Часть 1

15 ЛЕТ НАЗАД Летнее солнце только начинало лениво опускаться, окрасив небо оттенками красного и фиолетового, когда они втроем бежали через поле позади комплекса Университета Линкона, пока их семьи работали. Буйно разросшиеся полевые цветы колыхались на вечернем ветерке, в воздухе витал аромат земли и травы, а между ними звучал смех. Калеб был самым быстрым, всегда бросался вперед, ноги едва касались земли, когда он летел через поле. Его темные волосы были полнейшим хаосом, фиолетовые глаза горели возбуждением, когда он вскрикнул и позвал их через плечо: — Давайте, слоупоки! Кто последний добежит до дерева, понесет наши рюкзаки до дома! Она драматично застонала, но бросилась вперед, ее ноги горели, когда она пыталась продолжать бежать. Она не была такой же дикой, как Калеб, но у нее был свой способ игрового соперничества. — Нечестно! Ты начал бежать до того, как мы начали отсчет! Зейн, как и всегда, был более обстоятельным в своем подходе. Он не побежал мгновенно подобно Калебу, но вместо этого оценивал то, как двигались его друзья, дистанцию и само поле. С тихой знающей усмешкой он поправил свой темп в ожидании момента, когда можно было бы вырваться вперед. — Ты должна уже понять, что Калеб никогда не играет честно, — пробормотал он, когда пробежал мимо нее, в его черных волосах плясало солнце. Она фыркнула, постаравшись не усмехаться. — И ты позволишь ему просто продолжать так делать? — Этого я не говорил. Как раз когда Калеб должен был коснуться громадного дуба, который обычно служил их финишной линией, Зейн неожиданно свернул вправо, разрезав высокую траву. Калеб был слишком поглощен моментом, чтобы это заметить, пока не стало слишком поздно: Зейн вытянул руку и коснулся дуба первым. — Что.? Ты читер! — выдохнул Калеб, уперевшись ладонями в свои колени, когда пытался отдышаться. Зейн просто облокотился о ствол, скрестив руки, едва ли обеспокоенный. — Я сыграл по-умному. Она достигла дерева через несколько секунд после них, тяжело дыша, но смеялась. — Полагаю, это значит, что Калеб несет рюкзаки. Калеб застонал, упав на спину с преувеличенным вздохом. — Вы двое всегда на меня набрасываетесь. — Мы бы не делали этого, если бы не косячил все время, — указал Зейн, пихнув его ногой. Она упала в траву рядом с Калебом, уставившись в небо с довольным вздохом. — Однажды, возможно, нам надо будет начать действовать в соответствии с возрастом. Быть правильными и ответственными. Калеб повернул к ней голову с ухмылкой. — Неа. Я прослежу за этим. Зейн покачал головой, но в его взгляде была любовь, когда он сел позади них. — По крайней мере, я прослежу за тем, чтобы никто из вас двоих не ввязался в слишком большие проблемы. Она перевернулась, оперевшись на локти. — Так какой вердикт? Рюкзаки? Калеб снова застонал, но подхватил рюкзаки драматичным движением. — Ладно. Но только потому что я милостивый в поражении. Она обменялась радостными взглядами с Зейном, прежде чем взять оставшиеся вещи, все трое шли единым легким ритмом по дороге домой. И даже до того, как они получили свои обозначения, до того, как их мир стал бесконечно сложнее, у них было что-то незыблемое: три части единого целого, связанные вместе так, что никто из них не смог бы описать словами. Не сейчас, по крайней мере. ***НАСТОЯЩЕЕ Поначалу изменение в воздухе было едва заметным: простая смена, что-то тихое, таившееся под поверхностью подобно шторму, который ждал прорыва. Но затем он сгустился, свернулся, превратился во что-то, что всосалось в стены, простыни, их кожу. Это был медленный тлеющий огонь, который пробирался в их кости, заполнял каждый вздох чем-то острым, чем-то глубоким. Зейн чувствовал, как что-то пульсировало под его кожей, ползло медленным зудом по его венам, сворачивалось внизу его живота, крутилось вокруг тяжести его члена, где он касался его бедра. Зейн выдохнул через нос, попытавшись оставаться в стабильном состоянии, но даже это было блядским испытанием. Его тело уже работало против него, жар касался даже его глаз, мышцы напряглись, сворачивались в предвкушении. Его гон пока что не начался, но приближался. Он чувствовал это. Калебу было еще хуже. Второй Альфа уже неустанно двигался там, где он сидел, его руки дрожали, а пальцы сжимались в кулаки на краю матраса, будто он пытался сдержать себя. Однако ограничения не были в характере Калеба. Никогда не были. Его тело знало, чего оно хотело, и оно хотело это сейчас. Это было заметно по тому, как он прижимался к Зейну, широкой грудью к груди, его запах был плотным из-за гона, заполнял пространство между ними. Его губы изогнулись, остро, проклято, когда он нарочито медленным движением опустил бедра, притеревшись к члену Зейна, просто чтобы посмотреть, как у того сжалось горло от попыток сдержать себя. — Блядь, ты уже сдерживаешься? — пробормотал Калеб, его голос был грубым, дразнящим, в нем чувствовался жар, который Калеб даже не пытался скрыть. Его дыхание чувствовалось на челюсти Зейна, так блядски близко, просто достаточно, чтобы сделать все хуже. Зейн издал низкий гортанный звук, больше рычание, чем вздох, его рука поднялась и обхватила шею Калеба, пальцы касались покрытой потом кожи. — Нам не нужно это делать, — пробормотал он, но не оттолкнул. Калеб фыркнул на резком выдохе, прикусив его нижнюю губу, пожевав ее, прежде чем отпустить ее с тихим смешком на очередном выдохе. Он вновь двинул бедрами, потеревшись, движение отправило жгучий острый жар по их телам. — Это мило, — проскрипел он, — как будто ты уже не истекаешь, блядь, запахом. Зейн сжал челюсть, попытавшись проигнорировать то, как собственный член дернулся от этих слов, как его тело хотело большего, требовало его, жаждало этого. Калеб был прав: у него был блядский гон, плотный темный запах добавлял в воздух остроты, мешался с запахом Калеба чертовски головокружительным, переполняющим образом. Запахи окружали их, связывали лучшим из худших способом. Калеб не ждал ответа. Он наклонился вперед, сократив расстояние между ними, и захватил рот Зейна в поцелуй, который весь состоял из жара и зубов, голодный, безудержный. Зейн позволил ему, позволил Калебу взять, позволил прижать себя к матрасу, позволил скользнуть своими ладоням по его спине, ощутив мышцы, то, как Калеб дрожал под его пальцами. Гон все еще не начался в полную силу, но, блядь, он был очень близок. И этого — этого было недостаточно. Зейн едва помнил, как они оказались здесь, едва помнил, как они раздевались, как бешено и отчаянно они рвали одежду, как ногти Калеба впились в его плечи, утянув его вниз, оставив красные следы после себя. Но теперь Калеб был под ним, хныкал, вздыхал, его лицо было зарыто в простыни, когда Зейн придавил его, его член растягивал Калеба, заполнял его, погружался в тесный скользкий жар сантиметр за сантиметром. Калеб вздрогнул под ним, его дыхание оборвалось стоном, его пальцы сжимали простынь так сильно, что костяшки побелели. — Блядь, — выдохнул он сорванным голосом, тело горело, спина выгнулась, когда он попытался толкнуться назад, взять больше, принять всю длину. Зейн оскалился, его пальцы сжимали изгиб бедер Калеба, чтобы удержать его на месте, пока он погружался глубже, заставив себя делать это медленно, растянуть это. Он хотел сломать Калеба, втрахивать его в матрас, пока у них обоих не будет сил на дыхание, но он знал Калеба, знал, как тому нравилось, знал, как его тело жаждало растяжки, боли, чувства того, как его брали, кусочек за сраным кусочком. Звуки, которые Калеб издавал, — сломанные маленькие звуки на выдохах, вздохи и стоны, отчаянное хныканье — отправляли жар по спине Зейна, сворачивались в его животе, сжимались вокруг его члена подобно тискам. — Блядь, — заворчал Зейн, уткнувшись лбом в липкую от пота спину Калеба, он дышал оборвано и тяжело. — Ты… так сжимаешь меня. Калеб издал грубый задушенный звук, его тело дрожало вокруг Зейна. — Может… — он остро вдохнул, задрожав, когда Зейн двинулся назад, провел членом по скользкой коже, прежде чем толкнуться обратно, медленно, глубоко, почти грубо. — Может я не… хочу отпускать тебя. Зейн зарычал, его бедра толкнулись вперед, его выдержка таяла, осыпалась. Его движения стали быстрее, глубже, сильнее, он толкался в Калеба, подводив его ближе и ближе к краю. Калеб издал хнычущий звук, выгнувшись, его пальцы сжимали простыни, тело сжалось вокруг члена Зейна. Этого было слишком много. Зейн застонал, низко и по-животному, его узел набухал, сцепляя их друг с другом, заставляя его остаться глубоко внутри. Калеб выдохнул, все его тело напряглось, мышцы дрожали под руками Зейна, вместо дыхания из его рта вырывались короткие маленькие стоны. Зейн дрожаще выдохнул, прижавшись лбом к задней стороне шеи Калеба, его