Глава 7: Голоса деревни

Утро на рынке Конохи было шумным, как всегда, — гул голосов сливался в сплошной поток, что катился между лавками, перебиваемый звоном монет, скрипом тележек и редкими выкриками торговцев, зазывающих покупателей. Воздух был густым от запахов — жареной рыбы, свежего хлеба, пряных трав, что лежали пучками под яркими навесами из красной и жёлтой ткани. Солнце пробивалось сквозь тонкие облака, отбрасывая пятна света на землю, где толпа текла, как река, — дети сновали между ног, женщины торговались за овощи, старики сидели в тени, лениво перебирая палочки. Это был обычный день, полный жизни, но для Сакуры он казался чужим, далёким, как будто она смотрела на него сквозь стекло. Она шла вдоль рядов, её сумка постукивала по бедру, а список припасов для больницы — травы, бинты, немного соли — крутился в голове. Её зелёная туника была аккуратно заправлена, волосы собраны в тугой хвост, но в её глазах мелькала тень усталости, что не отпускала её с той ночи у дома Учих. Она пыталась сосредоточиться на деле, на шуме вокруг, на запахе специй, что щекотал нос, но её мысли неизбежно возвращались к нему — к Саске, к его словам, к свитку, что лежал теперь в её кабинете, спрятанный под стопкой бумаг. Она остановилась у лавки с рыбой, протягивая монеты торговцу, когда её ухо уловило шепот — тихий, но острый, как игла, что вонзилась в её сознание. Два голоса, низкие и сиплые, доносились из-за соседнего прилавка, где двое мужчин, склонившись над корзиной с яблоками, говорили, не замечая её. — Саске Учиха вернулся, а толку? — первый торговец хмыкнул, его голос был полон презрения. — Всё тот же предатель, только скрытнее стал. Второй кивнул, его толстые пальцы сжали яблоко, проверяя его спелость, и добавил, понизив тон: — Говорят, он опять с кем-то связался. Не зря же пропадал столько лет. Сакура замерла. Её рука, протянутая за рыбой, повисла в воздухе, а монеты в ладони вдруг стали холодными, как лёд. Её сердце сжалось, и гнев — горячий, быстрый — вспыхнул в груди, как огонь, что разгорелся от искры. Она резко повернулась, её взгляд нашёл торговцев — двух мужчин средних лет, с обветренными лицами и усталыми глазами, что теперь смотрели на неё, пойманные врасплох. Толпа вокруг продолжала гудеть, но для неё шум стих, сузившись до их слов, что звенели в ушах. — Хватит сплетничать, — её голос был резким, как удар, и громче, чем она хотела. — Вы ничего о нём не знаете. Торговцы замолчали, их лица вытянулись от удивления. Первый открыл рот, чтобы что-то сказать, но под её взглядом — зелёным, пылающим, как лесной пожар — закрыл его снова. Второй пожал плечами, отводя глаза, и пробормотал что-то невнятное, возвращаясь к своим яблокам. Сакура стояла, её кулаки сжались, ногти впились в ладони, и она чувствовала, как гнев бурлит в ней, требуя выхода. Они не знали его. Не знали, сколько он выстрадал, сколько заплатил за свои ошибки, сколько раз возвращался, чтобы доказать, что он не тот, кем был. Это было несправедливо — судить его так, шептаться за его спиной, как будто он всё ещё был врагом. Но затем её мысли споткнулись. «Опять с кем-то связался». Эти слова упали в её сознание, как камни в воду, и круги от них разошлись, цепляя то, что она старалась не замечать. Свиток. Символ. «Третья ночь. Ущелье за горами. Они ждут». Её гнев дрогнул, смешавшись с чем-то другим — тревогой, что поднялась из глубины, холодной и липкой. Она вспомнила его взгляд у дома Учих, его «С чем-то тёмным. Опасным», и вдруг слова торговцев перестали казаться пустыми сплетнями. Что, если в них была доля правды? Что, если он действительно скрывал что-то — не просто долг, а связь, что тянула его обратно в тень? Она сглотнула, её горло пересохло, и повернулась обратно к лавке, забирая рыбу с деревянного прилавка. Её руки дрожали, но она скрыла это, сжав сумку сильнее. Толпа снова загудела вокруг, запах еды вернул её в реальность, но внутри неё что-то изменилось. Гнев всё ещё тлел, но теперь рядом с ним росло сомнение — маленькое, но острое, как семя, что пустило корни. Она шагнула вперёд, её шаги стали тяжелее, и рынок продолжил жить своей жизнью, не замечая, как её мир начал трещать по швам.

