1. Безумное чаепитие

Нотт-мэнор вряд ли можно было назвать убежищем для потерянных. Но дождливым вечером четверга, спустя три года после окончания войны, Гермиона Грейнджер обнаружила себя пьяной, спотыкающейся о ступени поместья под руку с Теодором Ноттом. Особняк зловеще маячил в темноте, освещённый только мерцающими светильниками, отбрасывающими жуткие тени на отслаивающиеся обои и выцветшие, презрительно смотрящие на них портреты предков Тео. Это было всё, от чего Гермиона годами пыталась сбежать — сломанное, потрёпанное и преследуемое призраками прошлого. И всё же, каким-то образом, Тео, с его кривой улыбкой и глазами, полными цинизма, заставил древний мэнор казаться странно успокаивающим. Их встреча была совершенно случайной: оба пытались утопить давнюю травму на дне стаканов виски в грязном, забытом пабе, спрятанном в глубине Лютного переулка. Гермиона отправилась туда после очередной бессонной ночи, преследуемая воспоминаниями о пустых взглядах её родителей в их палате в Св. Мунго — душераздирающее последствие её неудачной попытки отменить чары Обливиэйта, которые она наложила на них во время войны. Вина за её неудачу выгрызала дыру в душе, не давая ведьме спокойно спать и подталкивая её к чему угодно, что могло бы отвлечь от мыслей, которые тяготили. Наряду с этим Гермиона переживала угасающие дружеские отношения с Гарри и Роном. Хотя мальчики и оставались дороги ей, они двигались вперёд, каждый из них продолжал жить своей собственной жизнью. Грейнджер искала забвения, отчаянно пытаясь заглушить чувство потери и одиночества. Тео неожиданно появился рядом, подсовывая бокал за бокалом. Их встреча началась с пьяного обмена саркастическими оскорблениями — Тео высмеивал гриффиндорскую праведность Гермионы, а Гермиона подкалывала его привилегированное воспитание и слизеринское высокомерие. Но по мере того, как виски продолжало литься, слова становились мягче, тяжелее от искренности. Тео тихо признался в своих кошмарах: о жестоком отце-Пожирателе Смерти, о том, как он рос под крышей, пропахшей насилием и тёмной магией, и о шрамах, которые всё ещё полосами оставались на душе и теле, несмотря на смерть отца во время финальной битвы. Гермиона поначалу была шокирована, обнаружив, что они с Тео Ноттом, бывшим врагом, были настолько похожи. Его опыт был настолько иным, но каким-то образом болезненно знакомым. Они поняли, что общие травмы легче переживать вместе, даже если казалось, что эти раны никогда не затянутся. Когда рассвет лучами начал пробиваться сквозь туманную ночь, Гермиона заколебалась при мысли о возвращении на площадь Гриммо, где она жила одна со времён окончания войны. Поначалу она жила там с Гарри и Роном, ища утешения и близости в мрачных комнатах старого дома Блэков после разрушительной битвы за Хогвартс. Но постепенно её друзья начали двигаться дальше — Гарри принял предложение вступить на должность преподавателя в Хогвартсе в качестве профессора Защиты от Тёмных Искусств, а Рон вкладывал всего себя в управление магазином с Джорджем, решив найти утешение в веселье. Однако Гермиона с каждым днём понимала, что не может двигаться дальше. Преследуемая чувством вины и горя, она отстранилась от друзей, изолировав себя в гнетущей тишине площади Гриммо, ежедневно преследуемая кошмарами и воспоминаниями о войне. Эмоционально истощённая и охваченная чувством вины, Грейнджер даже думать не могла о поиске работы. Пустой, гулкий дом стал одновременно её убежищем и тюрьмой, заперев ведьму в круговороте одиночества и кошмаров, пока той ночью она не встретила Тео. Заметив её неуверенность, Нотт небрежно пожал плечами и предложил ей комнату. — У меня более чем достаточно места, Грейнджер. И, честно говоря, я не хочу провести очередную ночь в этом пыльном поместье в одиночестве. По крайней мере, ты оживишь обстановку. Неохотно — и, предположительно, временно — Гермиона согласилась. Дни быстро растянулись на недели, недели на месяцы, пока им обоим не стало ясно, что она никуда не денется. Гермиона без спешки продала родительский