губы касались потной кожи. Его руки поглаживали бока Калеба, чувствовали каждый раз, когда Калеб вздрагивал, каждый маленький толчок, который все еще проходил через его тело. Запах гона все еще был плотным в воздухе, удушающим, прицепившимся к простыням и их коже. Они остались так на некоторое время, тяжело дышали, подрагивали от последних волн оргазма, их тела были истощены, а мышцы свело. Зейн поднял голову. В квартире не было тихо. Звук. Слабый. Что-то вздохнувшее. Неустойчиво. Калеб зашевелился под ним. — Ты слышал? Живот Зейна свело, инстинкты зацепились за что-то новое, что-то опасное. Его мир был ограничен Калебом на протяжении последних часов, но теперь… Теперь, когда дымка рассеивалась, в комнату проникал другой запах: сладкий, плотный, удушающий. Омега. Не просто какая-то. Она. Зейн начал двигаться до того, как он полностью отцепился от Калеба, инстинкты кричали, тело требовало действий. Калеб чертыхнулся под ним, едва успев собраться, когда Зейн свободно вышел, узел наконец ослаб. Он застонал, перевернулся на спину, но его выражение лица сменилось за секунду, во время которой он сделал глубокий вдох. — Черт, — пробормотал Калеб, тоже начав двигаться. — Это… Они не тратили время. Быстро ополоснулись, чтобы смыть худшие следы гона с кожи, накинули одежду, все еще пахнувшую Альфой в гоне, и прокрались в коридор. В гостиной их с силой накрыл запах. Она была там, свернувшись на полу, дрожала, пальцы сжимали ткань ее оверсайз худи. Ее запах был плотным, разливался волнами по квартире, ее течка пропитывала каждый сантиметр подобно чертовой песне сирены. Блядь. Течки не должно было быть еще несколько недель. Калеб рвано выдохнул, уставившись на Зейна, его фиолетовые глаза все еще были темными от остатков гона. — Ну, — пробормотал он напряженным голосом, — это блядская проблема. Она хныкнула, когда Зейн переместил ее, пальцы слабо вцепились в его худи, запах ее течки прилип к его коже подобно мольбе. Зейн сжал челюсть. Губы Калеба сжались в тонкую линию. Теперь запах был всепоглощающим, хуже, чем до этого; теперь, когда ее тело было было в их руках, сладкий запах ее течки окутывал их, пронизывал их легкие. У нее была течка в прошлом месяце. И не должно было появиться причин ее начала еще на несколько месяцев, но два Альфы, проходящих одновременно через гон… что ж, удача не была на ее стороне. Зейн медленно выдохнул через нос, усилив хватку на ней, когда зашел в ее комнату. Пространство было теплым, воздух был полон ее запаха, но его взгляд зацепился за кровать: аккуратно выставленные башни подушек, мягкие вещи, которые она бессознательно собирала последние пару дней. Гнездо. Ее гнездо. Он не заметил. Ни один из них. — Блядь, — пробормотал Калеб на выдохе. Зейн аккуратно встал на колени, чтобы опустить ее в центр гнезда. Она издала звук на выдохе, потеревшись щекой о мягкую ткань, ее тело инстинктивно свернулось внутри пространства, которое она для себя сделала. Но когда он попытался отстраниться, ее рука вытянулась, неловкая и дрожавшая, схватив его за запястье. Его глаза широко раскрылись, он едва мог сфокусировать взгляд, зрачки сильно расширились. — Не… — ее голос был хриплым и едва слышным, — не уходи. Зейн сглотнул. Калеб взъерошил свои влажные волосы с резким выдохом. — Черт. — Он опустился на колени перед гнездом, увидев, как она вновь попыталась потянулась к ним, ее тело двигалось на инстинктах, искало их тепло, их запах. Потому что это было их рук дело. Она вновь захныкала, в этот раз мягче, ее пальцы слегка подрагивали, когда сжали худи Зейна. Ее запах пульсировал в воздухе — сладкий, плотный, топящий их в себе. Было невозможно игнорировать это, он впитывался в их кожу, в их кости. Зейн заставил себя медленно, аккуратно дышать, даже когда вся его сущность хотела зарыться в ее запах, прижать ближе, дать ей то, чего она так жаждала. Она не понимала, чего просила. Пока что. Калеб позади него вновь рвано выдохнул, почесав заднюю сторону шеи, будто это могло бы помочь очистить голову. Не помогло. Не когда она лежала там, в течке, дрожавшая, с расширенными зрачками, когда она смотрела на них. — Блядь, — пробормотал Калеб. Он уставился на нее, будто она была единственной в мире. Затем он провел ладонью по лицу и сел на пятки, зарывшись рукой в свои волосы. — Мы… черт, мы это с ней сделали. Зейн сглотнул, почувствовал, как сдавило горло. В момент, когда он почувствовал ее, он знал. Их гон сбил ее цикл, послужил началом слишком ранней течки. Ее тело реагировало на них. Ее течка началась из-за них. У Зейна защемило челюсть, когда он наклонился, коснувшись ладонью ее потной руки. — Мы не хотели, — сказал он, его голос был низким и грубым. Это ощущалось слабым оправданием. Калеб горько хохотнул. — Это нихрена не меняет же? Она мягко хныкнула, двигалась в своем гнезде, ее бедра терлись друг о друга в движениях, которые не могли ее удовлетворить. Это движение вызвало новую волну ее запаха в воздухе, и Зейн почувствовал, как его живот сжался. Блядь. В теле Калеба позади него чувствовалось напряжение. Он дрожаще вздохнул, затем заставил себя отстраниться, оперевшись о стену. Он запрокинул голову, уставившись на потолок, словно это могло помочь. — Это плохо, — хрипло пробормотал он. — Очень-очень, блядь, плохо. Она вновь захныкала, ее глаза были раскрыты, затуманенные и расфокусированные. — Пожалуйста, — выдохнула она, ее пальцы подрагивали напротив них. Звук ее голоса пробудил в груди Зейна что-то глубокое и животное. Его Омега. Этой мысли не должно было быть, однако она была. Ее течка звала их, ее инстинкты толкали ее к ним. Она хотела — нуждалась… Зейн сжал зубы. Нет. Они не были нужны ей вот так. Не когда она в таком состоянии. Он выдохнул через нос, резко и в попытке проконтролировать себя. Сфокусируйся. Она вновь двинулась, ее тело искало тепла и прикосновений. — Слишком жарко, — пробормотала она тонким голосом. Она слабо потянула свою худи, но ее пальцы не были скоординированы и дрожали. Ее течка быстро вытягивала из нее силы. Слишком быстро. Зейн двинулся до того, как подумал, потянувшись помочь. Но в мгновение, когда его пальцы коснулись ткани, она издала звук. Беспомощное хныканье на выдохе. У него перед глазами все покраснело на мгновение. Калеб выругался. — Зейн, — предупредил он. Дыхание Зейна было слишком медленным, слишком осторожным. Его мышцы сжались под кожей, все его тело было твердым от того, что он сдерживался. Он чувствовал ее жар в своей ладони даже через ткань, проникавший в него. Так мягко. Так тепло. Так… Он отдернул руку, будто обжегся. Калеб тяжело выдохнул. Он наблюдал, его глаза были темными, полными понимания. — Так близко? — спросил он. Зейн сжал челюсть. — Заткнись нахер. Калеб не ответил, это означало, что ему было не лучше. В комнате повисла тишина, прерываемая только ее мягким нуждающимся дыханием. Зейн мог чувствовать, как она все еще тянулась к ним, как ее тело практически пело в призывах подойти ближе. Его инстинкты кричали сделать это. Не трогать ее было сложнейшим испытанием в его жизни. Калеб снова оперся головой о стену, он дышал медленно и размеренно. — Мы не можем ее так оставить. Зейн выдохнул. — Знаю. — Она так долго не протянет, — голос Калеба теперь был тише, но также напряженно. — Она уже сгорает. Зейн посмотрел на нее. Ее кожа покраснела, губы слегка разъединились, пока она задыхалась от течки в своем теле. Они были нужны ей. Но не так. Не так. Его живот сжался. Калеб провел ладонью по лицу. — Ненавижу это. Зейн тоже это ненавидел. Каждый инстинкт в нем хотел позаботиться о ней, исправить это, но исправление значило пересечь линию, которую никто из них двоих пересекать не хотел. Вместо этого он потянулся к одеялам в ее гнезде, накинул их на нее, плотнее подоткнув, но аккуратно, чтобы не коснуться пальцами ее кожи вновь. Она вздохнула в тепло, прижалась плотнее к мягкой ткани, что-то пробормотав на выдохе, однако они оба не разобрали слов. Калеб медленно выдохнул. — Так что будем делать? Зейн уставился на нее на мгновение, увидев, как ее пальцы слабо сжались на краю одеяла, как ее ресницы дрожали, пока она сражалась с течкой. — Останемся, — просто ответил он. Калеб слегка нахмурился, но не спорил. Потому что какой бы плохой ситуация ни была, решение оставить ее было еще хуже. Так что они остались. И остались. Время ползло. Секунды растягивались в минуты, а минуты — в часы. Они оставались. Поначалу они держали дистанцию — оба с разных сторон ее гнезда, не двигались, аккуратно смотрели за ней и переговаривались, если было необходимо. Они держали руки при себе. Этого не было достаточно. Ей становилось хуже. Ее дыхание теперь было слишком быстрым, поверхностное и отчаянное. Пот покрывал ее