Часть 1

— Виктор. — … — Виктор. — … — Виктор! — М? — Виктор, блядь! — Я не блядь, я в лаборатории ночевал. Ну как на него такого можно было злиться. Будь это кто-то другой — из товарищей, временных сожителей или таких же непостоянных партнёров на один раз, Севика бы даже не спрашивала, где тот или та провели ночь — её это попросту не интересовало. У каждого были тайны, личные дела и занятия, и если они договорились делить исключительно постель, то в остальное Севика не лезла. Но с Виктором всё было иначе. С Виктором у Севики было что-то гораздо сложнее, чем разовая интрижка. Как минимум потому, что она стала многоразовой, и потому, что Виктор без каких-либо обсуждений и пререканий принял все условия, которые ему поставила Севика. Например, жить у неё. Виктор понахватался у Синджеда лишь плохого (если не считать уровня интеллекта и умения абстрагироваться от реальности), и в это плохое входило, среди прочего, абсолютное непринятие слова «комфорт». Потому что Виктор, как и Синджед, мог вполне себе спать, есть и работать в одном и том же месте, не жалуясь ни на удушливый запах мерцания, ни на фосфоресцирующие глаза пиксилотля-мутанта, ни на следы крови и ещё боги знали чего, что то и дело венчали стоящий посреди этого логова рабочий металлический стол, на котором Севике уже «посчастливилось» побывать и не однажды. И если Синджед был глубоко взрослым человеком и плевать хотел на мнение окружающих о нём и его делах, то за Виктора Севика почему-то ощущала какую-то ответственность (даром что сам Виктор в действительности был всего-то на пару лет младше её самой). Поэтому, застав его во второй или третий раз спящим в лаборатории, она совершенно бесцеремонно, хотя и осторожно, его растолкала, и, глядя прямо в эти яркие жёлто-оранжевые кошачьи глаза с широчайшими со сна и от полутьмы зрачками, поставила ультиматум: или Виктор сейчас идёт за ней, или она его понесёт сама. Синджед, кажется, тогда на такое предложение со своей стороны только громко — намеренно — хмыкнул, но не вмешался, за что Севика была ему особенно благодарна. Виктор согласился. И не то чтобы её чуть более обжитая, но не менее холостяцкая квартирка могла претендовать на что-то, и всё же это было лучше, чем лабораторный стол. Чтобы объяснить правила, ушло минуты три. Все три минуты Виктор искренне смотрел ей в глаза и почти что даже не моргал. И лишь когда она закончила, устало кивнул и уточнил: — То есть я могу взять и… лечь? Здесь? — и указал на уже пару дней как нетронутую кровать (чтоб Силко подавился с его внеплановыми идеями и расчётами, которые Севике пришлось контролировать напрямую, потому что накосячить тут означало влететь в такую задницу, в которой они ещё никогда не были). — Можешь. — Договорились, — и, не моргнув глазом, Виктор, прислонившись плечом к стене, принялся разбираться с рубашкой так, словно Севики тут вообще никогда рядом не стояло. Его худое тело со впалым животом, остро торчащими нижними рёбрами и таким громоздким, тяжёлым даже на вид корсетом, который на его бледной коже казался куда более инородным, чем даже протез Севики, отчего-то вызывало у неё совершенно не свойственные ей чувства. И если раньше Севика сказала бы, что ей просто интересно попробовать что-то новое, раскрепостить недотрогу, получить редчайший трофей (сомнительного качества, как сказал бы кто-то, и получил бы за это в челюсть), то чем дольше продолжалась их эта связь, которой даже не было нормального названия, тем больше Севика понимала, что она капитально влипла. Они не встречались исключительно ради секса — хотя бы потому, что, будь у Севики желание, она нашла бы себе кого-то намного быстрее, и этот кто-то был бы гораздо более сговорчивым и открытым к общению. Они не встречались ради науки — боги, какая там наука, Севике было плевать с самой высокой пилтоверской башни на всё, что Синджед и Виктор делали, если это не касалось её напрямую. Но с Виктором можно было просто посидеть — в тишине лаборатории или шумной "Капле", и пока Севика пила или разделывала очередного желающего испытать удачу в покере, Виктор занимался