дом, перевела унаследованные маггловские финансы и использовала щедрую выплату Ордена Мерлина, чтобы комфортно обосноваться в этой странной новой жизни. Тео, у которого итак было внушительное состояние, никогда не просил у неё ни кната. Вместо этого он согласился, чтобы Гермиона поддерживала чистоту и занималась домашними делами. Так Нотт-мэнор медленно, но уверенно начал меняться в лучшую сторону. Вместе они начали преобразовывать некогда величественный особняк в нечто причудливо эксцентричное — святилище в стиле безумного шляпника, заполненное разномастной, яркой мебелью и стопками магических и маггловских книг, хаотично сложенных в углу каждой комнаты. Стены, голые после того, как они с радостью выбросили все портреты предков Тео, были аляповато украшены странными, часто ироничными произведениями искусства. Сад превратился в буйную смесь магических и маггловских цветов и декораций. Плавающие фонарики летали над дорожками, по бокам выложенными разноцветными лампами и зачарованными факелами, освещая пейзаж мягкими, пастельными цветами. Причудливый грибной сад, дом озорных пикси, раскинулся рядом с красочной спиральной каменной тропой. Эта извилистая дорожка вела к богато украшенной беседке, заполненной плюшевыми, яркими подушками, служившей их любимым местом для ночных разговоров. Большую часть причудливой территории занимала увеличенная зачарованная шахматная доска на лужайке, где трава была тщательно выкрашена в виде чёрных и белых квадратов, с возвышающимися шахматными фигурами, терпеливо ожидающими своей следующей игры. Рядом стоял огромный фонтан-чайник, из которого выливалась сверкающая радужная вода в огромный бассейн в форме блюдца. Этот бассейн мерцал чарами, время от времени выпуская в воздух игривые пузырьки в форме чашек, шляп или цветов. Из взаимной тяги к искреннему общению и жестокой честности родился «Вторник травм». Изначально неформальный вечер, проведённый на пьяную голову Гермионой и Тео, быстро превратился в еженедельную традицию, которую с нетерпением ждали их друзья. Среди постоянных гостей мэнора были Невилл Лонгботтом, Пэнси Паркинсон, Джордж Уизли и Джинни Уизли, но со временем встречи разрослись, привлекая всё больше потерянных душ, которые нашли утешение в странных, порой холодных, но от того не менее успокаивающих, объятиях поместья. Иногда вечером появлялся Блейз Забини, всегда безупречно одетый, приносящий дорогие бутылки импортного огневиски и пускающий острые, саркастические замечания об эмоциональном состоянии каждого, прежде чем неожиданно поделиться удивительно откровенным воспоминанием из своего прошлого. Луна Лавгуд появлялась время от времени, зачастую без предупреждения и присоединяясь к ребятам, как будто она всегда была здесь, иногда принося с собой странные зачарованные предметы, которые тихонько гудели. Дин Томас, Симус Финниган и даже иногда Анджелина Джонсон приходили, когда бремя послевоенного мира становилось слишком тяжёлым, без лишних вопросов присоединяясь к вечеру. Каждый вторник был непредсказуемым. Некоторые ночи были громкими и наполненными пьяным смехом, жаркими дебатами и актёрской игрой Тео, который смешил всех этюдами из любимых пьес. Другие ночи были тихими, единственными звуками были тихий звон бокалов и неловкое бормотание. В худшие ночи, когда кто-то ломался полностью, никто не проявлял осуждения — только тихое понимание, товарищество и поддержка. Каждый понимал, что даже у самых сильных людей бывают плохие дни. Несмотря на все это, «Вторники травм» стали для них якорем, который удерживал их вместе, ритуалом, основанным на доверии, неподдельной честности и общем понимании того, что исцеление нелинейно, и иногда единственный способ продолжать двигаться вперёд — делать это вместе. Эти встречи не были сеансами терапии в настоящем смысле этого слова; никто не притворялся, что он — квалифицированный целитель. Вместо этого «Вторники травм» предоставляли нечто, возможно, более ценное — безопасное пространство, полностью лишённое осуждения, где уязвимость не только принималась, но