Aftermath

Феликс поднимает палочки и пустым взглядом смотрит на мясо. Запах странный, терпкий, приглушённый, Феликс делает глубокий вдох, но не чувствует больше ничего. Он бы не смог понять, что в тарелке по запаху, если бы не смотрел в неё. Тогда он поднимает палочки к губам. Остывшее мясо жёсткое, волокна тяжело жуются, ощущаются неприятной текстурой, соус слишком неоднородный, вся приправа собирается в одном месте, а всё, что не мясо, кажется до резинового пресным. “Ну и чего ты раскис? Остальным в агентстве, думаешь, легко?” Чашка остаётся стоять на столе, с непережёванным куском мяса в ней. Она и так стоит с вечера, но за прошедшие три часа, видимо, аппетита не прибавилось. Ничего, он уже почти смирился с тем, чтобы выкидывать всё, что начинал есть за вчерашний день. Феликс выдвигает ящик, роется в поисках ножниц, отодвигает прочь деревянную расчёску со сломанной рукояткой, рабочий телефон, который лежит выключенным второй день, чужие забытые красные резинки, которые Ся Фэю не нужны. Впрочем, если такими темпами продолжать, то скоро придётся собирать чёлку, чтобы хотя бы готовить без волос в глазах. Он так и не находит ножницы и раздражённо теребит сколовшийся ноготь, после чего поднимает взгляд к зеркалу. Коже Феликса всё нипочём, да и пара дней без внимания всё равно ни к чему плохому бы не привела. Он последний раз открывал увлажняющий крем в пятницу, а сегодня была... среда? Ну, почти пара дней. В любом случае, у Феликса в зеркале всё в порядке, разве что, под глазами тени такие, словно размазанные тушью. Словно? Он снимал вечером макияж вообще? Раздражение немного напоминает о себе, но зато ему определённо спокойнее осознавать, что у Феликса в зеркале просто размазанная и засохшая тушь под глазами, чем такого же цвета тени от недосыпа. Тушь хотя бы можно отмыть, а вот стирать в кровь кожу, пытаясь избавиться от тёмных кругов, пока не хотелось бы. Да и если он лицо поцарапает, то ему потом… А. Ему ничего теперь не будет. Феликс в зеркале смотрит по привычке уверенно, спокойно. Значит, у него всё хорошо. Более выступающие скулы лишь порадуют менеджера. Сквозь завесу, смазывающую все звуки вокруг в один едва слышный звон в ушах, похожий на потрескивание телевизора, внезапно врезается что-то чёткое: личный телефон — не тот, который лежит забытым в ящике, а его собственный, номер от которого есть только у мамы, Чэн Сяоши и… Телефон вибрирует громко, и вслед за ним волной врываются все прочие чувства, возвращая холод от сквозняка босым ногам и кончикам пальцев, тянущее чувство голода, сонную влажность в уголках глаз. Мир ударяет ощущениями, но прежде всего — этим звонком, и Ся Фэй реагирует сразу, даже не осознавая колющую и тревожную надежду, которая заставляет бросить к чёрту перебирание этого несчастного ящика в комоде, и в момент оказаться у стола, перевернуть телефон экраном к себе. Непонятный набор цифр даже не спешит оседать разочарованием, наоборот, по-странному питает ту же надежду, потому что незнакомый номер — это весьма знакомое поведение его осторожного босса. На звонок Ся Фэй отвечает, даже открывает рот, но, так и не выдав ни звука, задерживает дыхание. Сердце чувствуется таким же тяжёлым, каким, должно быть, было у него в тот самый момент, потом придушенное ощущение неоправданных ожиданий смыкается недостатком воздуха, и на фоне противно-доброжелательного «Это мистер Ся Фэй? Мы могли бы предложить вам оформить...» всё, вернувшее яркость секунду назад с этим звонком, вновь становится невыносимым. Мороз пробирает дрожью, вой сквозняка из щели окна раздражает, света слишком много, все излишние приправы внезапно снова чувствуются на языке предельно резким разнообразием. Он кладёт трубку, смахивает недельное «мы прилетели!» на китайском, которое снова напоминает о себе из-за новых сообщений в чате, и нажимает кнопку блокировки. Завеса возвращается, приносит странное успокоение своей пустотой. Она нарушается за всю ночь лишь ещё один раз, когда, по пути к зеркалу, Ся Фэй случайно задевает тот самый незадвинутый ящик комода бедром, и шипит из-за неожиданной, оглушающей боли. Но и она быстро находит своё место, растекаясь равномерно, создавая фон, а не фокус. Завтра — первая работа по расписанию, которую не отменили или не передвинули. Ну, если только они не сделали это уже после того, как он отключил рабочий телефон, но это... без разницы. У всех остальных моделей съёмки были запланированы слишком заранее, чтобы студии так легко согласились менять планы из-за какого-то несчастного случая с начальником модели. К счастью или несчастью — только ближайшие съёмки Феликса были отменены. Ну, удивительно ли? Кто их выторговывал и планировал ради своей любимой модели в кратчайшие сроки, обещая организаторам личное присутствие? “Что, не надоело ещё вдовушку играть? Да ему только личико твоё нравилось. Работать-то когда снова будешь?” Он снова слышит это чужими голосами за спиной — даже здесь, в собственной квартире. Почему-то оказалось, что, в отличие от мира Феликса, весь остальной мир не крутился вокруг него, и теперь совершенно не рассыпался, как деревянная башенка в настольной игре — паника в офисе длилась ровно два дня, и затем люди снова ходили, разговаривали, жили, просто в более тёмных одеждах. Мир Феликса продолжал создавать бесполезные ощущения, вкусы, запахи, звуки, слишком яркий свет лампы, — в частности, именно из-за последнего он теперь упорно садил зрение, весь вечер читая в темноте. Он ложится и закрывает глаза, представляет, как коснулся бы чужой кожи, а она оказалась бы по-живому тёплой, настоящей, как открылись бы глаза и своим алым прищуром уставились на него. Как его таскали бы за ухо за то, что он, такой идиот, портит лицо несмытой тушью, потом притащили бы в ванную, ткнули носом в весь арсенал ароматизированных масок для лица. Как ему бы притащили на его маленькую кухню кусок утки с кровью из слишком дорогого ресторана, заставили бы есть с едким комментарием о том, что говорили только следить за фигурой, а не доводить себя до голодной смерти. Как сгребли бы в охапку с холодного пола, на котором он сейчас лежал, положили на матрас, прижали бы к нему рукой, чтобы не вздумал обратно ползти, и угрожали бы начать кусаться. Как на следующий день заткнули бы все раздражающие голоса, оценивающие каждое его действие — заткнули бы так, как даже Феликс не мог, и как Ся Фэй никогда бы не сумел. Кожа липнет к плитке пола, кость бедра неприятно упирается в неё, когда Феликс поворачивается на бок и обхватывает себя руками. Ладони ледяные, холоднее плеч, и никакого успокоения они не приносят, но так засыпается чуть легче, чем на спине. На пальцах чувствуется что-то липкое, должно быть, сломанный ноготь без ножниц всё-таки неприятно оторвался, только Феликс даже не поднимает ладонь, чтобы посмотреть. Может быть, завтра он проснётся, придет в агентство, и, как обычно, встретит его там, словно ничего и не случилось.