собственными делами, что-то вычисляя, придумывая и даже зарисовывая. С ним было удивительно нормально, этого нормально хотелось как-то побольше в жизни, и к этому Севика никак не могла привыкнуть. До Виктора тут кто только не побывал: Ран — помогала осваиваться в те самые пару дней после установки протеза, когда Синджед уже не считал нужным за ней следить, а Силко милостиво отпустил её приходить в себя, увлечённо постигая науку «как общаться с десятилетним ребёнком, который чуть тебя не угробил и расхреначил все твои планы на мелкие кусочки»; сам Силко — ещё даже до всех этих событий, во времена их «юности» (не такие уж они оба и старые ещё!) бывал набегами, а после той самой ссоры — сперва лежал в беспамятстве, затем шипел на любой источник света, даже если это была тлеющая сигарета, и негромко подвывал так, что тогда Севике казалось гораздо более гуманным просто добить его, чтобы не мучался. Не добила — и теперь расхлёбывала; разок заглянула даже Грейсон — лишь затем, чтобы скорчить такую скорбную рожу, что видеть её ещё ближайшие лет пять перехотелось. И вот теперь Виктор. Который, кажется, вовсе не смутился всей ситуации, и, приняв во внимание все условия, продолжил то, от чего Севика его оторвала — спать. Теперь хотя бы в постели и укрытый, а не сидя за столом и в одежде. Как выяснилось немногим позже, спать с Виктором было невозможно. Поправочка: буквально спать. Не «спать». «Спать» с Виктором как раз-таки было великолепно, а вот просто спать — невозможно. Потому что у его и без того проблемного по части кровоснабжения организма была привычка закутываться в одеяло коконом, спать беспокойно и слева. Слева у Севики был протез, и лежать с кем-то слева она не могла. К тому же Виктор был холодным. И вообще корсет Виктора тоже был холодным, и это не помогало делу. К середине достаточно беспокойной для обоих ночи — удивительно, как при этом Виктор так и не проснулся, — она, плюнув на всё, сделала из второго одеяла (как предусмотрительно было когда-то его заиметь!) что-то вроде прокладки между ними обоими, и теперь, когда любое движение не сопровождалось скрежетом металла о металл, прислушалась к его дыханию: ровному, глубокому и абсолютно спокойному. Как будто его вообще не напрягало то, где он спал и с кем. Всё-таки Севика не могла понять, откуда в нём иногда такая невозмутимость, учитывая, как он иногда любил возникнуть по делу и эмоционально обсудить что-то с Синджедом. Вариант, что Виктор чувствует себя безопасно рядом с ней, ей почему-то не приходил в голову. А вот обратный… Виктор определённо не представлял угрозы — по крайней мере физической — прямо здесь и сейчас, но то, что он делал, было гораздо опаснее, чем любой мордобой. Он с лёгкостью мог бы добавить в кружку Севики яд или впрыснуть вместо мерцания какой-нибудь концентрат, который остановил бы её сердце раньше, чем она бы даже подумала об этом. Но Севика Виктору доверяла. Виктору вообще хотелось довериться. Он был хорошим — слишком хорошим — и умеющим держать рот на замке, если очень надо. (А когда надо — орудовать языком и очень даже талантливо). Виктором Севике иногда хотелось просто любоваться, хотя его черты вряд ли бы кто-то более искушённый мог бы назвать красивыми. Виктору обычно это не нравилось, и он старался от такого пристального взгляда спрятаться за работой или каким-то другим делом (вероятно, потому, что он от рассматривания совершенно очаровательно краснел). Во время сна спрятаться Виктору было некуда. Севика едва ли считала время, которое провела, отрешённо и без каких-либо мыслей попросту пялясь на Виктора, когда тот, даже не дрогнув веками, вдруг произнёс разборчиво и ясно: — Кого ты пытаешься во мне увидеть? Не будь она всегда настороже, наверняка бы испугалась (и даже призналась бы себе в этом). — Никого, не льсти себе. Виктор хмыкнул и открыл глаза — и почему-то его радужки казались как будто светящимися, словно он действительно был котом, а не человеком. — Мне льстит сам факт того, что ты на меня смотришь. — Севика, только собравшаяся устроиться поудобнее для разговора, раз уж сон