и активно поощрялась. Чтобы преодолеть эмоциональные барьеры, снять психологические блоки, ребята часто использовали зелья или алкоголь, экспериментируя с различными смесями, которые, как настаивал Тео, были «совершенно безопасными». Некоторые зелья вызывали ностальгию, другие усиливали чувства, а некоторые, если принимать их в правильных дозах, обеспечивали почти сказочную ясность сознания, позволяя участникам получить доступ к собственным эмоциям, которые они в противном случае могли бы скрыть глубоко в себе. Гермиона находила глубокое утешение в эти вечера, успокоенная смесью боли, искренности, юмора и настоящей дружбы, которую они несли от встречи к встрече. Было что-то странно освобождающее в том, чтобы изливать душу в окружении плавающих фонарей, разномастных подушек и громкого смеха слегка нетрезвых друзей. Жизнь в Нотт-мэноре часто была спонтанной, везде царил хаос, но она принадлежала только им. Мир, который они построили вместе с нуля. За последний год Тео стал больше, чем просто соседом по дому; он был самым близким доверенным лицом Гермионы, человеком, который мог понять её настроение с одного взгляда, который мог принести ей выпить, не спрашивая, и который никогда не требовал от неё объяснений, когда она не была готова к диалогу. Они установили собственный ритм жизни, тихое взаимопонимание, которое превосходило слова. У них были свои привычки — Тео варил кофе, потому что Гермиона всегда забывала, а Гермиона наводила порядок в кладовой, потому что Тео никогда этого не делал. У них были свои негласные правила: всякий раз, когда один из них просыпался от кошмара, другой делал вид, что не замечает, но всегда находил причину задержаться поблизости. У них были свои удобства — ленивые дни, провёденные на разномастных подушках в беседке, пьяные споры о книгах, которые никто из них на самом деле не читал, и минуты тишины, которые казались не неловкими, а безопасными. Их дружба была странной, беспорядочной, прекрасной — глубокой и непоколебимой, выкованной в огне общей травмы и восстановленной смехом, сарказмом и взаимным доверием. Они превратили разлагающуюся реликвию Нотт-мэнора во что-то полностью своё, в безумное святилище, где им никогда не приходилось притворяться кем-то, кроме тех, кем они были на самом деле. Гермиона постепенно пришла к пониманию, что их несовершенное, но горячо любимое убежище способно выдержать всё.

***

— Сыворотка правды, Тео? Серьёзно? — Гермиона фыркнула, взболтав содержимое своей кружки, прежде чем с недоверием взглянуть на него. — Я бы предпочла коктейль, — она сделала глоток того, что, по всей видимости, было шампанским, что, к общей радости, стало приятным сюрпризом, хотя абсурдность питья из старой, щербатой кружки в стиле Гриффиндора несколько смазала элегантность приёма алкоголя. Тео, лениво раскинувшийся на траве, ухмыльнулся ей. — Правда всегда лучше наркотиков, Грейнджер, — размышлял он, держа в руках свою чашку, словно собираясь поднять тост за это чувство. — Или, в данном случае, это лучший наркотик. — Спорно, — пробормотала она, с изрядной долей скептицизма глядя на мерцающий флакон Веритасерума рядом с ним. — Мы и так проводим эти ночи, изливая душу. Тебе действительно нужно было полностью забрать у нас право выбора? — Конечно, так ведь интереснее, — Нотт ухмыльнулся. — Я верю в вас. Гермиона фыркнула. — С каких это пор? Луна, которая появилась на пороге поместья раньше, не привлекая чьего-либо внимания, мирно откинулась у огромного фонтана-чайника, её серебристые радужки отражали плавающие над ними фонари. Мягкая струйка радужной воды, льющейся из огромного носика в соответствующее блюдце, создавала успокаивающий звук. Девушка была босиком, её пальцы лениво кружили мерцающую жидкость, словно проверяя её магические свойства. — Это довольно интересный выбор, — мечтательно размышляла Луна, протягивая руку, когда крошечный пузырек проплыл мимо её пальцев, приняв форму нежной бабочки, прежде чем лопнуть. — Сыворотка правды обладает способностью открывать то, что мы, возможно, не