кожу, пропитывал ее одежду, оставлял ее перегретой, горящей заживо. Она безостановочно дрожала в своем гнезде и хныкала теперь больше от боли, чем от желания. Ее тело сражалось само с собой, скручивалось в течке так, что они оба раньше не видели подобного. Зейн почувствовал, как его живот сжался. — Блядь, — хрипло прошептал Калеб, почесав свой подбородок. — Это… это ненормально, Зейн. Зейн сжал челюсть. — Я знаю. Они оба знали. Это было не как в прошлый раз. В прошлый раз она была предупреждена. У нее было время подготовиться, принять подавители, если она хотела, запереться и пережить все в своем темпе. Сейчас? Это было что-то другое. Ее тело не было готово к этому. Оно было выброшено в течку, вытащено подобно утопавшему животному, и это убивало ее. Она слабо захныкала, едва ли способная двигаться. Ее глаза широко раскрылись, затуманенные и расфокусированные. Она больше не узнавала их. Это было оно. Это была граница. Зейн и Калеб закрыли глаза. Поначалу никто из них не говорил. Им это не надо было. Они оба знали мысли друг друга. Зейн сглотнул, в его горле пересохло. — Она не выберется одна. Лицо Калеба было напряжено, все его тело застыло. — Знаю. Из гнезда донеслось очередное хныканье, мягче в этот раз, слабее. Ее пальцы едва дрожали, когда сжали одеяло, будто она пыталась дотянуться до чего-то, что уже не могла видеть. Зейн сжал челюсть. Калеб резко выдохнул, закрыв глаза на полсекунды, прежде чем снова открыть. — Она нас возненавидит. Зейн остро и решительно кивнул. — Вероятно. Калеб сглотнул, его кадык двигался. Он замялся, затем выдохнул. — Я предпочту видеть ее живой и невероятно злой на меня, чем… — его голос оборвался. Он не закончил предложение. Ему не нужно было. Зейн глубоко вдохнул, заполнив легкие плотным сладким запахом ее течки. Его инстинкты рычали, готовые, жаждущие. Но его разум все еще был ровным, все еще чистым. — Мы сделаем все правильно, — грубо сказал он. — Медленно. Аккуратно. Без меток. Ноздри Калеба раздулись, но он кивнул. После этого не было никаких обсуждений. Прежде всего им надо было замедлить ее. Она тяжело дышала, ее тело сильно дрожало в гнезде, ее кожа была липкой от пота. Лихорадка сжигала ее слишком быстро, слишком сильно. Ей было нужно больше, чем просто их прикосновения — ей была нужна забота. Калеб уже двигался, его ловкие пальцы потянулись за бутылкой воды на ее туалетном столике. Он открыл бутылку, придвинувшись ближе к ней, она лежала в одеялах, едва способная думать. — Хей, милая, — пробормотал он, голос все еще был грубым, но уже мягче. Он потянулся к ней, аккуратно поддержав ее голову, приподнял ее достаточно, чтобы прижать бутылку к ее губам. — Попей ради меня, хорошо? Она захныкала от контакта, ее руки слабо схватились за край его футболки. Она попыталась прижаться к нему, к его жару, его запаху, но он крепко держал ее. — Не сейчас, — Калеб продолжал бормотать, его голос был успокаивающим. — Давай, детка, надо, чтобы ты сначала попила. Ее губы послушно разъединились, когда он наклонил бутылку, и она сделала несколько неуверенных глотков, неглубоко вздохнув между ними. Зейн наблюдал, его тело было напряжено, его пальцы подрагивали. Он мог чувствовать ее истощение, ее отчаяние. Она сейчас действовала только на одном желании, инстинкты захватили ее, искали, тянулись — умоляли. Его внутренности сжались. Она не должна была просить. В мгновение, когда Калеб убрал бутылку, ее руки снова сдвинулись, чуть-чуть и неловко, потянувшись к ним, искали их. Зейн медленно выдохнул, наклонившись, его ладонь наконец нашла изгиб ее бедра. Она задрожала под его прикосновением, с ее губ сорвался полузадушенный звук. — Тише, — пробормотал он, пальцы медленно и размеренно двигались по ее бедру, раскрыв ее. — Мы с тобой. Ее дыхание было прерывистым. Ладонь Зейна поползла выше, так медленно, так аккуратно, коснувшись влажной разгоряченной кожи. Он развел пальцы, погладив ее, подразнив, подготовив. Все ее тело реагировало. Калеб фыркнул, грубо и на выдохе. — Это чего ты хотела, да, милая? Она захныкала. Зейн поднял взгляд, встретившись с Калебом, который осматривал изгиб ее тела. Она была у них. Они были у нее. Калеб резко выдохнул и провел пальцами по волосам, прежде чем снова переключиться на нее. Он коснулся костяшками ее красной щеки, его губы изогнулись во что-то почти гордое. — Она отчаянно этого хочет, — пробормотал он. Зейн хмыкнул. — Она это получит. И затем он поцеловал ее. Мягко. Медленно. Лениво. Без спешки, не жадно, ничего не взяв. Просто отдав. Ее хныканье превратилось в дрожащий стон напротив его губ, ее тело выгнулось к нему, для него, плавилось под его руками, пока он подготавливал ее, раскрывал ее. Калеб поцеловал ее висок, прошептав: — Мы с тобой, дорогая. Мы с тобой. Зейн устроился между ее бедер, стеной жара и мышц, прижав ее к мягкому скрученному хаосу одеял под ними. Его тело было твердым, тяжелым, непоколебимым, его большой размер напоминал, что она была полностью в его власти. Она была такой маленькой под ним, такой мягкой, такой податливой; ее тело дрожало от усталости, но все еще двигалось, все еще искало, все еще желало большего. Ее кожа, липкая от пота и отчаяния, горела от лихорадки напротив его, ее запах был достаточно сильным, чтобы утопить его, пробирался в его легкие, оседал на языке. Запах заставлял голову кружиться, а мышцы — сжиматься от усилий сдержаться, заставлял член пульсировать между ними. Даже сейчас, разбитая и сломленная, она пыталась двигаться, ее бедра слабо покачивались, медленно, жалко терлись о его пах. Она страдала, ее тело было слишком напряжено, чтобы быть способным на какие-то другие движения помимо умоляющих, чтобы не тереться о него в поисках облегчения, потерянная от голода собственной течки. У нее было сил бороться с этим. Она даже не должна была умолять. У нее был Зейн. Его руки провели по ее телу, медленно, уверенно, обдавали жаром каждый сантиметр лихорадочно горевшей кожи. Он легко и без особой силы раскрыл ее, удержав ее на месте, так, как хотел ее видеть. Его большие пальцы сжали изгиб ее мягких бедер, поддержав ее. Она была такой влажной: пульсировала, текла, ее скользкая смазка покрыла его пальцы, ее тело уже подготовило себя для него. Для него. Из его груди вырвалось низкое рычание, вызвавшее вибрацию в ребрах, пропитав пространство между ними. Она захныкала от этого звука, мгновенная инстинктивная реакция, ее тело напряглось, прежде чем вновь затрепетало, ее бедра дрожали, будто она хотела закинуть ноги на его пояс, притянуть его ближе, запереть его. Она горела как от лихорадки, переполненная ощущениями, но все еще хотела. Все еще нуждалась. Зейн резко выдохнул, потеревшись членом о ее влажные складки и покрыв себя ее смазкой, он чувствовал, как ее тело задрожало от прикосновения. Ее жар, гладкая влажность, как она сжалась вокруг пустоты — это почти разрушило его. Его мышцы окаменели, его пальцы двигались над ее кожей, терпение висело на волоске, который истончался с каждым дрожащим вздохом. — Ты горишь, милая, — пробормотал он, голос был низким и хриплым от желания. Он позволил головке коснуться ее входа, слегка надавить, прижаться, подразнить; достаточно, чтобы заставить ее выдохнуть, достаточно, чтобы заставить ее вскрикнуть, но недостаточно, чтобы дать ей желаемое. Пока что нет. — Это тебе нужно? Она издала полузадушенный нуждающийся звук, ее пальцы дрожали на его бицепсах, ногти едва царапали кожу, бесполезно и слабо, но пытались. Зейн фыркнул, низко и лениво, но в этом было что-то темное, что-то одержимое. — Я о тебе позабочусь, — сказал он, успокаивающе, обещающе. — Дам тебе, чего ты хочешь. А затем он толкнулся внутрь. Ее выдох превратился в стон, ее спина выгнулась, а тело сжалось вокруг него, засасывая и принимая его. Зейн сжал челюсть, из его горла вырвался рык, когда он заставил себя двигаться медленно, осадив себя. Она была такой блядски влажной, ее тело было готово принять его, приглашало его, выдаивало его; но она была тугой, слишком тугой, горячей внутри, сжималась внизу, будто она хотела оставить его там навсегда. Его пальцы сжали мягкость ее бедер, развели ноги шире, держали ее раскрытой, а он наблюдал, как ее лицо исказилось, она была ошеломлена, раздета, потеряна ощущении его внутри. — Вот так, — похвалил он грубым хриплым голосом. — Так хорошо меня принимаешь, малыш. Блядь. Она захныкала, высоко и сломано, ее ноги наконец сомкнулись на его поясе, лодыжки скрестились за ним, она отчаянно хотела его ближе, оставить его внутри себя. Будто он вообще собирался оставить ее. Зейн тяжело выдохнул, прижав свой лоб к ее, вдохнул ее запах и утонул в нем. Его медленно бедра двигались, толкались сантиметр за сантиметром в нее, растянув