***

День в цветочной лавке Яманака был мягким, как лепестки, что лежали повсюду. Солнце лилось сквозь широкие окна, заливая помещение золотым светом, что играл на деревянных полках, уставленных горшками с цветами — яркими герберами, нежными лилиями, пышными хризантемами, чьи головки клонились под собственным весом. Аромат был густым, сладким, с ноткой земли и зелени, он наполнял воздух, обволакивая всё вокруг, как тёплое одеяло. Половицы поскрипывали под ногами, а в углу тихо журчал маленький фонтанчик, добавляя спокойствия этому уголку Конохи. Но для Сакуры, что стояла у прилавка, эта тишина была лишь фоном для бури, что росла в её груди. Она пришла сюда после рынка, её сумка с припасами лежала у ног, а в руках она сжимала стебель белой ромашки, что Ино сунула ей с улыбкой, едва она вошла. Ей нужен был совет — или, может, просто голос подруги, что мог бы заглушить шепот торговцев, что всё ещё звенел в ушах. Ино стояла за прилавком, её длинные светлые волосы были собраны в небрежный хвост, а пальцы ловко перебирали ленты для букетов. Она выглядела как всегда — уверенной, лёгкой, но её голубые глаза, когда она подняла взгляд на Сакуру, были внимательными, почти проницательными. — Сакура, ты слышала, что говорят? — Ино начала тихо, её голос был мягким, но в нём была нотка осторожности. Она завязала узел на ленте и отложила её в сторону. — Про Саске… Он ведь не рассказывает тебе всего, да? Сакура замерла, её пальцы сжали ромашку сильнее, и один лепесток оторвался, упав на прилавок. Её сердце пропустило удар, и раздражение — острое, как шип розы — вспыхнуло в груди. Она подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с глазами Ино, и она ответила, стараясь держать голос твёрдым, как камень: — Он изменился, Ино. Это не то, что было раньше. Слова прозвучали уверенно, почти резко, как щит, что она подняла перед собой. Она хотела верить в это — в его возвращение, в его искупление, в то, что он не тот мальчик, что ушёл в ночь, оставив её у скамьи. Она видела его усилия, его молчаливую борьбу, его шаги обратно к ним. Но даже произнося это, она чувствовала, как её голос дрогнул на последнем слове, как будто он сам сомневался в своей правоте. Ино посмотрела на неё, её брови слегка приподнялись, и она наклонилась ближе, опираясь локтями на прилавок. Её голос стал тише, почти шёпотом, но в нём была тень сомнения, что резала глубже, чем крик: — Ты уверена? — она сделала паузу, её глаза сузились, изучая Сакуру. — Он всегда был хорош в секретах. Сакура сглотнула, её горло вдруг стало сухим, как песок. Аромат цветов, что окружал её, теперь казался слишком сладким, почти удушающим. Вопрос Ино ударил в больное место, в ту трещину, что оставили слова торговцев, что усилил свиток, что она нашла в его комнате. «Хорош в секретах». Она вспомнила его уклончивость у реки, его холодное «Забудь» в тумане, его резкое «Это не твоя ноша». Её раздражение на Ино — на её недоверие, на её тон — смешалось с тревогой, что поднималась из глубины, как вода, что подтачивала плотину. Она отвернулась, её взгляд упал на ромашку в руках, на её смятые лепестки, и она заставила себя выдохнуть. Её уверенность слабела, как этот цветок под её пальцами, но она не могла показать этого — не Ино, не себе. Она знала Саске лучше, чем кто-либо. Знала его боль, его путь, его возвращение. Но что, если она знала не всё? Что, если эта тень, что она видела в его глазах, была не просто усталостью, а чем-то большим? — Он изменился, — повторила она, тише, почти для себя, но её голос дрогнул, и Ино это заметила. Свет в лавке стал мягче, тени удлинились, и Сакура шагнула к двери, сжимая сумку. Её тревога росла, но она не могла позволить ей победить. Пока не могла.