готовы произнести вслух. Полагаю, теперь мы узнаем, кто в кого влюблён по-настоящему — или, по крайней мере, кто изо всех сил старался притворяться, что это не так. На другом конце огромного шахматного газона Блейз Забини преувеличенно застонал. — Мерлин, помоги нам всем, — протянул он, поднимая стакан огневиски в притворной капитуляции. — Если я признаюсь в чём-то сентиментальном сегодня вечером, я ожидаю, что вы все немедленно наложите на меня Обливиэйт. Джинни, прижавшаяся к подушке рядом с Джорджем, хихикнула. — О, не волнуйся, Забини. Сомневаюсь, что в твоём теле есть хоть одна сентиментальная косточка. Невилл усмехнулся со своего места неподалеку от Джорджа. — Он как-то признался, что ему очень нравятся клубничные тарталетки, — любезно протянул он. — Это не секрет, Лонгботтом, — парировал Блейз. — У меня безупречный вкус. Тео перекатился на бок, подперев голову рукой, его ухмылка стала шире. — Давай будем честны, Блейз. Тебя не волнует сентиментальность — тебя волнует то, что я могу из тебя вытянуть. Блейз только приподнял бровь, выражение его лица было непроницаемым. — А ты разве не такой же? Все резко умолкли, а затем Тео небрежно пожал плечами. — Мне нечего скрывать. Гермиона снова фыркнула, покачав головой. — Это самая большая ложь, которую я слышала за всю ночь. Пэнси, элегантно развалившись на куче подушек, лениво помешивала свой напиток. — Итак, мы просто выпьем Веритасерум в чистом виде или хотя бы сделаем вид, что это — вечеринка, и смешаем его с чем-нибудь вкусным? — Уже сделано, — самодовольно сказал Тео, указывая на окружающие их разнообразные бутылки и стаканы. — Микродозы. Ровно столько, чтобы снизить барьеры, но недостаточно, чтобы заставить признаться против своей воли. — Как это любезно с твоей стороны, — просияла Луна. Гермиона вздохнула, наконец, позволив себе снова удобно устроиться на траве. Небо над ними было огромным, бесконечным чёрным, испещренным звездами и мерцающими фонариками, которые Тео заколдовал, чтобы они лениво парили над головой. Территория поместья была наполнена теплом и тихим смехом, воздух был полон магии, ностальгии и пьянящего аромата ночных цветов. Несмотря на всё безумие и непредсказуемость этих сборищ, она не могла отрицать, что не хотела бы быть где-то ещё. Гермиона сделала ещё один глоток шампанского, прохладные пузырьки приятно защекотали горло. — Ладно, — смягчилась она. — Давайте устроим эту катастрофу. Тео самодовольно поднял свой бокал, и ребята последовали его примеру, опрокидывая свои напитки лёгкими, отработанными движениями. Тепло алкоголя смешалось с тонким эффектом Веритасерума. Медленное, ползучее ощущение словно прояснило сознание и сделало язык слишком лёгким. Устроившись на локтях, Тео на мгновение поднял взгляд на звёзды, прежде чем заговорить. — Ладно, раз уж мы сегодня настроены оптимистично, давайте начнём с простого, — размышлял он, лениво скользя взглядом по ребятам. — Худшее подростковое воспоминание. Никаких уловок, никакой лжи. Между ними повисла задумчивая тишина, прежде чем Луна, никогда ни о чём не беспокоившаяся, наклонила голову. — О, это легко, — сказала она, её голос был всё ещё был словно не от мира сего, но в нём чувствовалось что-то более тяжёлое. — В тот год, когда Кэрроу управляли школой. Тепло в воздухе, казалось, мерцало, когда ребята замерли, вслушиваясь. Это не было удивительно — большинство из них в Хогвартсе в то время, в конце концов — но это признание, произнесённое так ясно, вызвало волну дискомфорта у всех. — Они любили наказывать людей, подвешивая их вверх ногами в подземельях, — продолжала Луна как ни в чём не бывало. — Иногда на несколько часов. Они проклинали нас, пока мы были там — в основном Круциатусом или накладывали проклятия, что угодно, чтобы сделать пытки невыносимыми. Кэрроу нравилось смотреть, как долго мы продержимся, прежде чем начнём умолять. Невилл пошевелился рядом с ней, сжав челюсти. — Да, — хрипло сказал он. — Я помню это. На мгновение все замолчали. Затем Джордж резко