...

      Мужчины и женщины в телевизоре не предвещают снег, но от этого даже лучше. Это просто-напросто значит, что когда завтра утром двери распахнутся, являя все эти свежевымытые лица и плотно застёгнутые рюкзачки, радость будет сравнима только лишь с удивлением, а Джек всегда любил удивлять.       Он развешивает сосульки, словно рождественские ёлочные игрушки, расшевеливает облака, так что снег идёт порывами, оставляя за собой сугробы как раз для катания на санках. Он выводит фигуры на морозных окнах, замораживает остатки спаржи в саду маленького Джимми, чтобы спасти его от обеда, который тот ненавидит. Он проверяет лёд, сковавший пруд, и не один, а два раза — и вновь замораживает его для верности, хотя и не знает, отчего это так его беспокоит.       Когда он заканчивает, снег чист и искрится. Луна зашла, а мерцающие над ним потоки снов Песочного человека начинают рассеиваться, и дети просыпаются. На востоке небо окрашено в розовый цвет, и утренние птицы заливаются в холодном рассвете нового дня. Джек сидит на крыше, свесив ноги; он раскачивает ими взад и вперёд, вперёд и назад, весь в нервном ожидании. Предвкушение на его губах на вкус как леденец. Он ему нужен, его первый в этом году снежный день. Уже так долго не было зимы.       Он заглядывает в окна, пока дети завтракают, накладывая себе хлопья, вафли и тосты, и когда одна маленькая девочка выскакивает из-за стола и вместо всего этого хватает свою куртку, с восторженным криком босиком выбегая на снег, он чувствует, как его сердце сжимается от чего-то похожего на любовь. Девочку, разумеется, затаскивают обратно внутрь, вручая носки и сапоги, но не успевает мать тепло её закутать, как она вновь с радостным воскликом выходит на улицу, с печеньем в руке и остатками джема на губах.       Джек бежит с ней, потом летит с ней, и по всему кварталу, по всему городу передают новость: школы закрыты. Сегодня снежный день.        Он никогда не чувствовал себя более живым, чем в тот момент, когда начинают открываться двери. Он никогда не чувствовал себя более любимым, чем когда дети с порозовевшими от мороза щеками устремляются на холод, семеня пухлыми ножками. Когда он играет с ними, запыхавшимися и смеющимися, он единен с толпой, и не так заметно, что его не зовут по имени. Он в силах не обращать внимания на то, как их глаза скользят мимо него.       Он помогает стать снегу более липким для группы мальчиков, лепящих снеговика, укрепляет стены снежной крепости, чтобы сделать её более внушительной. То здесь, то там он оставляет, словно Пасхальные яйца, снежки, чтобы дети могли находить их и бросаться в своих визжащих соперников. На пруду ветер словно волчки кружит катающихся на коньках, и когда одна маленькая девочка слишком близко оказывается у дерева, пушистого сугроба достаточно, чтобы уберечь её от вреда.       Автобусы не ходят. Не ходят и автомобили. На улице нет движения, и потому та становится наилучшим местом для катания на санках: круглые металлические, длинные красные санки и даже простые деревяшки толкаются, чтобы занять место. Джек направляет их, и всё это время солнце над ними ползёт по небу, поднимаясь к вершине, а затем, наконец, вновь опускаясь к горизонту.       Темнеет, и одного за другим детей зовут домой. Один за другим они уходят ужинать, стаскивают с себя шарфы и спешат погреться у камина. Их становится всё меньше и меньше. Вскоре остаётся один единственный, и когда и его вслед за всеми зовут с мороза, Джек босиком стоит на снегу и смотрит, как последняя дверь закрывается за его последним товарищем по играм.       Он не хочет более медлить; от промедления только хуже. Но всё же он оказывается у окна, наблюдая, как внутри играет тёплый свет. Они не видят его, эти счастливые семьи. Они не знают, каково это — как каждое небрежное объятие, каждая взъерошенная макушка, каждая пожатая рука впивается ему в горло, словно осколок льда.       Он хочет спросить, почему, но никогда не получает ответа. Он хочет спросить, почему, но знает, что никто не услышит.       Над ним первый из снов Песочного человека начинает светиться утешительным золотом, и потому Джек находит открытое окно, как делает в большинство ночей. Он проскальзывает внутрь под успокаивающий шёпот материнского голоса: «Не ложись на бочок».       Она гладит сына по волосам, и Джек отводит взгляд, чувствуя себя незваным гостем. Он обхватывает себя обеими руками, как будто замёрз.       Только когда мать мальчика уходит, и дыхание ребёнка выравнивается, Джек устраивается в уголке, прижимая колени к груди. Он уже думает о новом дне, дабы не пришлось думать о сегодняшнем вечере.