ее, заполнив ее до того, что больше было некуда, пока он не оказался в ней полностью, остановившись на месте из-за сцепки с ней. Она пульсировала вокруг него, сжималась, прижимала, отчаянная. Он застонал, его пальцы обхватили ее талию, почувствовав, как она задрожала под ним, едва способная держаться. — Тебе это так сильно надо, да? — пробормотал он в ее ухо, его губы касались ее горячечной кожи, его голос истекал удовлетворением, привязанностью. Она захныкала, слабо кивнув, беззащитная. Губы Зейна изогнулись. Он отстранился, толстый член упирался в ее набухшие стенки, заставив ее вздохнуть, прежде чем двинуться дальше, медленно, глубоко, идеально. Все ее тело задрожало. Калеб со своего места на краю гнезда издал больше резкий выдох, чем пробормотал: — Черт. Зейн проигнорировал его. Его фокус был на ней. Только на ней. Его ритм был неторопливым, аккуратным, каждый толчок был аккуратным, контролируемым, каждое движение его бедер вырывало новый вздох из ее горла, она вновь сжималась вокруг него. Ее пальцы цеплялись за его спину, слабые и дрожавшие, будто она боялась, что он отстранится, будто боялась, что она проснется и окажется одна, все еще нуждающаяся, все еще пустая. — Вот так, — пробормотал Зейн, голос был грубым, но полным похвалы. Его руки скользнули вверх, обхватили ее челюсть, повернув лицо, заставив ее затуманенные жаром глаза встретиться с его. — Приятные ощущения, да, милая? Она застонала кивнув, ее губы разъединились, будто она хотела ответить, но с них сорвались только звуки и выдохи. Он заставил ее замолчать, большой палец медленно гладил ее щеку. — Я знаю, малыш. Я знаю. Его движения ускорились, глубже, сильнее, подталкивали ее выше, раскрывали ее еще. Ее тело мгновенно отреагировало, ее спина изогнулась, ноги сжались сильнее, ее хныканье стало острее, выше, более отчаянным. Зейн оскалился, почувствовав, как она сжалась вокруг него, принимала его, выдаивала его, ее тело прижимало его, требовав большего. Его узел набухал, увеличивался, запирал его внутри, образовав связь между ними. Она всхлипнула, ее тело напряглось, задрожав под ним. Зейн зарычал, его губы коснулись ее виска, щеки, уголка ее губ. — Почти все, малыш, — пробормотал он в ее кожу. — Закрою тебя и оставлю тебя такой заполненной… Она вскрикнула, сломавшись. Зейн чувствовал это; то, как она сжалась, задрожала, разбилась вокруг него, её тело спазмически сжималось от удовольствия, утащив его за собой. Это довело его до края, его узел полностью набух, сцепив их, заставив его столкнуться глубже. Он зарычал, глубоко и удовлетворенно, прижав её к кровати, оставляя её на месте, пока он кончал в нее, наполнял ее, метил так, как того требовало её тело. Он прижался своим лбом к ее, его дыхание было сорвано. Она хныкнула, мягко, уставше, идеально. Зейн погладил её по щеке, его пальцы двигались медленно, успокаивающе. — Вот так, моя хорошая, — пробормотал он. Калеб рано выдохнул. — У неё ещё часы течки, чел. Зейн повернул голову, чтобы встретиться с взглядом Калеб над её дрожащим телом. Его губы изогнулись. — Тогда нам лучше заняться этим. Течка все ещё продолжалось, медленный, тлеющий огонь лизал край её чувств, больше не поглощал, но все ещё отказывался полностью потухать. Он закручивался внутри её живота, больше тлеющими углями, чем ярким огнем, ждал момента, чтобы разгореться вновь от правильного прикосновения. Её дыхание вырвалось мягкими поверхностный вздохами, её тело дрожало от последствий, последние эхо удовольствия все ещё прокатывалсь по её нервам. Все чувствовалось остро, ощущений было слишком много и недостаточно одновременно. Зейн все ещё был с ней сцеплен, его толстый узел продолжал держать их связанными, его тело твердым недвижимым весом прижимало её к гнезду. Он был тяжёлым напротив нее, спокойным, сильным. Его тепло впитывалось в её кожу, контраст с лихорадкой, все ещё текшей по её венам. Его губы лениво касались виска, мягчайше, неторопливо и рассеянно, будто у него было все время этого мира. И был ещё Калеб. Он сидел на краю гнезда, ноги скрещены, локти — на его коленях, пальцы одной руки были зарыты в хаос его тёмных волос, сжимал их так, словно он пытался себя успокоить. Его острые фиолетовые глаза были только на ней, сила его взгляда посылала другой вид дрожи по её спине. Он смотрел искаженно: напряженно, уплывший слишком далеко, будто последние пару часов тоже вытащили из него. Её это не волновало. — Хей, — пробормотал Калеб, его голос был низким и грубым, наполненный чем-то непонятным. — С нами, дорогая? Она моргнула, медленно и спутанно, тяжесть их взглядов возвращала её обратно. Она больше не плавала. Она была здесь, в настоящем, тело все ещё изнывало, но разум был достаточно чистым, чтобы думать. Она легко сдвинулась, чтобы проверить, но в этот момент хватка Зейна на её талии усилась, оставив её на месте. — Тише, — пробормотал он, голос был полон изнурения, но под ней было что-то уверенное, что-то, полное защиты. Её горло было сухим и грубым, слова ускользали, прежде чем она могла собраться с ними. Она сглотнула, попробовала еще раз, её голос был хриплым и скрипучим, слова обрывались на окончаниях. — Вы двое серьёзно ждали, пока я не окажусь на пороге смерти, прежде чем что-то сделать? Калеб резко выдохнул, звук был между рычанием и смешком, и провел ладонью по своему лицу. — О, господи блядь боже. Зейн тихо фыркнул в её кожу, его грудь слегка дрожала от этого. — Ага, она вернулась. Она попыталась уставиться на них, но это было бесполезно. Она все ещё была слишком ослабшей, каждый мускул в её теле был слаб и бесполезен, сломанным за пределами допустимого. Вместо этого она просто хмыкнула на выдохе и снова сдвинулась, специально потеревшись о растягивавший её узел Зейна, чувствуя, как желание все ещё пульсировало внутри нее. Зейн заворчал, пальцы сжали её бедра, его дыхание стало резким напротив её виска. — Будешь так двигаться, милая, и у нас появится настоящая проблема. Её губы медленно пересекла усмешка, ленивая и дразнящая. — Может, я люблю вызывать проблемы. Калеб издал полузадушенный звук, что-то, звучавшее опасно близко к настоящей боли. — Мы можем не делать этого сейчас? Господи. Она слегка повернула голову, моргнув на него, действовал невинно. — Что, ревнуешь? Калеб сжал челюсть, в его фиолетовых глазах промелькнула что-то острое, темное, что-то горячее. Он закатил глаза, но было слишком поздно; она уже увидела это, уже поймала взглядом, как его пальцы дрожали напротив колен, будто он сражался с инстинктом потянуться к ней. Зейн усмехнулся, голос был низким и грубым, полным удовлетворения. — Она все ещё непоседа. Приятно знать, что течка этого не изменила. Она усмехнулась, снова подвинувшись, чтобы попробовать, надавить, просто чтобы увидеть, как она может это принять. Ответный рык, который раздался из груди Зейна, отправил дрожь по её спине. — Вы мне собираетесь помогать или что? — пробормотала она, вызывающе подняв подбородок. Калеб шумно вдохнул через нос, очевидно успокаивая себя, прежде чем покачать головой. — Нет, пока ты не выпьешь больше воды и не съешь что-то. Она застонала, громко и драматично, откинув голову на подушки. — О боже, я вас ненавижу. — Да-да, — пробормотал Калеб, уже потянувшись к бутылке с водой рядом. — Ты не состоишь из чистого воздуха, принцесса. Ты поймаешь обезвоживание, если мы о тебе не позаботимся. Дыхание Зейна было тёплым напротив её уха, усмешка в голосе была безошибочной. — Видишь? Маленький командующий засранец. Калеб издал раздраженный звук, прежде чем прицельно кинуть пакет с витаминами в голову Зейна. Зейн легко поймал его одной рукой, даже не потрудившись повернуть голову. — Идите нахуй оба, — пробормотал Калеб себе под нос, прежде чем порвать упаковку протеинового батончика, разломать его на кусочки и протянуть их ей. — Ешь, сейчас. Она снова застонала, но взяла батончик, начав медленно жевать его. Жар в её венах не исчез, не охладел, но еда помогла её заземлить, вызвала что-то глубоко внутри нее, что-то инстинктивное. Калеб осторожно наблюдал за ней, глаза отслеживали каждое её движение, каждое лёгкое подрагивание из-за усталости, его выражение лица было нечитаемым. Он всегда был таким, всегда все замечал, всегда видел слишком много. — Ты чертовски напугала нас, — пробормотал он намного тише. Она стала жевать медленнее. Пальцы Зейна медленно и рассеянно поглаживал её бедро, успокаивающе, уверенно. — Твоё тело не было готово к этой течке, — тоже пробормотал он. — Мы знали, что это было ненормально, но мы не знали, насколько плохо тебе будет. Она сглотнула, наконец посмотрев на них, действительно посмотрев. Калеб медленно выдохнул, почесав свою шею, и впервые отвёл взгляд. — Мы ничего не собирались