выдохнул. — Чёрт, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Это… да, это ужасно. Ребята обменялись взглядами, тяжесть прошлого давила на них. Наконец, Тео прочистил горло. — Хорошо, — сказал он чуть более торжественно. — Кто следующий? Невилл медленно вдохнул, пальцы сжимали ножку бокала немного сильнее, чем нужно. — Я попробую, — пробормотал он. Парень ни на кого не смотрел, вместо этого устремив взгляд на мерцающие фонари над ними. — Самое худшее воспоминание… их много, честно говоря. Но что застряло у меня в голове? День, когда из меня сделали пример для остальных. Несколько человек напряглись, но Невилл продолжал говорить, его голос был ровным, хотя его пальцы подёргивались. — Это было где-то в середине года. Кэрроу становились всё смелее, всё жестче. Они хотели показать остальной школе, что бывает, когда ты даёшь отпор, — он издал невесёлый смешок. — Итак, они притащили меня в Большой зал. Заставили всех смотреть, как они снова и снова пытают меня. Лицо Джинни было бледным, руки сжались в кулаки. — Невилл… — Я всё время повторял себе, что не буду кричать, — продолжал он. — Что если я просто выдержу, это не подарит им того удовольствия. Но дело в том, что неважно, насколько ты силён. Все рано или поздно начинают кричать. В воздухе повисла тишина, густая и удушающая. Блейз, который был необычно тихим, вздохнул и откинул голову назад. — Ладно. Моя очередь, — он лениво покрутил свой огневиски, прежде чем сделать медленный глоток. — В отличие от вас, храбрых идиотов, я не сражался на войне, — признался он. — Меня не пытали. Меня не подвергали пыткам, как всех вас, — его челюсть напряглась. — Но я узнал, каково это — быть полностью и совершенно бессильным. Пэнси внимательно за ним наблюдала, но ничего не сказала. — Моя мать, — продолжил Блейз отстранённым тоном, словно говоря о чьей-то чужой жизни. — После того, как Тёмный Лорд захватил власть, она решила, что присоединиться к нему — лучший выход. Не как Пожиратель Смерти, конечно, — она была слишком умна для этого. Но она проводила встречи. Давала Пожирателям доступ к ресурсам. Играла в игру, как всегда. А я? Я был пешкой в ​​этой игре. У меня не было контроля, выбора, права голоса в этом вопросе. Я просто был… там, существуя в доме, где у меня не было никакой власти, — он издал тихий горький смешок. — Я видел, как люди умирали в моём собственном доме. Видел, как они умоляли. Видел, как моя мать притворялась, что это ничего не значит. Никто не говорил. Даже обычная ухмылка Тео исчезла. Блейз резко выдохнул и сделал ещё один глоток своего напитка. — Я провёл всю войну, ничего не делая, — пробормотал он. — И я ненавижу себя за это. Никто не решался нарушить тишину. Затем Тео прочистил горло, его обычная надменность заметно померкла. — Ну ладно, — сказал он слишком небрежно. — Полагаю, я тоже готов поделиться. Он откинулся на руки, глядя в небо. — Худшее воспоминание? — он сухо рассмеялся. — Каждая чёртова секунда взросления в этом доме. Никто не удивился. Все знали, по крайней мере из рассказов, каким был отец Тео. — Война была адом для всех вас, да, — продолжил Тео, его голос был тихим, но выражение лица — мрачным. — А для меня? Это было просто продолжение того, что я уже пережил. Я вырос в доме, где любви не существовало. А страх? Страх был константой. Мой отец позаботился об этом, — его пальцы барабанили по колену. — Я рано понял, что молчание — самый безопасный выбор. Чем меньше меня замечают, тем меньше синяков мне придётся скрывать. А когда я стану старше, когда перестану быть ребенком и начну выглядеть как потенциальный наследник? Вот тогда и начнётся настоящее веселье, — его губы скривились, но в этом не было никакого юмора. — Наследник Нотта должен быть сильным. А сила, по его мнению, означала послушание. Это означало принимать любое наказание, которое он считал необходимым, и никогда не жаловаться. Никогда не плакать. Никогда не показывать слабость. У Гермионы болело под рёбрами. Ей хотелось протянуть руку, сказать что-то, что угодно, но Тео не закончил. — В тот день, когда он погиб в битве, — Тео