им обоим не шёл, замерла. — Я не привык к такому, и это очень… нервирует. Но это, — Виктор замолчал, подбирая слова, и Севике показалось, что в этой тишине громче выстрелов звучало её отчего-то неистово колотящееся сердце, — приятно. Виктор не часто говорил с ней о том, что между ними происходит, впрочем, она сама не поднимала этой темы, и им достаточно было о ней молчать, чтобы понимать друг друга, но сейчас его слова стали для Севики как будто бы откровением. Она понимала, что если бы Виктору что-то не нравилось, он не побоялся бы сказать, не стал бы терпеть — к тому же к негативу в свою сторону она давно привыкла. А к хорошему отношению — совсем нет. И пока Севику занимали эти определённо совершенно не свойственные ей мысли, Виктор сдвинулся, сел на колени и медленно потянулся к ней. У Виктора были всегда прохладные ладони. Севика могла бы одним движением сломать ему несколько пальцев, но целыми они были гораздо полезнее и приятнее. И сейчас эти самые пальцы, которые без боязни касались хекстековых кристаллов, которые смешивали в пробирке сильнейший наркотический яд и почти невинный анальгетик, которые могли собрать из разломанного на частички механизма новый — эти пальцы осторожно коснулись её щеки и двинулись по оставшимся после взрыва синим шрамам к шее. Виктор был единственным, кому Севика это позволяла. Он запустил пальцы в её волосы и провёл ладонью вниз, выпрямляя тяжёлые пряди, которые она так редко оставляла распущенными — некомфортно, непрактично, опасно. В любом другом случае она никого бы не подпустила к задней части шеи, беззащитной, слабой и слишком чувствительной. Виктор был единственным, кто мог это делать. В том числе потому, что он единственный, наверно, кто потянулся бы к ней не с целью эту самую шею свернуть. Севика никогда не млела от каких бы то ни было ласк, но когда тонкие губы касались кожи над её шейным позвонком, она ощущала сбегающие колкие мурашки по всему телу вглубь до самого нутра, словно по ней пускали слабый заряд электричества. Виктор говорил шёпотом: нёс какую-то романтическую чушь вроде того, что она красива, желанна и всё такое, Севика в неё не верила, как не верила любому комплименту о себе, который бы не касался её силы или умений, — но от его голоса, с таким интересным произношением, будто бы не местным, от этого стаккатного «р» в его речи она невольно вздрагивала раз за разом, будто впервые. Виктора сложно было смутить, если он уже начал — и с упорством поро он делал то, что считал нужным, как будто бы между прочим не забывая учитывать её пожелания. Именно поэтому вскоре она ощутила его дыхание уже у себя на груди, мягкие пряди его волос приятно пощекотали ключицы — и она вновь и вновь, как и раньше, позволила себе осторожно лечь на спину и прикрыть глаза, оставляя Виктора за главного. Виктор был нежен — хотя мог бы вовсе и не, она уж явно не стеклянная и не сломалась бы от случайно оставленного следа, синяка или даже, чем боги не шутят, засоса, но Виктор так не поступал. Он касался её так, будто боялся причинить боль. И при этом Виктор был неумолим. Техничен, вынослив, терпелив и просто дьявольски коварен, когда дело касалось… тела. До Виктора Севика как-то не особо реагировала прелюдии, но с ним — с его губами на её сосках, совсем лёгким касанием зубами, с языком, которым он наверняка выписывал одному ему же понятные формулы на неизвестном ей рунном языке, — было сложно не ощутить приятность происходящего. Особенно, когда Севика запускала ладонь в его волосы, прижимая или чуть оттягивая голову, и Виктор от такого поднимал взгляд и шумно, почти зверино выдыхал носом, ухмылялся — опасно, жадно и вожделенно — и продолжал. И при этом, спускаясь ниже, не переставал нашёптывать признания, в которые Севике очень хотелось поверить… если бы она не выросла в Зауна, где грош цена была словам. Виктор кусался. Совсем легко и почти незаметно, но всё же. Со стороны мысль о таком казалось нелепой, но в процессе Севике это почему-то нравилось. Даже когда Виктор прикусывал даже у неё достаточно нежную кожу на внутренней части бедра. У неё