делать, знаешь. — Его голос был грубым, напряженным. — Без твоего осознанного согласия. Зейн хмыкнул в её кожу, звук низкий, полный невысказанного согласия. — Но когда ты перестала нас узнавать… — Его хватка на бедре усилилась, немного, просто чтобы дать ей почувствовать, как дрожали его пальцы. — Мы не собирались заставлять тебя страдать, дорогая. Мы не собирались дать тебе… Он не закончил. Ему и не надо было. Она знала. Её грудь сжалась, что-то горячее и больное расцветок за ребрами, прижавшись к горлу. — Вы ебучие дураки, — пробормотала она, голос был теперь тише, без привычной колкости. Калеб поднял бровь, сжав губы в тонкую линию. — Извини? Она медленно выдохнула, сдвинувшись достаточно, чтобы зарыться лицом в изгиб шеи Зейна, вдохнув его запах. Он был тёплым и знакомым, что-то глубоко в её теле узнавало его, тянулось к нему, он успокаивал ее. — Конечно я хотела вашей помощи. Зейн застыл. Калеб моргнул, все его тело напряглось. Она вздохнула, прижавшись ближе, её голос был глухим напротив кожи Зейна. — Будто я бы не выбрала вас двоих в любом случае. Между ними растянулась тишина, тяжелая, в воздухе повисло что-то несказанное. Затем Калеб резко вымученно вздохнул, потере лицо ладонью. — Господи блядский боже. Зейн низко фыркнул, его хватка на ней ослабла, превратилась во что-то более тёплое и мягкое. — Стоило сказать раньше, дорогая. Она хохотнула, губы прижались к его горлу. — Может, я хотела заставить вас поработать для этого. Калеб застонал, откинув голову назад. — Ты буквально убиваешь меня. Она ухмыльнулась. — Пока что нет. Зейн издал низкий хаотичный смешок, его губы едва ощутимо коснулись её ухо. — Тогда давай это исправим. ***Гнездо все ещё было наполнено запахами течки и гона, воздух был заряжен чем-то тяжелым, почти связывающим. Это проникало в них, оседало глубоко в их костях, в легких, в пространстве между их телами. Она могла это чувствовать, это оборачивалось вокруг неё подобно второй коже, отказывалась угасать, даже когда самый пик лихорадки прошел. Зейн все ещё был внутри нее, все ещё набухший и сцепленный с ней, его член слабо пульсировал от остатков оргазма. По нему проходила медленная, ленивая пульсация, заставив её мягко хныкать, тело инстинктивно сжиматься в ответ. Он ухмыльнулся в её волосы, следом прижавшись губами к её виску в медленном дразнящем поцелуе. — Все ещё чувствительная, милая? — его голос был тихим бормотанием, полным удовлетворения и чем-то еще, более глубоким. Она хотела его шлепнуть, закатить глаза, но правда в том, что она все ещё дрожала, её тело было выжато, но все ещё горело, все ещё голодное, все ещё нуждающееся. Течка не ушла. Худший приступ отчаяния притупился, но её тело все ещё было полно желания, все ещё шептало «еще, еще, еще» на задворках её сознания. Калеб наблюдал за ними с того края гнезда, где все ещё сидел, челюсть сжата, пальцы дрожали на колене. Его фиолетовые глаза были темнее обычного, почти чёрные в слабом свете, и она могла чувствовать тяжесть его взгляда, могла чувствовать напряжение в его мышцах, острое и очевидное. Были причины, по которым Альфы обычно не делили огонь гона друг с другом, но у неё было чувство, что отношения между ними не были обычными. Никогда не были. Она позволила себе оглядывать его, медленно, специально. Он даже не пытался больше это скрыть. Как он дышал слегка быстрее. Как напряглись его бедра, будто он себя сдерживал. Как его пальцы дрожали, будто он хотел потянуться к ней, но не позволял себе это сделать. Её губы слегка изогнулись, лениво и знающе. — Калеб. — Его голос был хриплым, грубым от всех стонов, вздохов и слез, но она как-то заставила себя звучать сладко и дразняще. Его челюсть сжалась сильнее. — Что? Она снова сдвинулась напротив Зейна, чувствуя растяжку от его узла, как он продолжал держать её раскрытой, заполненной. Она вздохнула и двинула бедрами, легко, достаточно, чтобы почувствовать притупленную нуждающуюся пульсацию от чрезвычайно стимуляции, влажный и липкий беспорядок между её ног. Ноздри Калеба раздулись. Она медленно облизнулась. — Так и будешь сидеть там всю ночь и смотреть? Зейн издал низкий горловой звук с тенью удовлетворения. — Ты такая надоедливая. Она хмыкнула, слегка повернув голову, чтобы посмотреть на Калеб из-под ресниц. — Что такое? Больше меня не хочешь? Выражение его лица потемнело, что-то острое пересекло его. — Ты знаешь, что это не так. Она знала. Могла это видеть. Могла чувствовать это, то, как его гон все ещё поблескивал на поверхности, как он едва сдерживался, слабо и еле-еле. Зейн фыркнул в её кожу, его пальцы лениво и одержимо поглаживали её кожу. — Ты правда пытаешься его сломать? Она ухмыльнулась. — Может быть. Калеб резко выдохнул, провел пальцами по волосам, его плечи поднялись и опустились с чем-то нестабильным, едва сдерживаемым. — Блядь. Его голос был грубым, сломанным. Он терял контроль. Хорошо. Она протянула руку ладонью вверх в приглашении. — Иди сюда, Калеб. Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Он все ещё сопротивлялся, все ещё сражался с теми остатками самоконтроля, которые у него были. Зейн хмыкнул с удовольствием в голосе. — Если ты не возьмешь ее, это сделаю я. Его дыхание было рваным, поверхностным, его мышцы напряглись, будто он все ещё сдерживался, все ещё сражался с желанием раздавить её весом собственного желания. Его зрачки были огромными, взгляд голодным, его тело дрожало от ограничения. — Уверена? — его голос был похож на рычание, низкое и опасное. Её дыхание прервалось, пульс ускорился. — Иначе я бы не просила. В нем что-то абсолютно изменилось, когда его рот столкнулся с ее, грубо, требовательно, одни зубы, жар и голод. Сжав её челюсть пальцами, он прижал её ближе и вздохнул в её рот, когда она застонала, нуждающаяся, прижавшись к нему, почувствовав твёрдые неумолимые линии его тела, то, как он подходил ей, будто был предназначен для нее. Зейн издал глубокий удовлетворенный хмык напротив её шеи, все ещё лениво двигая бедрами напротив ее, все ещё наполовину твердый несмотря на сцепку с ней. — Ну наконец-то, — пробормотал он. Калеб проигнорировал его, его хватка на её талии усилилась, его тело прижималось к её боку и держало её так близко, как возможно. Его гон быстро подбирался, сильный, посылал насильную дрожь через его мышцы. Его запах усилился, плотный и острый, из-за чего её голова поплыла, а рот увлажнился. Она могла его чувствовать, твердую линию его члена, прижавшуюся к её внутренней стороне бедра, тяжёлую и огненно-горячую, так близко к тому месту, где он был ей нужен, но недостаточно. Она мягко захныкала, сдвинувшись, прижавшись к нему. — Калеб. Он застонал, низко и жадно, его руки скользили по ее, по ребрам, ниже к талии, хватали, массировали, чувствовали. Его пальцы одержимо сжались, будто он пытался запомнить её изгибы, то, как она ощущалась под его руками. Зейн лениво ухмыльнулся в её шею, его собственные бедра все ещё медленно и дразняще двигались, его узел держал их сцепленными внутри нее, заполнял ее. — Уже теряешь разум, да? — его голос был полон удовлетворения и веселья. Калеб застонал, низко и с предупреждением, но это лишь заставило Зейна рассмеяться. Он устал ждать, когда узел Зейн опадет, и также устал от того, что не мог держать её в своих руках. — Расслабься, — пробормотал Зейн, его губы касались её уха. — Она сможет. Верно, милая? — его пальцы едва касались её живота, медленно и дразняще, словно подчеркнув, какой абсолютно сломанной она уже была, как сильно она была растянута между ними. Зейн двинулся напротив неё первым, послав тупую нуждающуюся пульсацию по её телу, когда его узел пульсировало внутри неё, все ещё оставив её растянутой, все ещё заперев ее. Он выдохнул медленный удовлетворенный звук в её шею, его пальцы лениво поглаживали изгиб её талии, одержимо и снисходительно. — Чёртова идеальность, — пробормотал он, губы касались её покрыто потом кожи. — Абсолютно разрушена между нами, да? Она едва издала звук в ответ, что-то между хныканьем и вздохом, её тело все ещё подрагивало. Калеб прижимался к ней с другой стороны, он тяжело и медленно дышал, зарывшись лицом в изгиб её шеи. Его руки все ещё сжимали её бедра, все ещё вжимались к кожу, будто он не был готов отпустить ее, будто остатки его гона были все ещё с ним, отказавшись отпускать его. Она была абсолютно заперта между ними, прижата весом их тел, толстый неспадающий узел все ещё держал ее, все ещё наполнял её за гранью здравомыслия. И боже, ей это нравилось. Зейн хмыкнул, звук был низким и самодовольным, когда он вновь задвигался, прижавшись ещё ближе, потеревшись носом о её челюсть. — Все ещё горишь, дорогая? Она дрожаще выдохнула, её пальцы дрожали там, где они отдыхали на