выдохнул, качая головой, — я ничего не чувствовал. Никакого горя. Никакого облегчения. Просто… пустота, — он повернулся к ребятам, выражение его лица было непроницаемым. — Это мое худшее воспоминание. Не война, не последствия. Просто осознание того, что единственный человек, который когда-либо формировал мою жизнь — контролировал каждый её аспект — ушёл, а я всё ещё понятия не имел, кем мне следует быть. Не задумываясь, Гермиона придвинулась ближе, затем обхватила его руками, притянув в к себе в объятия. Тео напрягся всего на секунду, прежде чем выдохнуть, его тело расслабилось. Он ничего не сказал, но и не отстранился. Гермиона почувствовала напряжение в его плечах, годы боли, глубоко погребённые под его тщательно выстроенным безразличием, и она прижала его немного крепче. Это — эта близость, это тихое понимание — было тем, что отличало их дружбу от всех остальных. Джинни, чьи глаза всё ещё были тёмными от эмоций после признания Невилла, прочистила горло. — Ладно, — пробормотала она. — Тогда моя очередь. Она сделала глубокий вдох и откинулась на локти, устремив взгляд вдаль. — Тайная комната, — просто сказала она. Гермиона напряглась, но не отпустила Тео. Голос Джинни оставался ровным, но в нём слышалось что-то холодное. — Я не думаю, что кто-то из вас действительно понимает, каково это было. Быть одинадцатилетней девочкой, одной, запертой в собственной голове, пока Том Реддл шептал мне на ухо. Я не могла с ним бороться. Я даже не понимала, что происходит, пока не стало слишком поздно. Ребята молчали. Они, конечно, знали — они все были в Хогвартсе, когда её спасли. Но Джинни никогда раньше не говорила об этом так открыто. — Я теряла счёт времени, — продолжила она. — Иногда не помнила целые дни. Я просыпалась, и на моих руках была кровь, и я не знала почему. Я думала, что схожу с ума. А когда всё раскрылось — когда все наконец узнали — мне стало так чертовски стыдно. Как будто я должна была узнать раньше остальных. Как будто это была моя вина, — она стиснула челюсти и сделала большой глоток огневиски. — Иногда мне всё ещё снятся сны об этом. О том дневнике. О том, как он говорил со мной, заставлял меня чувствовать себя особенной. Будто я что-то значу. Блейз медленно выдохнул, и Пэнси пошевелилась рядом с ним, потянувшись, чтобы сжать руку Джинни. — Тебе было одиннадцать, — тихо сказала Пэнси. — Это никогда не было твоей виной. Джинни одарила её благодарной улыбкой, прежде чем посмотреть на Пэнси. — А как насчёт тебя? Панси колебалась, помешивая напиток в стакане. — Полагаю, это очевидно, — наконец сказала она. — Седьмой курс. В тот момент, когда я встала в Большом зале и сказала, что мы должны выдать Гарри. Повисла тяжёлая пауза. Никто не отвёл взгляд. Никто не произнёс ни слова. Пэнси резко выдохнула. — Я точно знала, что делаю, — призналась она. — Я была напугана. Я была в отчаянии. И я подумала — может быть, если я сделаю то, что они хотят, может быть, если я сыграю ту роль, которую мне положено играть, этого будет достаточно. Что я буду в безопасности. Что моя семья будет в безопасности, — девушка сухо рассмеялась. — В конце концов, это не имело значения. Война всё равно продолжалась. Люди всё равно погибали. И всё, что я делала, это доказывала всем, что я не тот человек, которым меня видели остальные. Она допила остаток напитка и отставила стакан в сторону. — Так что да. Это мое худшее воспоминание. Гермиона наконец отстранилась от Тео, сглотнув ком в горле. — Моя очередь, — пробормотала ведьма. Она взглянула на свою полупустую кружку шампанского, размышляя. Затем она отставила её в сторону и встретилась с взглядами с каждым из друзей, прежде чем начать. — Малфой-мэнор, — сказала она, её голос был тише, чем прежде. — Ночь, когда Беллатриса вырезала «Грязнокровка» на моей коже. Воздух вокруг них, казалось, замер. Никто не говорил. Никто не двигался. Даже Тео, у которого обычно на каждый случай имелась саркастическая шутка, молчал. Гермиона медленно выдохнула, вцепившись пальцами в ткань рукава, словно всё ещё чувствовала призрачное