никогда не возникало мысли спросить, откуда Виктор знает, что надо делать — судя по его же немногочисленным рассказам о собственном прошлом, он явно предпочитал женскому (ну, или мужскому) обществу библиотеку, лабораторию и кабинеты Академии. Но даже если и был или была кто-то, кто Виктора этому всему научил — Севика явно была им благодарна. Хотя, зная Виктора, Севика бы могла предположить, что он, уже не обременённый особыми моральными принципами, мог бы заявиться в места, где нормальные люди ищут себе любви за деньги, и потребовать провести себе мастер-класс. Во всяком случае, Виктор действительно понимал, что стоит делать, а что нет, и, более того, запоминал её реакцию и повторял то, что вызывало у неё сдавленные вдохи и заставляло тело биться в мелкой дрожи. Он не прекращал вылизывать её, посасывать клитор и мягко помогать себе рукой, дразня её всего двумя пальцами, до момента, пока она сама не оттянет его от себя, чтобы случайно не сжать бёдра и не сломать ему плечо — потому что она могла бы, — и даже в таком случае Виктор продолжал горячо дышать на её буквально наэлектризованное оргазмом тело. Он не требовал ничего взамен, но ей всегда хотелось больше — и с чуть хрипловатым смехом Виктор обычно — и сейчас, конечно, тоже, — поднимался, опираясь на выпрямленные руки, и смотрел на неё — всего пару секунд, не дольше, — прежде, чем войти, медленно и намеренно мягко, зная, что сейчас не стоит торопиться. Виктор был шумным — и если до этого он всегда говорил, то сейчас у него сил и концентрации осталось только для того, чтобы сдерживать собственные высокие стоны, которые, по мнению Севики, ему очень даже шли. Ей нравилось ощущать его в себе — и отчасти над собой, ей нравилось его слушать, улавливая, как меняется тон его голоса, напряжение его тела, когда он приближался к своему пику. В этом плане он был предсказуем, и Севика до секунды знала, когда услышит хрип и когда Виктор рухнет на неё, стараясь не ударить корсетом, и задрожит всем телом. Виктора это всегда выматывало, у него часто от жара и влаги тела начинали курчавиться пряди, и те щекотали Севике шею, в которой Виктор почти всегда старался спрятать лицо. И ещё — всегда после, спустя три минуты, как по часам, он поднимался, но лишь затем, чтобы, опираясь на одну руку, ладонью второй прикрыть рот, чтобы капли крови не испачкали ничего вокруг. Они оба к этому привыкли. Виктор всё пытался что-то с этим сделать, и пока что ничего не выходило. Но он был совершенно уверен, что это хотя бы поправимо, и Севика предпочитала в этом ему верить. К тому же, эта его слабость позволяла ей удержать его в лежачем на её груди положении чуть подольше. И в такие моменты Севике казалось, что завести себе Виктора вместо кота было действительно очень дальновидным решением. Спать всё ещё не хотелось, но зато эта посторгазменная нега выключала какое-либо желание что-либо делать, кроме как лежать и наслаждаться тем, что ещё один день прожит в их пользу. Приподнявшись на локте, Виктор хотел было что-то сказать, как в окно громко и нагло постучали (это при том-то, что от земли до окна было несколько метров). И раньше, чем они оба успели бы отреагировать, створка раскрылась от сильного прицельного удара, и Севике показалось, что она увидела знакомый полосатый силуэт. Спустя секунду она в этом убедилась. Джинкс, почти ввалившись в комнату, присела на подоконнике, уставилась на них, почти не мигая, а затем с птичьим воплем сиганула куда-то вверх. Отлично, просто блеск. Теперь весь Заун в ближайшие два часа должен был узнать, с кем Севика проводит ночи. *** — Убери свою девчонку из моей личной жизни. Судя по взгляду, Силко знал. Уже узнал. И это бесило больше самого факта того, что он это знал. Она, конечно, подозревала… вернее, практически знала, что у Силко с Джинкс вовсе не родительско-дочерние отношения. Но она никогда не собиралась в этом наверняка убеждаться — хватило на всю жизнь вперёд невольных подглядываний — и поэтому стойко игнорировала любые ситуации, которые могли бы разоблачить эту психованную парочку. Да вообще все вокруг как бы