***

Сумерки опустились на Коноху медленно, как занавес, что закрывал день. Улица у дома Учих тонула в мягкой полутьме, где последние лучи солнца уступали место фонарям, что зажигались один за другим, их жёлтый свет дрожал на камнях и деревянных стенах. Воздух стал прохладнее, пропитанный запахом дыма от очагов и влажной земли после короткого дневного дождя. Тени удлинялись, сгущаясь у старого дома, что стоял в конце улицы — мрачный, молчаливый, с закрытыми ставнями, как лицо, что не хотело смотреть на мир. Но сегодня тишина вокруг него была нарушена — толпа собиралась у забора, их голоса, сначала тихие, как шорох листвы, становились громче, злее, как ветер перед бурей. Сакура шла домой после лавки Ино, её сумка оттягивала плечо, а мысли всё ещё кружились вокруг её слов — «Он всегда был хорош в секретах». Она завернула за угол и замерла, увидев их: десяток жителей, мужчин и женщин, что стояли у дома Учих, их лица были напряжёнными, освещёнными дрожащим светом фонарей. Кто-то сжимал кулаки, кто-то шептался, но один голос — хриплый, громкий — вырвался из толпы, как камень, брошенный в стекло: — Он чуть не уничтожил деревню! — мужчина, высокий, с обветренным лицом, шагнул вперёд, его глаза горели гневом. — А теперь что, опять за старое? Сакура почувствовала, как её грудь сжалась, как будто воздух вышибли из лёгких. Её сумка соскользнула с плеча, упав на землю с глухим стуком, но она не заметила этого. Гнев — горячий, яростный — вспыхнул в ней, как огонь, что охватил сухую траву. Она шагнула к толпе, её зелёные глаза сверкнули в сумерках, и её голос, громкий, почти крик, разорвал вечер: — Он заплатил за всё! — она кричала, её кулаки сжались, ногти впились в ладони. — Вы не имеете права его судить! Толпа дрогнула, несколько человек отступили, их лица смягчились от её ярости, но мужчина не сдвинулся. Его взгляд встретился с её, холодный и твёрдый, и он шагнул ближе, его голос стал тише, но от этого ещё более резким, как нож, что вонзился в её гнев: — А ты уверена, что он чист? Сакура замерла, её дыхание сбилось, и крик застрял в горле. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как облако, что закрыло луну, и толпа затихла, ожидая её ответа. Свет фонаря упал на её лицо, высвечивая её напряжённые скулы, её дрожащие губы, её глаза, что вдруг стали слишком яркими, слишком уязвимыми. Она хотела ответить — хотела крикнуть снова, бросить им в лицо его искупление, его возвращение, его боль, что она видела в его взгляде. Но слова мужчины нашли отклик в её сомнениях, в той трещине, что оставили торговцы, что углубила Ино, что расколол свиток, спрятанный в её кабинете. Её гнев смешался с болью — острой, глубокой, как рана, что открылась снова. Она защищала его, как всегда, как делала это перед Наруто, перед собой, перед миром. Но теперь его слова — «С чем-то тёмным. Опасным» — всплыли в её памяти, как тень, что падала на её веру. Свиток. Символ. «Они ждут». Что, если он не был чист? Что, если он опять скрывал что-то, что могло разрушить всё, за что он боролся? Её сердце колотилось, её руки дрожали, и она смотрела на толпу, но видела его — его уход в темноту, его напряжённые плечи, его молчание, что резало её глубже, чем их обвинения. Она сглотнула, её горло пересохло, и шагнула назад, поднимая сумку с земли. Толпа начала шептаться снова, их голоса сливались в низкий гул, но она не слушала. Мужчина смотрел ей вслед, его вопрос всё ещё висел в воздухе, как дым от фонарей. Её вера в Саске подтачивалась, медленно, но неотвратимо, и эта боль была хуже любого крика. Она повернулась и пошла прочь, её шаги были тяжёлыми, а сумерки сгущались вокруг неё, как её собственные сомнения.