его груди. — Течка ещё не ушла, — признала она, её голос был грубым от стонов, от вздохов, от выкрикивания их имён до боли в горле. Калеб застонал в её кожу, его руки сжали её бедра сильнее, его дыхание сбилось. — Блядь, — пробормотал он, — конечно она не закончилась. Зейн только хмыкнул в удовлетворении, его рука скользнула ниже, медленно и дразняще поглаживая по кругу изгиб ее живота. — Ну, — сказал он, тон его голоса был обманчиво задумчивым, — полагаю, это значит, что мы не закончили, так ведь? Ее дыхание прервалось, в ее животе появилось что-то горячее, новая волна течки касалась ее чувств, зажигала жизнь в ее теле. Мысль о большем — мысль о том, как ее снова возьмут, как будут использовать, пока в ней не останется и капли течки — заставила ее бедра инстинктивно сжаться, из ее горла вырвалось тихое и нуждающееся хныканье до того, как она смогла остановить этот звук. Калеб снова застонал, все его тело напряглось, острый всплеск его запаха заискрил между ними подобно предупреждению. — Ты не можешь просто… блядь, Зейн, не начинай это дерьмо… Зейн лишь рассмеялся, самодовольно, как и всегда, его пальцы скользнули ниже, касавшись дразняще близко к беспорядку между ее бедер, к месту, где он все еще был с ней сцеплен, оставляя ее раскрытой и заполненной. — Почему нет? — пробормотал он, его голос был темным и знающим. — Она этого хочет. Калеб низко, с предупреждением застонал, но не сдвинулся. Не отстранился. Не остановил собственные пальцы, которые дрожали на ее бедрах, будто он уже проигрывал битву с самим собой. Зейн ухмыльнулся, коснувшись зубами ее уха, его дыхание было горячим напротив ее кожи. — Скажи ему, милая, — пробормотал он. — Скажи ему, как сильно ты этого хочешь. Как сильно тебе это надо. Она задрожала, ее тело уже предавало ее, уже отвечало на его слова, на обещание, скользившее в его голосе. Она сглотнула, склонив свою голову совсем чуть-чуть, ее губы едва касались уха Калеба, когда она сладко прошептала на выдохе: — Пожалуйста. Узел Зейна сначала смягчился, давление внутри нее ослабилось достаточно, чтобы она могла чувствовать медленное неаккуратное скольжение его члена, когда он вышел из нее, заставив ее выдохнуть, оставив ее пустой и текущей, влажный неприличный жар пропитывал каждый сантиметр ее кожи. Пустоту было невозможно вынести, неожиданное отсутствие заполненности отправило дрожь по ней, ее тело инстинктивно сжалось внизу, отчаянно цепляясь за заполненность, которая ускользала. С ее губ сорвалось непрошенное нуждающееся хныканье, ее бедра дрожали, ее дыхание прерывалось от потери. Зейн застонал, когда отстранился, сжав ее талию руками на мгновение, чтобы успокоиться. — Блядь, — пробормотал он, его голос был низким и хриплым. — Посмотри на себя: все еще такая чертовски раскрытая для нас. Она не могла ответить — даже думать едва могла — потому что даже до того, как она смогла осознать это, до того, как она могла сделать что-то помимо дрожи от потери, Калеб был рядом. Без колебаний. Без сдержанности. Он втиснулся в пространство, оставленное Зейном, наполнив ее также, как Зейн ее оставил, толкнувшись членом в ее липкий плавящий жар с силой, которая заставила ее вскрикнуть, ее тело выгнулось, ее пальцы впились в простыни под ней. Его гон все еще разгонял жар, все еще горел в его венах, все еще требовал больше, больше больше; и он полностью отдался этому, зарылся в это до предела, застонав низко и сломано от того, как она ощущалась вокруг него, течная, растянутая, дрожащая. Его руки сильно схватили ее за бедра, прижав ее к нему, подтянув ее тело вверх, чтобы толкаться в нее сильно и требовательно. — Блядь, — выдохнул он, его голос сорвался, он прижался лбом к ее плечу. — Я все еще чувствую его внутри тебя. Она всхлипнула на это, ее тело сжалось вокруг него, перестимулированное, разрушенное, и все же — желающее большего. Течка не исчезла. Она все еще шептала на краю ее сознания, все еще умоляла получить все, что они могли дать ей, все еще держала ее тело раскрытым, податливым, отчаянным. Зейн хмыкнул где-то позади нее, его руки скользили по ее животу, одержимо и медленно. — Потому что ей суждено быть наполненной, Калеб. — Его голос был темным, знающим, его пальцы легкими прикосновениями ползли ниже, между ее бедер, где Калеб уже трахал ее, раскрывал ее вновь. Калеб зарычал, вталкиваясь глубже, сильнее, следуя за собственным удовольствием, его тело напрягалось от силы его желания. — Я знаю, — рыкнул вновь он. — Знаю. Там, где Зейн был нежным и спокойным, Калеб был безжалостным. Его толчки были глубокими, наказывающими, беспощадными. Его хватка на ее бедрах оставляла синяки, его пальцы зарывались в липкую от пота плоть, чтобы удержать ее на месте, убедиться, что она не ускользнет от него, даже на миллиметр. Не то чтобы она могла или хотела, впрочем. Она была разбита между ними, оверстимулирована, сильно растянута, абсолютно потеряна в жаре своей течки. Но этого не было достаточно. Никогда не было. Ее тело сжималось вокруг члена Калеба, требовало больше, умоляло о большем. Калеб зарычал, звук был животным, полубезумным. — Такая блядски тесная, — вырвалось у него, его бедра бились о ее, член терся о каждый чувствительный набухший сантиметр внутри нее. — Все еще такая блядски влажная. Зейн усмехнулся, низко, темно, удовлетворенно. Он все еще был близко, сидел на коленях перед ней, смотрел, как Калеб скользил в ней туда-сюда, грязно и скользко. Его пальцы небрежно, по-хозяйски, поглаживали ее живот, дразнили кожу, прижимали ее достаточно, чтобы она могла почувствовать каждый толстый пульсирующий сантиметр Калеба внутри себя. — Чувствуешь, милая? — пробормотал Зейн в ее ухо, его голос был тяжелым от удовлетворения, пропитан проклятым обещанием, — как он глубоко? Как идеально ты его принимаешь? Она захныкала, разрушенная, ее ногти сжали простыни, ее тело дрожало, беспомощное под ними. Дыхание Калеба прервалось, его темп замедлился на секунду — всего на одну — потому что он тоже это почувствовал. Почувствовал, как ее тело потянулось к нему, отказывалось отпускать его, выдаивало каждый его сантиметр, на каждом толчке. Ему оставалось не так много. Не с тем, как она себя вела. Не когда она была мокрой, растянутой, текла от них обоих. Его пальцы скользнули вниз, схватив ее за бедра, чтобы раскрыть ее больше. Он вталкивался в нее безжалостно, глубоко, непреклонно. Зейн хмыкнул и повел свои пальцы ниже, коснувшись места, где она соединялась с Калебом, липкого, грязного, непорядочного. Он застонал, покачав головой. — Блядь, Калеб… посмотри на нее. Она так хорошо тебя принимает. Калеб чертыхнулся, дрожавший, по его спине стекал пот. Он был близко. Так блядски близко. Его узел набухал, пульсировал внутри нее. Ее сломленные стоны, ее липкий жар, то, как она вздыхала и хныкала, умоляла об этом; все это подталкивало его к краю, сводило его с ума, не давало возможности сдерживаться. Голос Зейна был низким, знающим. — Она готова, Калеб, — его губы коснулись ее виска, успокаивающе, дразняще, непоколебимо. — Давай. Свяжи ее, я хочу это увидеть в этот раз, — он был принимающим больше одного раза. И хотя это чувствовалось по-своему хорошо, ему всегда было интересно, как это выглядит со стороны. Калеб сорвался, толчки стали жесткими, отчаянными, потеряли свою ритмичность. Его пальцы сжимали ее бедра, оставляли ее широко раскрытой, его. Она хныкала его имя, дрожала, распадалась на части, ее стенки сжимались, трепетали, засасывали его глубже, глубже, глубже, и затем его узел набух окончательно, сцепив их, запечатав его внутри нее. Он устало зарычал, задрожав, когда кончал, наполнив ее, полностью пометив ее. Зейн позади них застонал, его руки все еще медленно поглаживали ее, дрожаще кружились по ее покрытой потом коже. — Хорошая девочка, — пробормотал он, голос был густым, грубым от удовлетворения. — Вот так. Прими его. Теперь в комнате было тихо, единственным звуком был спокойный ритм ее дыхания, случайный мягкий вздох, когда она сдвинулась во сне, прижатая ими, абсолютно расслабленная. Узел Калеба смягчился, и после того, как он медленно, аккуратно вышел из нее, они почистили ее так, как могли. Она едва шевелилась, лишь мягко бормотала, зарывшись носом в грудь Зейна, когда он подоткнул ей одеяло, скользнув затем пальцами по ее спине. Они пообещали себе потом заставить ее помыться, но пока ей был нужен отдых. Зейн облокотился об изголовье, зарывшись пальцами в свои влажные волосы, и медленно выдохнул. Его тело было тяжелым, измотанным, но разум все еще думал. Калеб сидел на краю кровати с телефоном в одной руке и заказывал им еду, но продолжал поглядывать на нее. — Она проголодается, когда проснется, — пробормотал он, пока пролистывал меню. — Ты