подозревали, что дело пахнет керосином, но жизнь была дороже уверенности. А вот Виктор знал. Он стал для Джинкс вроде подружки, с которой та делилась всякими бреднями и секретиками. Виктор, как полагало приличному человеку, все секреты держал секретами, в том числе потому, что это было безопасней для всех. Но уж он-то точно знал, что там творится у Джинкс на уме. (И не только). — Мне плевать на твою личную жизнь. И за это Севика, без обиняков, была ему благодарна. Потому что вот только его там не хватало для полного счастья. — Мне не плевать на неё! Они молча уставились друг на друга, ожидая, пока кто-то из них уступит (и Севика понимала, что придётся ей), когда тишину прервал стук в дверь и скрип. — Сэр, — стоило Севике услышать голос, как она тут же обернулась, — нам с Джинкс нужны… О, я не вовремя? Виктор был как всегда сама тактичность. Он ни словом, ни взглядом не дал понять, что между ними есть что-то, что Севика с Силко обсуждали мгновение назад, но стоило Севике взглянуть на своего босса, как его выражение лица ей очень не понравилось. Он смотрел на Виктора слишком пристально для своего обычного состояния. — Вам с Джинкс, — повторил он даже без интонации вопроса, и Севика заметила, как его ладонь медленно опустилась к полке стола, где у Силко уже достаточно давно лежал Чпокер — пистолет, который соорудила Джинкс и ультимативно вручила Силко, наказав держать при себе всегда взведённым. От Силко веяло… ревностью. Тем, что она никогда не ожидала бы в нём увидеть, тем, что было ему не свойственно — потому что этот человек (человек ли?), как ей казалось, не способен любить в общем понимании этого слова. У него было крайне болезненное отношение к тому, что он считал своим и близким себе, и особенно это касалось людей. Севика помнила, как его ломало от осознания предательства — похлеще, чем сейчас зависимых от мерцания там, на дне. Наверно, это могло сравниться с болью от его глаза, но на моральном уровне. Севика не позволяла себе жалеть Силко — потому что он сам не терпел к себе жалости, но она в своё время пыталась сделать хоть что-то, чтобы облегчить его состояние. И наверняка любая мысль о том, что есть какие-то призрачные «мы с Джинкс», которое предполагало рядом с ней кого-то, кроме него, возвращало его в состояние бешенства и ненависти к окружающему миру. — Да, нужно чуть больше производственной мощности, чтобы протестировать всё сперва в лабораторных условиях, потом в боевых, и только затем попробовать поставить на поток. — Виктор не был дураком, и не мог не заметить буквально пронзающий себя взгляд — для этого даже не надо было особо долго знать Силко, — но он даже не шелохнулся. Видимо, считал, что их с Джинкс «сотрудничество» убережёт его? Наивно. — Я буду присутствовать на испытаниях, — вновь утверждение, в котором Силко даже не предполагал другого варианта. Ультиматум, которым от него же научилась и сама соплячка Джинкс. — Естественно. — Зайди… позже. Я занят. Впервые за это время Виктор всё же посмотрел на неё — дежурно, почти равнодушно, как будто убедиться, что она тоже не против. — Севика, я подожду тебя внизу. Нужно протестировать одну… формулу. И, даже не дождавшись её согласия, всё же оставил их одних. — Не смей его трогать, — сказала Севика почти сразу, и стоило Силко посмотреть на неё, как она еле подавила в себе желание всадить перо в глазницу его чернеющего ожогами глаза, — ты видишь то, чего нет. — Или это ты слишком слепа? — пистолет так и остался лежать на месте, а Силко встал, закуривая сигару. И на её едва поднятую бровь отреагировал почти сразу, бросив золочёную зажигалку прямо в руки через весь кабинет. — Может, я и слепа, но не дура. Силко хмыкнул. — Женская интуиция? — Скорее опыт. Который у нас с тобой, кстати, общий, один на двоих. Силко недовольно выдохнул дым — крепкий, тяжёлый запах, мгновенно осевший вокруг стола, — и опёрся бёдрами на столешницу, смотря куда-то в никуда перед собой. — И ты знаешь, что все предают. Конечно, она знала. Ей и самой предлагали: за большие деньги, за высокое положение, за привилегии и даже за местечко