жало клинка Беллатрисы. — Дело было не только в боли, — продолжила Гермиона, её тон был ровным, несмотря на прорывающиеся на поверхность воспоминания. — Дело было в том, что они наслаждались этим. Что Беллатриса смеялась, пока делала это, что Малфой наблюдал из угла комнаты, ничего не делая. Что Рон и Гарри кричали моё имя, но я ничего не могла сделать, не могла пошевелиться, — она с трудом сглотнула. — Дело было не только в слове, которое она вырезала. Дело было в том, что в тот момент она заставила меня поверить в это. Что я грязная, недочеловек. Что я всегда буду такой, что бы я ни делала. Джинни потянулась, крепко сжав руку Гермионы. Напротив неё Невилл выглядел так, будто хотел что-то сломать, в то время как лицо Тео потемнело от ярости, а пальцы сжались в кулаки. Голос Пэнси оказался неожиданно мягким. — Ты всё ещё веришь в это? Гермиона помедлила, затем судорожно выдохнула. — Нет, — призналась она. — Больше нет. Но я верила долгое время после этого. Пэнси на мгновение замолчала, а потом наклонила голову, её выражение лица стало задумчивым. — А что, по-твоему, сказали бы Уизел и Золотой Мальчик? — спросила она, помешивая остатки своего напитка. — Если бы они были здесь. Джинни вздохнула, потирая лицо рукой. — Рон? Это легко, — пробормотала она. — Смерть Фреда. Джордж молча смотрел в свой напиток, но не возражал. Даже годы спустя это была рана, которая всё ещё не зажила. — Я не думаю, что Рон действительно простил себя за то, что выжил, когда Фред не выжил, — продолжила Джинни. — Он не говорит об этом, но это видно по тому, как он ведёт себя с Джорджем. Как будто он всегда пытается заполнить пустоту, которую, как он знает, он никогда не сможет заполнить, — рыжая нерешительно взглянула на Джорджа. — Извини. Джордж наконец поднял глаза и слегка натянуто улыбнулся ей. — Не надо. Ты права. Он думает, что я не вижу, но я замечаю это. Пэнси задумчиво кивнула, прежде чем повернуться к Гермионе. — А Поттер? Гермиона медленно выдохнула. — У него много таких воспоминаний, — призналась она. — Седрик. Сириус. Ночь, когда ему пришлось вырыть могилу для Добби собственными руками. Битва, когда люди умирали за него. Но если бы мне пришлось выбрать худшее, то то, что изменило его больше всего… — она сглотнула. — Ночь на кладбище. Когда Волдеморт вернулся. Никто не говорил. Им и не нужно было. Все знали, что значил для Поттера этот момент. Это была ночь, когда Гарри перестал быть мальчиком и был вынужден стать мужчиной. Тео вздохнул, проведя рукой по волосам. — Мерлин, у нас абсолютно точно не всё в порядке с головой. — Ты только сейчас это понял? — сухо рассмеялся Блейз. Джинни выдохнула, стряхивая с себя тяжесть разговора, прежде чем ухмылка изогнулась на её губах. — Ну и ладно, — сказала она, оглядывая друзей. — Как мы думаем, что Малфой мог бы сказать? — Пэнси тут же напряглась, но Джинни этого не заметила. Она ухмыльнулась. — Может быть, когда его превратили в хорька? Это был хороший урок для него. Или, может быть, когда дорогой старый папочка понял, что его вундеркинд стал вторым в классе после маглорожденной девочки. Гермиона закатила глаза, но Блейз нахмурился, уставившись на свой огневиски, прежде чем сделать размеренный глоток. — Вы все не понимаете, — сказал он, его голос был тише обычного, — но Малфою пришлось тяжелее, чем вы думаете. Это заставило их задуматься. Даже Джинни немного посерьёзнела, приподняв бровь. — Сложнее? Он был избалованным маленьким принцем, — возразила она. — У него было всё. — Пока он не сделал это, — сказал Блейз, его тон был достаточно резким, чтобы заставить даже Тео взглянуть на него. — Пока Тёмный Лорд не переехал в его дом. Пока его не заставили пытать людей или смотреть, как их пытают. Пока ему не исполнилось шестнадцать, и он не понял, что выхода нет. Тео, который всегда уводил разговор от тишины, издал сухой, невесёлый смешок. — То есть, что бы вы ни говорили о Малфое, я сомневаюсь, что три года в Азкабане были грёбаным праздником. Глаза Пэнси метнулись в сторону Тео, и в её взгляде промелькнуло