знаешь, какой она становится. Зейн устало хохотнул. — Да. Если она не съест именно то, что хочет, она становится язвой. Губы Калеба дернулись. — Значит, дополнительные дамплинги. — Очевидно. Еще несколько тапов, и Калеб убрал телефон, повел плечами, потянувшись, вытянув руки над своей головой. В его теле все еще отдавался остаточный жар, но сейчас он был слабее, едва ощутимым. Какое-то время они оба молчали. Зейн позволил себе посмотреть на нее — свернувшуюся, абсолютно разрушенную, в абсолютной безопасности. Ее запах все еще был плотным, сладким, смешивался с воздухом и их собственным запахом, занимал каждый сантиметр кровати. Что-то сжалось в его груди. Калеб, должно быть, заметил это, потому что медленно выдохнул и провел пальцами по своим волосам, прежде чем сказать наконец: — Так… что теперь случится? Пальцы Зейна побелели напротив простыни. Он знал, что им предстоял этот разговор. Он поджидал их. Тем не менее его голос оставался ровным. — С ней? Калеб сжал челюсть. Он уставился на нее, затем на Зейна, а затем посмотрел в сторону. — С нами всеми. Зейн глубоко вдохнул, а затем медленно выдохнул. Они уже проходили через это. Не прямо через произошедшее, они не были связаны течкой, потом и усталостью, но достаточно близко. Достаточно близко настолько, что этот вес сжал его под ребрами, что-то невысказанное, старое и сложное. Отношения Альфы с Альфой не были простыми. Их невероятно не понимали, люди считали, что это было о доминировании, сражениях и агрессии, о том, кто сильнее, кто лучше контролирует, однако это никогда не касалось их двоих. Зейн подвинулся, слегка наклонившись вперед, и оперся локтем о колено. Он встретился взглядом с Калебом. — Ты скажи, — тихо, но уверенно произнес он, — чего ты хочешь? Что-то в горле Калеба заклокотало. Он на мгновение посмотрел в сторону, а затем — вновь на Зейна, в его взгляде было что-то грубое и неопределенное. — Я не… — он резко выдохнул, покачав головой. — Я, блядь, не знаю. Я просто… Его рука дернулась в сторону. Зейн слишком хорошо знал его, чтобы упустить напряжение в плечах и нерешительность, которая на самом деле не являлась нерешительностью. Голос Зейна смягчился. — Ты знаешь. Калеб издал раздосадованный звук, взъерошив и так спутанные волосы. — Блядь. Ладно. Да, знаю. — Он выдохнул, прижав ладони друг к другу, локтями опирался о колени, взгляд вновь упал на нее, прежде чем вернуться к Зейну. — Я хочу… — Он вновь резко выдохнул. — Этого. Я хочу этого. Зейн аккуратно наблюдал за ним. Горло Калеба двигалось, когда он сглотнул, его челюсть была напряжена. — Я хочу ее, — признал он низким непоколебимым голосом, — и тебя. Это единственное, что я когда-либо хотел столько, сколько себя помню. В груди Зейна промелькнуло что-то горячее и острое. Он должен был ожидать этого. Но слышать это — слышать это, сказанное громко, — было чем-то другим. Не должно было, но тем не менее. Калеб провел рукой по лицу. — Я знаю, что это блядски ненормально, — пробормотал он. — Люди не понимают этого. не поймут нас. Они думают, мы должны… что? Драться? Выяснять, кто «настоящий Альфы»? Нахуй. Губы Зейна изогнулись. — Мы оба знаем, что ты проиграл бы. Калеб резко и недоверчиво хохотнул, покачав головой. — Иди нахуй. Зейн хохотнул, но смешок быстро испарился, потому что за всем этим поддразниванием между ними все еще была тяжелая правда.Это не было новой темой для разговора, но впервые он велся вот так. Серьезно. Тон голоса Калеба понизился и стал тише. Более серьезным. — Я не хочу выбирать. Зейн медленно выдохнул. Калеб покачал головой. — И не стану. Грудь Зейна сдавило. Он понимал это. Он понимал это чертовски хорошо. И, блядь, может, это было эгоистично, но… — Я тоже не хочу, — признал Зейн, слова были едва слышным бормотанием. Плечи Калеба слегка опустились, будто одновременно от облегчения и усталости. Зейн снова посмотрел на нее; на третий кусочек этого пазла, ту, кто изменила все. Он позволил своим пальцам легко пройтись по ее голому плечу, едва коснувшись. Калеб наблюдал за ним, затем тоже потянулся к ней. Его пальцы переплелись с пальцами Зейна над ее кожей. Удар сердца. Вздох. Решение было принято в тишине. Калеб сглотнул, теперь его голос был тише. Увереннее. — Значит, разберемся. Вместе. Зейн кивнул. — Да. Неважно, как тяжело было, как тяжело должно было стать, что будут думать люди о них или том, как должны действовать Альфы. Его это не волновало, как и Зейна. Потому что когда дело доходило до действительности, они всегда были сильнее вместе. Гнездо все еще пахло ею. Сладкий и липкий, пропитавший простыни, их кожу, их кости. Но ее запах начинал исчезать достаточно, чтобы Зейн почувствовал что-то еще; то, что было здесь все это время, пряталось под дымкой инстинктов и желания. Калеб. Его запах был теперь плотнее, острее. Не таким сильным, как прежде, но все еще мерцающим, все еще пропитавшим его мышцы и дыхание. Зейн мог это чувствовать. Мог чувствовать его. Тяжесть взгляда Калеба, то, как он двигался рядом, пальцы касались постельного белья. Они оба все еще были напряжены, их кожа все еще горела. А она все еще спала между ними, ее мягкое дыхание было спокойным, ее тело было абсолютно уставшим. Зейн выдохнул, проведя пальцами по своим волосам в попытке унять электричество под своей кожей. Калеб двинулся до того, как он успел среагировать. К его губам твердо прижались чужие, уверенные руки толкнули его назад. Зейн едва смог издать низкий рык, когда оказался спиной на простынях, тело Калеба последовало за ним, требовательно прижав его. Губы Зейна разъединились в удивлении, выдохе, он уже тонул в этом. Он не должен был удивиться. Не очень сильно точнее. Рот Калеба был горячим, безжалостным, сминающим, его руки уже нашли запястья Зейна и сжали их над его головой, удержав его на месте. Зейн зарычал в его губы, прижимаясь к ним, проверяя, вызывая. Калеб лишь мрачно усмехнулся, прикусив его нижнюю губу. — Ты все еще заведен, — пробормотал он на выдохе, проведя губами по челюсти Зейна. Зейн резко выдохнул, сражавшийся с инстинктом перевернуться с ним, забрать контроль себе. — Как и ты. Калеб ухмыльнулся напротив его горла. — Ага. Но я сверху. А затем он прижался, потерся своим телом о его, их члены уже были твердыми, жаждущими, скользкими от остатков течки. Зейн шумно выдохнул через нос, его глаза были темными и затянутыми дымкой. Тело Калеба было твердым, основательным, переполняющим. Зейн знал, как это работало. Знал, что когда Калеб хотел взять, он брал. И черт побери, может, Зейн хотел, чтобы его взяли. Калеб, должно быть, почувствовал, как тело под ним замерло, потому что его ухмылка стала шире. — Да, — пробормотал он и провел языком по горлу Зейна, подразнив кожу зубами, — ты позволишь мне взять себя. Зейн выдохнул, откинув голову назад, обнажив горло достаточно, чтобы сказать Калебу то, что тот и так уже знал. — Сделай это, — прохрипел Зейн. Калеб не спорил. Он развел ноги Зейна, устроившись между ними, после чего раздвинул их еще шире. Его хватка была крепкой, неумолимой, держала Зейна там, где Калеб хотел его видеть. А затем он толкнулся внутрь. Из горла Зейна вырвался низкий сломленный рык, его голова откинулась на постельное белье. Пальцы Зейна сжались в кулаки, его тело было напряженным, натянутым, едва держалось. Калеб тихо рассмеялся, не выдержав напряжения. — Такой блядски узкий, — пробормотал он, голос был полон жара. — Все еще пытается сражаться, м? Зейн зарычал, его бедра приподнялись в попытке принять больше, взять Калеба на слабо. Калеб резко и с удовольствием выдохнул, а затем вновь схватил запястья Зейна, сильно прижав его к матрасу. — О нет, — мурлыкнул Калеб, его голос был грубым, знающим и полным самодовольства, — ты примешь все, Зейн, — и начал втрахивать его в постель, глубоко, сильно, жестко. Он забыл, каково это всегда было: как Калеб брал, как прижимал Зейна к матрасу и не отпускал. Зейн горел, его переполняли ощущения, он вздыхал через сжатые зубы. Калеб продолжал вбиваться в него, двигая бедрами с резкой идеальной точностью, одна его рука все еще держала запястья Зейна, в то время как другая обхватила его член, чтобы двигаться по нему с каждым толчком. Дыхание Зейна прервалось. Его бедра беспомощно двигались в хватке Калеба, абсолютно пойманные толчками и удовольствием. Калеб прижался лбом к лбу Зейна, его дыхание было неспокойным, а голос грубым. — Давай, детка, — пробормотал Калеб, грязно и грубо, — кончи со мной. Зейн издал низкий сломленный звук, его тело было напряжено, сжималось, дрожало. Узел Калеба набух, сцепив их, оставив его глубоко внутри. Зейн рыкнул, его тело дрожало, удовольствие распространялось по нему подобно живому огню, ослепляющему, невозможному. Калеб застонал