в Пилтовере (интересно, о чём тогда думала Грейсон, когда предыдущий шериф вообще предложил такое попробовать?). — Знаю. Но вот такого, — она кивнула на дверь, и Силко понял её без уточнений, — я до него не знала никогда. И если я не готова довериться ему, — Силко мгновенно напрягся, вперил в неё взгляд, выпытывающий, строгий и цепкий, как он смотрел, когда знал, что кто-то очень кардинально проебался, но хотел, чтобы этот будущий смертник сам вслух признался во всех своих и чужих грехах, — то я не готова верить даже самой себе. Силко фыркнул и закатил взгляд — что для него было ожидаемо и даже почти не обидно. — Но ты доверяешь мне. — Но я же с тобой не сплю. Силко понадобилось пару секунд на осознание — и его губы сломала кривоватая, некрасивая ухмылка. — Помнится, когда-то ты очень хотела, чтобы все так думали. Севика пожала плечами. — И всё ещё хочу. Вернее, я вообще не хочу, чтобы кого-то касалось что-то, что происходит в моей спальне. Особенно мелких длинноволосых бешеных девочек. Силко цокнул — Севика знала, как он реагирует на её комментарии в адрес Джинкс, но сдержался не смогла, — и кивнул, затушив сигару в разрисованной той самой девочкой пепельнице. — Я скажу ей не лезть к тебе, но ты знаешь, как она реагирует на мои просьбы. Севика могла бы сказать грубость или пошлость, но дружба — пожалуй, всё-таки этот аспект их отношений с Силко превалировал над работой по крайней мере в данный момент, — была дороже. — Просто в следующий раз я скину её с подоконника. — Я тебя рядом с ней закопаю. — Замётано, — и, сломав тонкую сигарету в пепельнице, она вышла, оставляя Силко с его собственными мыслями, в которых Севика никогда не хотела бы разбираться — себе дороже. Ей бы со своими разобраться. Потому что мимо её воли в мысли ввинтились воспоминания — и Севике отчего-то очень захотелось узнать, удобной ли высоты у Виктора рабочий стол в лаборатории. Не только же трупы там резать и спать. Есть в лаборатории занятия и поприятнее. *** — У тебя не прицел сбит, у тебя весь мозг закоротило. Этот голос уже несколько лет доводил Севику до белого каления одним фактом своего звучания, даже не важно, что именно говорила Джинкс. И слышать её сейчас, после бессонной ночи, полной работы, хотелось меньше всего. Но девчонка всё ещё обитала в «Капле», Севика всё ещё работала на Силко, и как бы ни хотелось иного, но Джинкс приходилось терпеть. После того раза, как та завалилась на личную территорию Севики, где её не желали видеть ни при каких обстоятельствах никогда и ни за что, Джинкс вроде бы стала вести себя чуть сдержанней (в её понимании, конечно). При встрече чаще всего зубасто скалилась, за спиной корчила рожи и всё ещё иногда бросала под ноги свои омерзительно-скрипучие бомбы-кусаки, но не более. Как будто Силко действительно с ней поговорил, и она ещё и послушалась. Такое настораживало, и, как оказалось, не зря. Стоило беспокоиться не за холодную войну, которая длилась между ними все эти годы, и не за Силко (ещё только за него не хватало!). Севика поймала себя на беспокойстве за Виктора. Он, конечно, был мальчиком взрослым и разумным, но избежать влияния Джинкс, особенно у постоянных обитателей «Капли», не было никаких шансов. И даже несмотря на то, что эти двое перешёптывались (громко сказано, учитывая голос Джинкс) в облюбованном ими одними уголке, куда Тираму строго-настрого было запрещено носить хоть что-то, даже по запаху напоминающее алкоголь (личный приказ Силко… и очень настойчивая просьба Севики), Севика слишком хорошо слышала их разговор, сидя в почти противоположном углу, скрытая от них барной стойкой. — Неужели ты не мог найти кого-то получше? — Джинкс сидела прямо на столе, уткнув локти в колени, и тщательно высматривала что-то на почти наверняка безэмоциональном лице Виктора — к Севике он сидел спиной, но она уже слишком хорошо знала, как он обычно реагировал. — Например, тебя? Чтобы Силко меня на запчасти разобрал? Севика едва не подавилась. Смысл их разговора дошёл до неё резко и стал совершенно прозрачным. — Он-то тут при чём? — Джинкс насупилась: Севика это