терзался — даже не до оглушительного в своей заливистой, торжественной истерике телефонного звонка, возвестившего о том, что девушка благополучно разрешилась от бремени, и чуть не заразившего мужчину радостным безумием, нет. Вплоть до сегодняшнего дня — до этого самого момента, когда он наконец смог прижать супругу к себе и убедиться в том, что с ней все действительно было в порядке.       А между тем, не подозревая о чувственном воссоединении родителей, маленькая Нэнси дремала в своей колыбели, вольготно раскинув ручки и ножки и тихо, размеренно дыша. Ее еще не определившиеся черты, в которых в равной степени угадывалось отдаленное сходство и с матерью, и с отцом, выражали высшую степень умиротворения и безмятежности — позавидовал бы и юный светлоликий ангелочек с полотна Габриэля Ферье. Под невесомым тюлевым балдахином в неподвижности застыли на толстых шерстяных нитях мириады посеребренных звезд и полумесяц, к которым девочка любила тянуться в моменты бодрствования, и, наверное, они навевали ей по-настоящему хорошие сны. Маленький ночник в виде улыбающейся пучеглазой совы, установленный неподалеку, на тумбочке, источал слабое золотистое сияние и, просачиваясь сквозь полупрозрачную ткань полога, словно посыпал каштановые пряди ребенка, с которыми тот и появился на свет, волшебной пыльцой. Все в комнате будто замерло — затаилось, скрадывая лишние шумы, чтобы ненароком не потревожить покой спящего. Точно так же и Джим неловко остановился на пороге, когда Ада, увлекая его за руку, с преисполненной материнской нежности улыбкой кивнула на кроватку и сделала к ней шаг.       Среди выкрашенных в пастельные тона и при этом крошечных, словно привезенных сюда из царства лилипутов вещей мужчина чувствовал себя до абсурдности крупным и неуклюжим. Стараясь осторожно ступать по пушистому ворсу ковра, он вспоминал, как около года назад — неизмеримо давно и вместе с тем будто бы вчера — его супруга, свыкнувшись с мыслью о ребенке, занялась вопросами обустройства будущей детской и как он сам помогал ей с выбором, в шутку ужасаясь, сколько отвратительных пятен приторно-розового цвета появится в их доме, если родится девочка. Однако теперь обстановка комнаты больше не казалась ему смешной — все предметы в ней точно было одухотворены, наполнены жизнью. Нэнси играла с ними, они дарили ей свое тепло и защищали от мелких неприятностей ставшего ее новым домом мира вроде ночных сквозняков, неудачных падений или же от тривиальной скуки. Каждая вещь заняла надлежащее место, став частью единого ансамбля атрибутов таинства рождения, которое Джим с запозданием постигал лишь сейчас, с волнением находя отпечатки его знамения везде, куда бы ни падал взор.       Ада приблизилась к колыбели и, на мгновение, как показалось мужчине, затаив дыхание, приподняла складку тюля. Уже издали Джим различал очертания дремлющего ребенка: расслабленную позу, изгибы крошечных пальчиков, рефлекторно сжатых в кулачок, прядь волос на подушке. Но вот абрис на три четверти повернутого к стене лица он разглядеть не мог — его почти полностью заслонял белый столбик изголовья, и потому образ девочки казался неполным, изменчивым и словно бы нереальным. Прежде чем сделать движение вперед, поравняться с кроваткой и склониться над дочерью, у музыканта хватило бы времени, чтобы в последний раз с тоской перебрать посещавшие его на протяжении многих недель мысли. Видя приходивших на концерты детей и улыбаясь им, он подсознательно обращался к Нэнси, а слыша во сне тихий смех и видя супругу, зачастую смотревшую на него через плечо и будто нарочно прятавшую от его глаз драгоценную ношу, которую она прижимала к груди, — после пробуждения, судорожно вдыхая серую предрассветную пелену, пытался вспомнить, не мелькнул ли на заднем плане маленький, точно кукольный профиль. Жажда даже не увидеть, а скорее почувствовать присутствие дочери обернулась для него едва ли не идеей фикс. По крайней мере, фотографии, изображавшие пухленькую темноволосую девочку со здоровым румянцем на щеках, казались ему несоизмеримо крошечными для того, чтобы передать всю важность запечатленного на них события, и не приносили должного удовлетворения.       — Ты не спи-ишь, — вдруг ласково протянула девушка, взяв на октаву выше и вскинув брови, а затем, расплывшись в улыбке, привычно нагнулась, чтобы взять Нэнси на руки. В тот же миг ей в ответ раздалось неразборчивое, забавное детское воркование, а Джим вздрогнул, и на него накатила тошнотворная волна слабости. Это был он — момент осуществления полузабытой юношеской мечты о призрачном счастье, но мужчина не успевал, решительным образом не успевал отпустить все прежние мысли и чаяния, чтобы распахнуть перед ним душу, позволить шквалистому ветру перемен наполнить его до краев, оглушить, истончить, стереть в пыль — а потом воссоздать, перекроив по новым лекалам, и преобразить все его существо… Да, пожалуй, он осознал собственную неготовность встретиться с ним лишь теперь, в момент непосредственного столкновения.       Тишину комнаты вдруг нарушил иной — высокий, словно щебет, звук. Такой чистый и звонкий, что показался Джиму райским пением по сравнению с рождавшейся под его пальцами грубой, хаотичной музыкой. Вздохнув и сбросив оковы оцепенения, мужчина моргнул и встретился взглядом с большими карими глазами ребенка, лучившимися живым, искренним интересом и практически утратившими тусклые огоньки сонливости.       — Посмотри, кто пришел, — улыбнулась Ада, распрямляясь, и указала на Джима пальцем, привлекая внимание дочери. — Давай, Нэнси, — она любовно прикоснулась к виску девочки губами, предупреждая ее волнение, вызванное появлением в комнате незнакомого человека, — пойдем к папе.       Она шагнула к супругу, в бессилии и потрясении замершему неподалеку от порога, а затем, когда он осторожно, точно готовясь принять хрупкий, бесценный груз, протянул руки, пересадила на них ребенка. От Нэнси исходил приятный запах — смесь душистого стирального порошка с ароматом лаванды, который источала ее одежда, сладковатого шампуня и того неповторимого, ненавязчивого и вместе с тем пьянящего духа, который способны различить лишь родители, обнимая свое дитя. Вобрав его полной грудью и опять чувствуя, как земля уходит из-под ног от неведомого прежде восторга, Джим слегка отстранил дочь от груди, чтобы рассмотреть ее еще по-младенчески округлые, но не лишенные изящества черты. В свою очередь, малышка, разглядывая его, вытянула вперед хрупкую ручку, и, когда мужчина аккуратно, почти боязно погладил ее, а потом прикоснулся к мягкой, податливой детской щеке, его захлестнула волна упоительного счастья и трогательной нежности и заставила вспомнить другой темный и дождливый осенний вечер — вечер, когда Ада, его юная и еще обворожительно невинная Ада, готовая поставить на кон их отношений нечто большее, чем просто свободное время, задержавшись после празднования его дня рождения, смущенно и в то же время осознанно задала единственный исчерпывающий вопрос — «Хочешь?». Тогда он и испытал нечто подобное — искрометную эйфорию, любовную признательность, решимость горы свернуть, лишь бы чудесное мгновение длилось вечно. Только сейчас это ощущение обострилось вдвойне и, казалось, могло тягаться с эффектом взрыва сверхновой.       Осторожно покачивая дочь на руках, Джим увидел, как Ада сделала шаг в сторону комода и вскинула голову к потолку, словно вознося к небу благодарственную молитву, а затем приподняла руку и торопливо провела ладонью по глазам. Они горели, в их уголках скапливалась влага, и в приглушенном свете ночника плававшие в ее глубинах радостные огоньки немного напоминали лихорадочный блеск, проскальзывавший во взоре сумасшедшего. А впрочем, разве не так должно было выглядеть человеку, балансировавшему на пике экстатического и, по сути, недостижимого абсолютного счастья?