в его губы, излившись внутри, пометив его. Зейн откинул голову назад, вздохнув, обессиленный, принадлежавший ему. Длительное время никто из них не двигался. Маленькое движение. Шуршащий звук. Зейн повернул голову в сторону. Она не спала. Оперлась о локоть, наблюдала за ними с темными глазами, губы изогнулись во что-то ленивое и знающее. Зейн замер. Калеб, тяжело дышавший у его горла, все еще сцепленный с ним, издал низкий грубый смешок. — Ну, — пробормотал Калеб сорванным голосом, — доброе утро, милая. Она не посмотрела в сторону. Зейн чувствовал ее взгляд на себе: темный, понимающий, тяжелый от чего-то, что он не мог назвать. Его легкие все еще были тяжелыми, тело все еще дрожало, его все еще прижимал вес Калеба, все еще сцепленного с ним, он все еще был помечен. И она должна была это все видеть. По его спине прошелся жар, не от смущения, не совсем, но чего-то еще — чего-то чистого, уязвимого, чего-то, что ощущалось слишком большим, чтобы поместиться в его груди. А Калеб, ублюдок, лишь издал низкий удовлетворенный смешок. — Что же, — пробормотал он напротив горла Зейна, голос был все еще сорван, плотный от остатков гона, — не думал, что у нас будут зрители. Его дыхание было горячим и дразнящим, его руки все еще прижимали Зейна к гнезду, его пальцы все еще были твердыми и уверенными. Зейн сжал челюсть. Он чувствовал себя уязвимым в этой позиции, раскрытый членом Калеба, связанный с ним, наполненный единственным возможным способом. Она все еще наблюдала. Зейн слегка повернул голову, впервые прямо встретившись с ее взглядом с момента понимания, что она проснулась. Она не смеялась. Не издевалась. Выражение ее лица было ленивым, медленным, что-то нечитаемое было в ее полуприкрытых глазах. Ее губы изгибались совсем чуть-чуть, однако это не было весельем. Она выглядела… комфортно. Будто это было естественно. Будто наблюдение за ними было чем-то, что ей можно было делать. Зейн сглотнул, в его горле пересохло. Его голос звучал ниже, чем он предполагал, грубый от чего-то неуверенного. — Как долго? Она хмыкнула на выдохе, веселая. — Достаточно. Живот Зейна скрутило чем-то некомфортным, он понял, что это страх, и был уверен, что Калеб почувствовал себя также. Это было реальным только для них двоих так долго. Он не делился этой стороной себя и Калеба ни с кем. Пальцы Калеба дрожали напротив его запястий, и Зейн перевел взгляд обратно на него, чтобы увидеть, как эти острые фиолетовые глаза наблюдали за ним. Губы Калеба изогнулись во что-то медленное, что-то знающее. — Ты выглядишь так, словно только осознал нечто важное. Зейн резко выдохнул через нос. Уебок. Потому что да. Он осознал. В ее взгляде не было страха. Не было отрицания. Не было смущения. Она точно знала, на что смотрела, кем они были друг для друга, кем могли бы стать. Она наблюдала за тем, как Калеб брал его. Не отвела взгляда, не вздрогнула, не убежала. А теперь она была здесь, свернулась в их гнезде, все еще окруженная их запахами, все еще их. Зейн громко сглотнул. — Блядь, — пробормотал он под нос. Калеб ухмыльнулся. Она слегка потянулась, медленно, томно, удовлетворенно, затем подползла к ним, чтобы быть ближе к жару гнезда, которым несомненно были они оба. Затем она слегка наклонила голову в любопытстве, дразняще, совсем чуть-чуть проклято. — Так… — мурлыкнула она, ее голос все еще был слегка хриплым от сна, низким, все еще с отголосками течки и чего-то более сильного. — Вы меня поцелуете или что? Зейн забыл, как дышать, когда Калеб рассмеялся. Низко. Грубо. Удовлетворенно. — О, дорогая, — пробормотал Калеб, все еще сцепленный с Зейном глубоко внутри, ухмыльнувшись подобно дьяволу, — ты понятия не имеешь, что начала. ***Три дня спустя квартира ощущалась по-другому. Плотный удушающий вес течки и гона наконец ушел. В воздухе больше не ощущалось отчаяние, чистое желание, феромоны не оседали на каждой поверхности. Простыни были постираны, окна были широко открыты для проветривания, а впервые за эти дни они втроем не были связаны друг с другом в хаосе гнезда и липких от пота тел. Но что-то осталось. Что-то более тяжелое. Она сидела за кухонным столом, сжав пальцами кружку с чаем, ее поза была расслабленной и напряженной одновременно. Она была в худи, одной из Зейна, если говорить о запахе, но ее голые ноги были на коленях Калеба, ее тело инстинктивно было повернуто к нему. Зейн молча стоял около столешницы и наблюдал. Калеб решил разрушить тишину. — Так, — сказал он, постукивая пальцами по ее бедру, медленно, задумчиво, — мы поговорим об этом? Она медленно выдохнула, покрутив кружку в ладонях. — Ага, — пробормотала она, — должны. Зейн наконец сдвинулся и подошел ближе, облокотившись о стол и скрестив руки. — Хорошо, — спокойно сказал он, — давайте поговорим. Повисла тишина. Затем Калеб медленно фыркнул. — Слушайте. Мы все знаем, что это… необычно. Она подняла бровь. — Да ладно. Губы Калеба изогнулись, но веселье не коснулось его глаз. — Мы Альфы, — продолжил он, — а ты Омега. Это само по себе очень редко в наше время. Но два Альфы, связанных с Омегой? — он слегка покачал головой. — Об этом слышали, но это тоже нелегко. Зейн медленно выдохнул через нос. — Потому что Альфы обычно не делятся. Калеб издал неудовлетворенный звук. — Да, ну. Это говно. Она наконец посмотрела вверх, ее взгляд был уверенным и острым. — И как думаете, мы сможем? Калеб повернулся к ней, слегка покачав головой. — Что? — Делиться, — просто сказала она. Живот Зейна сжался. Она не спрашивала дразнящим или игривым тоном. Она просто смотрела на них обоих, выражение серьезное, оценивающее, ожидающее. Потому что это не было просто о том, что они ее хотели. Это было о выборе ее. Выборе друг друга. Калеб выдохнул, поглаживая большим пальцем ее колено. — Да, — тихо, но уверенно сказал он, — думаю, мы сможем. Калеб не спорил. — Я знаю, что мы сможем. Она разглядывала их лица долгое время. Затем она медленно кивнула. Зейн видел, как ее плечи расслабились, как напряжение в ее спине исчезло. Не потому что разговор закончился. А потому что он начался. Она слегка сдвинулась, повернувшись к ним сильнее. — Если мы это делаем, — аккуратно сказала она, — это значит, что мы говорим о всех трех. Не просто я и кто-то из вас. Не просто из-за удобства. Калеб кивнул. — Конечно. Она встретилась взглядом с Зейном. — А ты? Зейн чувствовал ее взгляд, уверенный, непоколебимый. — Ты моя, — просто сказал он, — И Калеб тоже. Калеб моргнул, его челюсть слегка расслабилась. Зейн не отступил. — Я не буду притворяться, что мы такие же, как и все остальные. Это не так. Однако это не значит, что это не сработает, — он слегка наклонил голову с острым взглядом, — если только вы не захотите чего-то еще. Калеб фыркнул, покачав головой. — Не будь сраным идиотом. Зейн чуть ухмыльнулся. Калеб вздохнул, проведя рукой по своим волосам. — Но ты прав. Это не будет нормальным. Ее голос теперь был мягче. — Тебя это беспокоит? Калеб тихо фыркнул и покачал головой. — Нет, — признал он, — не беспокоит. Зейн посмотрел на нее. — А ты? Она уставилась на мгновение на свою кружку. Затем она вздохнула. — Думаю… — еще один вздох. — Думаю, миру не нравится то, что он не понимает. Зейн аккуратно наблюдал за ней. Она посмотрела вверх, взгляд бегал между ними. — Но меня не волнует мир, — пробормотала она, — меня волнуете вы. Что-то в груди Зейна сжалось, зажглось, устроилось. Калеб довольно и удовлетворенно хмыкнул. — Хороший ответ, милая. Она закатила глаза, легко пнув его бедро. — Заткнись. Калеб усмехнулся, но затем выражение его лица изменилось, вновь став серьезным. — Ладно, — сказал он, — давайте думать логично. Зейн поднял бровь. — Логично? Калеб сделал неопределенный жест. — Метки. Как мы это сделаем. Когда. Что будем делать после. Она слегка нахмурилась. — Что ты имеешь в виду под «что будем делать после»? Калеб встретился с ее взглядом. — Мы тебя пометим, — просто сказал он, — мы оба. И это навсегда. Она кивнула. — Я знаю. — Да? — голос Калеба был тихим. — Потому что это значит никаких отступлений. Это значит, что наши инстинкты будут навсегда завязаны на тебе. Это значит, что если тебе будет больно, ты заболеешь, что-то случится — мы оба почувствуем это. Это значит, что мы трое будем связаны на весь остаток наших блядских жизней. Зейн сжал челюсть. не потому что он был не согласен, а потому что это была правда. Она молчала. Затем она потянулась вперед, взяв Калеба за запястье. — Я знаю, — мягко сказала она. Калеб не шевелился. Ее хватка была уверенной, сильной. — Меня бы здесь не было, — пробормотала она, — если бы я этого не знала. Калеб выдохнул. Затем кивнул. Один раз. Уверенно. Соглашаясь. Зейн наблюдал за ними обоими. Затем он тихо пробормотал: — Значит, решено.