слышала в её голосе, который резко ушёл вверх и при этом стал тише. — Если бы ты была чуть более внимательной к окружающим, это было бы очевидно. И не только тебе. Слова Виктора были слышны едва-едва — тот явно знал, что даже в почти пустом баре всегда найдётся желающий погреть уши и потом продать эту информацию подороже. Но знал ли Виктор, что Севика уже вернулась? Если не знал, то он слишком смело и открыто говорил о том, что все знали, но не озвучивали. Если знал… То зачем говорил об этом вообще? — Неправда. Если бы я не сказала, ты бы не узнал. — Я понял это ещё до того, как мы начали вместе работать. Джинкс стукнула ботинком в стенку — Виктор наверняка даже не шелохнулся, но Севика не стала проверять, надеясь, что сейчас эти двое не обратят на неё внимания, если она не станет выдавать себя. — Допустим, это так. Ты умный, ты догадался… — Не только я, Джинкс. Ты недооцениваешь людей, которые тебя окружают. То, что ты их не любишь, не значит, что они не обращают на тебя внимания или менее умны. Ещё один удар, сильнее, громче — и звон брошенного стакана. Кажется, мелкая была очень не в духе. Севика ухмыльнулась. — Почему ты её вообще защищаешь?! Виктор не ответил. Помолчал как будто нарочно, чтобы у Севики комом в горле стал выпитый вискарь (добротный, хороший, дело явно было не в его составе…). — Она отлично справляется сама. Я с ней делаю совершенно не это. Тишина буквально зазвенела в ушах. А затем из угла раздался слаженный смех. — Я и не знала, что ты такой пошляк. Но я о тебе, оказывается, вообще мало что знаю… — вот тут Севика впервые была готова согласиться с Джинкс, таких намёков от Виктора она ожидала бы в последнюю очередь, — Но… Про нас… прям всем всё видно? — Только тем, кто знает, на что обращать внимание. Таких людей немного. Док и мы оба знаем. — Севика слышала слабый намёк на улыбку в его голосе, и почти видела, как Виктор чуть прищуривается, объясняя очевиднейшую для любого разумного человека вещь, — Причём, поверь, Севика поняла это раньше вас самих, я думаю. Тебе не стоит игнорировать её… информированность. То, как Виктор элегантно балансировал на грани приличного и запретного, почти подкупало. Кроме того факта, что он действительно сейчас её «защищал» в каком-то смысле. — Даже думать об этом не хочу, — что-то в Зауне было вечно, и это в том числе их с Джинкс личная неприязнь, — Буду представлять, что вы там по ночам… в карты рубитесь. На желания. А потом всякие мерзости друг другу делаете… — Джинкс! — Севика вздрогнула, когда голос Виктора слился с внезапно громким рыком Силко. Они встретились взглядами, и Севика успела лишь отрицательно качнуть головой, прежде чем Силко, спустившись, остановился ровно между ними тремя. Силко сдерживался — но то, как его рука была отведена чуть назад, подсказывало Севике, что этот мог ещё по старой памяти носить с собой нож, чтобы пустить его в ход. Виктор, как и Джинкс, вряд ли это знал, но Виктор совершенно точно знал, как Силко реагировал на них вместе вне лаборатории. Джинкс отмерла первой. — Что-то случилось? — Поднимись ко мне. Пожалуйста, — у Силко опасно сел голос, а взгляд его, вопреки словам, был направлен вовсе не на Джинкс. Виктор держался стойко. Кивнул Джинкс на прощание, убедился, что, когда та взметнулась на второй этаж бара, Силко переключил внимание, и только после этого встретился взглядом с Севикой. Она поняла: он знал, что она всё слышала. Севика решила идти ва-банк. Тираму хватило одного жеста рукой, и тот, несмотря на позднее время, запустил музыку, достаточно громкую, чтобы заглушить что-либо, что могло бы донестись из кабинета Силко даже с открытой дверью. — Сыграем… в покер? Виктор улыбнулся — как делал это редко, но всё чаще в её компании. — Надеюсь, без блефа? — Да за кого ты меня принимаешь?! — С каждым шагом, с которым Севика приближалась к Виктору, она убеждалась, что в этой игре вести будет не она. — Конечно без! — Что ж, — Севика почти ощущала его дыхание кожей, хотя их разделяло почти ещё полметра, — я тебе доверюсь. Это был её самый оглушительный проигрыш задолго до начала партии.