что-то расчётливое. — Кстати, — небрежно сказала она. — Разве он не должен скоро выйти? Все головы повернулись к Тео, который вдруг стал слишком сосредоточен на траве перед собой. Реакция не осталась незамеченной. — Тео, — Гермиона прищурилась. — Что? — Ты знаешь что-то, — Джинни выпрямилась. Тео усмехнулся. — Почему вы все всегда думаете, что я что-то скрываю? — Потому что ты всегда такой, — Блейз ухмыльнулся. Обвинения посыпались сразу же, все перебивали друг друга. — Ты выглядишь чертовски подозрительно… — Тео, не будь таким засранцем… — Выкладывай, Нотт… — Чёрт возьми, вы все заткнётесь хоть на пять секунд? — Тео застонал, сжав переносицу. Это только усилило их подозрения. — Что ты знаешь, Тео? — надавила Гермиона, её взгляд пронзал душу. — Что ты нам не рассказываешь? Тео фыркнул, взглянув на Блейза, который лишь приподнял бровь и сделал ещё один глоток своего напитка, явно наслаждаясь представлением. Вздохнув, Тео откинулся на локти, выглядя совершенно невозмутимым — за исключением лёгкого подергивания челюсти. — Хорошо, — сказал он, растягивая слово. — Но если я вам скажу, вы все должны пообещать не драматизировать. — Теперь я определённо хочу знать, — Джинни фыркнула. — Да, именно этого я и боялся, — ухмыльнулся Тео. Он выдохнул, сделал ещё один глоток напитка, прежде чем наконец выдать сенсационную новость: — Драко выходит из Азкабана на следующей неделе. — И? — подсказала Пэнси, слегка прищурив глаза, уже подозревая, что это ещё не всё. Тео вздохнул, проведя рукой по волосам. — И… я предложил ему комнату здесь, в поместье. Наступила оглушающая тишина. И тут Гермиона взорвалась. — Ты… что? — она села так быстро, что её кружка чуть не опрокинулась. — Скажи мне, что ты шутишь, Тео. Скажи мне, что ты ни в коем случае не приведёшь сюда Драко Малфоя. Тео поморщился, но не отступил. — Послушай, Ми… — Нет, ты послушай, Тео! — Гермиона теперь кипела, сверкая глазами и дико жестикулируя. — Это наш дом. Мы построили его вместе. И ты хочешь пригласить его — того самого Малфоя, который стоял там и ничего не делал, пока Беллатриса пытала меня? Который глумился надо мной годами, словно я была грязью под его ногами? Того Малфоя? Тео сделал ещё один медленный глоток своего напитка. — Да. Именно его. — Ты что, с ума сошёл? Блейз, всегда наблюдающий, просто откинулся назад, наблюдая за разворачивающимся хаосом с легким весельем. — Я бы дал ей около тридцати секунд, прежде чем она проклянёт тебя, Тео. — Не помогай ей, Забини, — пробормотал Тео, прежде чем повернуться к Гермионе, его голос был спокойным, но твёрдым. — Я знаю, что ты его ненавидишь. Я понимаю. Но Драко некуда идти. Он не может вернуться в тот особняк, там слишком много плохих воспоминаний, и он слишком большой, плюс половина волшебного мира всё ещё хочет насадить его голову на пику, и я бы предпочёл, чтобы он был здесь, где я могу быть уверен, что он не пустит свою жизнь под откос. — О, и это теперь наша проблема? — огрызнулась Гермиона. — Почему я должна жить с ним? Тео спокойно встретил её взгляд. — Потому что, нравится тебе это или нет, он мой друг. Прошла тихая пауза, полная напряжения, прежде чем Луна, молча наблюдавшая за всем этим разговором, наклонила голову и пробормотала: — Ну, по крайней мере, на него приятно смотреть. Гермиона застонала так громко, что это казалось почти воплем, откинув голову назад на траву. — О, фантастика, Луна. Давай просто сосредоточимся на его скулах, пока он вторгается в моё убежище. Пэнси ухмыльнулась, отпивая ещё напитка. — Если честно, они весьма впечатляют. Джинни фыркнула, но Тео только пожал плечами, не обращая на это внимания. — Ты даже не заметишь его здесь, Ми. Просто ещё один декоративный элемент в поместье. Гермиона нахмурилась, крепко скрестив руки на груди. — Моё мирное, свободное от стресса существование вот-вот будет разрушено. — О, на это будет забавно посмотреть, — Блейз откинулся на локти, ухмыляясь. Гермиона с силой бросила в него подушку, и последовавший за этим смех ознаменовал неохотное завершение ночных признаний.