***

Ночь в квартире Сакуры была глубокой, тяжёлой, как чернила, что залили мир за окном. Тьма заполнила комнату, густая и непроницаемая, лишь слабый свет луны пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя тонкую серебристую полосу на деревянном полу. Тишина давила, нарушаемая только редким скрипом дома, что оседал в ночи, да её собственным дыханием, тихим и неровным. Окно было закрыто, но холод всё равно просачивался внутрь, оседая на её коже, как роса, что блестела на стекле. Комната казалась пустой — стол завален бумагами, чашка остывшего чая стояла нетронутой, а её сумка, брошенная после улицы, лежала у двери, как немой свидетель её дня. Сакура сидела на краю кровати, её локти упирались в колени, а ладони сжимали лицо, пальцы впились в виски. Её волосы, выбившиеся из хвоста, падали на плечи, а зелёные глаза, тусклые в темноте, смотрели в пустоту. Слухи с рынка, слова Ино, крики толпы у дома Учих — всё это кружилось в её голове, как листья, что гнал ветер, и каждый голос оставлял след, острый и болезненный. «Всё тот же предатель». «Опять с кем-то связался». «А ты уверена, что он чист?» Она пыталась заглушить их, прогнать прочь, но они цеплялись за неё, как колючки, что впивались глубже с каждым вдохом. Она опустила руки, её взгляд упал на пол, где лунный свет дрожал, слабый и холодный. Свиток, что она нашла в его комнате, лежал теперь в ящике стола, но его символ — тёмный, угловатый — горел в её памяти, как клеймо. «Третья ночь. Ущелье за горами. Они ждут». Его слова — «С чем-то тёмным. Опасным» — звучали рядом, сливаясь с шепотом жителей, с вопросом Ино, с её собственными мыслями, что не давали покоя. Она вспомнила его прошлое — его уход в ночь, его предательство, его годы с Орочимару, его кровь на её руках, когда она пыталась его спасти. Он вернулся, он изменился, он заплатил — она повторяла это себе снова и снова, как молитву. Но что, если это была ложь? Её голос зазвучал в голове, тихий, дрожащий, полный страха и боли: «Что, если они правы? Что, если ты опять лжёшь, Саске?» Она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Одиночество навалилось на неё, холодное и тяжёлое, как эта ночь, и страх — страх, что её вера в него была ошибкой — сжал её горло. Она видела его глаза у дома Учих, его напряжённые плечи, его молчание, что резало её глубже, чем нож. Что, если он опять скрывал что-то — не просто долг, а тьму, что тянула его обратно? Что, если толпа видела то, что она отказывалась замечать? Её грудь сжалась, дыхание стало резким, и она закрыла глаза, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались, как волны, что бились о берег. Но затем она выдохнула, медленно, дрожаще, и её плечи расправились. Нет. Она не сдастся так легко. Она знала его — знала его боль, его борьбу, его сердце, что он прятал за стенами. Она не позволит слухам сломать её, не позволит сомнениям победить. Её голос в голове стал твёрже, как сталь, что закалилась в огне: Нет… Я докажу, что они ошибаются. Она открыла глаза, её взгляд стал яснее, хоть и усталым. Она продолжит расследование — свиток, его слова, его прошлое. Она найдёт правду, даже если это разобьёт ей сердце, даже если это подтвердит худшее. Её уверенность пошатнулась, но не рухнула — она держалась на плаву, как корабль в шторм, цепляясь за решимость, что всё ещё горела в ней. Она не оставит его одного с этой тьмой, кем бы он ни был, что бы он ни скрывал. Сакура встала, её тень легла на пол, длинная и дрожащая в лунном свете. Она шагнула к столу, её рука коснулась ящика, где лежал свиток, и замерла. Ночь молчала вокруг неё, но внутри неё буря не утихала — сомнения и вера сражались, и она знала, что бой только начинается.