Волнение.

— Твою мать, ты горишь, — бурчит Бакуго, прикасаясь обветренными губами к твоему лбу. Он хмурится, замечая жар, исходящий от твоей кожи. Кожа Кацуки дрожит мелкой дрожью — это беспокойство, которое он никогда не признает вслух. Так резко стягивает с себя толстовку, пахнущую дымом и взрывчаткой, что где-то слышно, как трещит ткань. Пальцы Бакуго двигаются отрывисто, нетерпеливо. Всего мгновение — и ты уже укутана в его одежду, теплую и тяжелую, сохранившую запах его тела — острый, с нотками нитроглицерина и чего-то неуловимо мужского, напоминающего грозовой воздух перед штормом. В руки тебе впихнута бутылка с водой, прохладная и запотевшая от разницы температур. Он видит твои губы — пересохшие, с трещинками, покрасневшие от жара. На лице Кацуки промелькнула тень — смесь злости и тревоги. Как долго ты боролась с жаром в одиночку? — Пей, — его голос хриплый и не терпит возражений. В глазах горит огонь, и жар его полыхает тревогой. Зрачки расширены, рубиновые радужки кажутся темнее обычного. Ты сонно льнёшь к нему, но он твёрдо отстраняет тебя. Его руки, жесткие от постоянных тренировок, создают непреодолимую преграду между вами. Твои румяные щеки манят для поцелуев, но Бакуго крепится. Его челюсть напряжена, желваки играют под кожей, словно вулкан готов вот-вот извергнуться. — Пей, я сказал. Не тупи. Сначала вода. Ты послушно делаешь пару глотков. Прохлада воды на воспалённом горле отдаёт чуть ли не ожогом. Морщишься, возвращая бутылку. Твой парень строг — только после этого он позволяет устроиться у него на груди. Его жёсткие пальцы неожиданно бережно перебирают твои волосы, осторожно распутывая спутанные пряди. Сильное сердце Бакуго бьется под твоей щекой — ровно, глубоко, успокаивающе. Его дыхание с лёгким запахом карамели щекочет кожу у виска, создавая странный контраст с жаром, исходящим от твоего тела. — Спи, тупая. — Кацуки ворчит, но тон его уже без желчи. Голос его полон заботы, он тише, и напряжение в его голосе выдаёт беспокойство. — Я здесь. Никуда не денусь. Несколько минут он просто лежит, слушая твое сбивчивое и хриплое дыхание. Его собственное дыхание становится глубже, словно он пытается совпасть с твоим ритмом. Мышцы его спины напряжены под тонкой тканью футболки — он готов вскочить в любой момент, если тебе станет хуже. Потом, раздражённо вздохнув, тянется к тумбочке, роясь в лекарственных коробках. Крышки щелкают, пузырьки звенят, падая и ударяясь друг о друга. Он не выдерживает, ему надо, чтобы ты выздоровела здесь и сейчас. Его нетерпение сквозит в каждом движении, в каждом раздраженном выдохе. — Гребаный парацетамол, куда ты его дела? — бормочет гулко себе под нос, но через мгновение ты дёргаешь его за рукав.  — Потом… Кацуки… я уже пила… Он тихо цокает языком, звук отдается в тишине спальни, но ложится обратно, крепко обнимая тебя за талию. Его рука — тяжелая, сильная, надежная — обвивается вокруг твоего тела, словно якорь, удерживающий тебя в безопасности. — Завтра найду. Пока просто спи. Он сжимает тебя чуть крепче, будто пытаясь забрать весь твой жар себе. Его кожа прохладнее твоей, и ты инстинктивно прижимаешься ближе, ища облегчения. Его дыхание становится глубже, размереннее, ритмичнее — он засыпает, но даже во сне не отпускает тебя, не ослабляет защитной хватки. Твой горячий парень и ты, полная жара в эту ночь — два источника тепла в темноте комнаты, сливающиеся в одно целое.​​​​​​​​​​​​​​​​