Часть 1

      В саду было тепло. Весеннее солнце приятно грело разомлевших под его лучами детей-послушников. Было воскресенье, и детям не нужно было беспокоиться об уроках, всецело посвящая себя послушанию – распределённым настоятелем Касьяном обязанностям. Те, кому было назначено работать в саду, пололи клумбы и подстригали кусты, остальные расселись по скамейкам, бортикам фонтана и большим камням. Мало кто честно выполнял свои обязанности: в основном дети болтали друг с другом или задирали работающих.       – Тая! А фенечки плести умеешь? – мальчик с растрёпанной тёмной косичкой помахал ей рукой.       Тая цокнула языком.       – Дурак.       – Приятно познакомиться, Миша, – он протянул руку.       Тая раздражённо опустила на колени руки с обмотанными толстыми нитками пальцами.       – Пожалуйста, не мешай. Займись своим послушанием.       Миша театрально закатил глаза.       – Скучно! Цветочки, лепесточки, это не для меня. Это по части Агния, – он махнул рукой в сторону мальчика постарше с аккуратной светлой косой, заботливо подрезающего куст. – Я дозорным быть хочу. Колдунов ловить, – он расплылся в хищной улыбке.       Тая перекинула одну нитку через другую.       – Если будешь хорошо себя вести, станешь дозорным. Только для этого нужна дисциплина.       Миша отмахнулся:       – Да ну тебя. Зануда послушная. Небось, ещё и молитву читаешь, пока плетёшь, всё как положено?       Тая снова перекинула нить.       – Это гайтанчик.       – И что?       – И то. Догадайся сам.       Тая опустила взгляд, возвращаясь к работе.       Миша хмыкнул и отошёл к фонтану. На бортике сидел второй мальчик, с пепельными волосами, собранными в хвост, и читал.       – Дамир, ты тоже, что ли, послушанием занимаешься?       Дамир отложил книгу.       – Вроде того. Молитву учу, меня ж на ночную берут.       Миша скрестил руки на груди.       – Тебя на ночную службу, Тайка, вон, шнурки для медальончиков плетёт, меня заставили эти самые медальончики вырезать... А эта что там делает? – Миша кивком указал на девочку у клумбы.       Дамир пожал плечами. Илария была в приюте уже год, но влиться в коллектив так и не смогла. Она была высокой для своих семи, тощей, с золотыми, как у Агния, короткими волосами. Она вся выглядела как-то болезненно, жизнь горела только в больших зелёных глазах. Она, как и все послушницы, ходила в чёрной рясе и покрывала голову чёрным платком, что добавляло мрачности её образу. Сейчас она сидела на корточках у клумбы в вазе и, опершись на бетонный край, увлечённо наблюдала за бабочками.       – Цветы нюхает? – предположил Дамир.       – Ага, или к бабочкам прицеливается.       Он спрыгнул с фонтана и, расслабленно насвистывая, подошёл к Иларии.       – Красивые бабочки.       Илария вздрогнула.       – И цветочки тоже, – продолжал он.       Девочка неуверенно кивнула.       – Как думаешь, они красиво будут смотреться на могиле твоей матери?       – Харо-ош, – подошедший Миша хлопнул его по плечу.       Илария сжала кулаки.       – Готовишься цветы вырвать? – Миша усмехнулся. – Эти не подойдут, слишком красивые.       – Ты что, она же специально хочет свою вину загладить.       – Точно! – Миша ударил себя по лбу. – Как же я мог забыть! Это ведь ты её убила.       Илария задрожала.       Мальчишки расхохотались. Остальные постепенно отложили свои послушания и стали подтягиваться к ним.       – Мир, надо бы настоятелю Касьяну рассказать, – продолжил Миша.       – Он по-любому не знал, кого под своё крыло берёт, – вторил другу Дамир.       – Малолетнюю убийцу!       Бетон под её пальцами начал трескаться. Илария вскочила и попыталась убежать, но Дамир перехватил её за плечи.       – И куда это мы собрались?       – На могилу к мамочке!       Голоса и хохот эхом донеслись до Таи сквозь молитву. Она подняла глаза и в ужасе вскочила.       – Хоть бы кто!       Её надрывный крик перекрыл общий гомон. Зрители обернулись.       – Чё? – Миша с вызовом сделал шаг вперёд. – Сама поняла, что сказала?       – Да хоть бы кто помог! Стоите, как истуканы, и просто смотрите!       – Тебе-то что? – Дамир тряхнул Иларию так, что она вцепилась в край вазы. – Плела свои гайтанчики, вот и продолжай.       – А мы будем вершить суд над богохульницей. Как настоящие дозорные.       Кто-то из детей швырнул камень, попав Иларии по сапогам.       – С тобой будет так же! – Миша поднял второй камень и прицелился. – По-хорошему уйди. Любое сопротивление дозору будет расцениваться, – это слово он произнёс по слогам, – как соучастие в богомерзком деле.       Тая понимала, что не сможет одна противостоять толпе. Шагнув к кустам, она бросилась по тропинке к старшим послушникам.       Миша подбросил камень.       – Сознаёшься ли ты, колдунья Илария, в тяжком грехе?       – Отстаньте от меня!       Зеваки переглянулись:       – Она говорить умеет?       Илария дёрнулась.       – Пусти, больно!       – Ага. Чтоб ты ещё кого-нибудь убила?       Пальцы девочки сжались.       – Не трогай меня!       Она схватила цветы с клумбы и потянула. Стебли хрустнули. Дамир отшатнулся, испуганно уставившись на них.       – Какого...       Илария шагнула к нему и занесла руку. К ногам упали несколько иссохших бордовых лепестков, покрытых чем-то белым.       – Ты что, богохульница, решила мне весь сад угробить?!       Дети бросились врассыпную, оставив виновников стоять у разорённой клумбы. К ним решительно направлялся седовласый монах Трифон. Миша с Дамиром тут же отбежали, чтобы не мешать разборкам.       – Что молчишь?       Садовник схватил Иларию за запястье, но тут же отбросил. Его лицо побогровело.       – Колдовать в святом месте?!       Дрожа, Илария спрятала руки в карманы и в отчаянии замотала головой. Вокруг валялись вырванные с корнем цветы, покрытые странным белым налётом, а у скамейки тихо хихикали мальчишки.       – Ну? – он выжидающе буравил её взглядом.       – Я не...       – Что «я не»? – он схватил лежащий под ногами цветок и поднёс к её лицу. – Ты зачем цветы рвёшь, а?       Она поморщилась. От Трифона неприятно пахло землёй, удобрениями и чем-то кислым.       Дамир ткнул Мишу в бок и кивнул на Трифона.       – Высечет?       Миша подавил очередной смешок.       – Демонов изгонит. Пока-айся, отроковица Илария, в том, что цветочки убила.       – Сто поклонов перед иконой!       – И три дня есть только хлеб и пить освящённую воду!       Трифон резко обернулся к ним.       – Дамир! Михаил! Подслушиваете?!       Мальчики тут же сделали скорбные лица и смиренно подошли.       – Мы видели, как она цветы вырвала, – сообщил Миша.       Илария открыла было рот, но Дамир тут же показал ей кулак.       – Пра-авда? – лицо Трифона разгладилось.       – Правда, отец Трифон, – подтвердил Дамир. – Она психанула и начала их рвать.       – А они в её руках тут же засохли, – пылко подхватил Миша. – И пеплом покрылись, как ветки на пепелище.       Трифон покрутил в пальцах сухой, словно солома, стебель, и тот с хрустом переломился, подняв в воздух облако пыли.       – К Иерониму. Живо!       – Все? – Миша сделал грустное лицо.       – Нет. Вы пойдёте со всеми. С богохульницами, – он дёрнул Иларию, – нужно отдельно говорить.       Послушники провожали их любопытными взглядами.       – Работать! – рявкнул Трифон, стоя у поворота на основную дорогу сада, и потащил Иларию к выходу.       Она еле поспевала за ним, спотыкаясь сначала о камни, затем о ступени крыльца и порожки в коридорах. Рука под цепким хватом уже начала неметь. Она хотела попросить монаха идти медленнее, но из груди вырвался только слабый писк.       Трифон ввёл её в правый коридор, в котором жили работники приюта, и постучал в резную деревянную дверь.       – Господи наш Саол, помилуй нас, – пропел он молитву.       Из-за двери незамедлительно последовал ответ: «Аминь», и на пороге возник монах средних лет. Русые волосы разметались по плечам, выбившись из небрежного пучка. Кажется, он занимался своим, монашеским, послушанием.       – Брат Трифон? – он бросил взгляд на часы в келье. – У вас что-то срочное?       Трифон насупился.       – Она, – он тряхнул Иларию за плечо, – губит мои цветы какой-то колдунской силой! – он протянул сломанный цветок. – Полюбуйся.       – Не колдунская она! – крикнула Илария и рванулась, но Трифон только сильнее сжал её.       – А ну не сметь! Веди себя прилично!       – Тише, брат, – Иероним поднял руку. – Оставь нас, пожалуйста. Я поговорю с Иларией.       – Если отпущу – убежит.       Иероним наклонился к девочке и тепло улыбнулся.       – Пойдём ко мне? Не бойся, я не стану тебя наказывать.       – А следовало бы, – буркнул Трифон, но девочку выпустил.       Илария крепко обняла себя за плечи и потупилась. Она не стала бы убегать от Иеронима: он, при всей серьёзности своего основного послушания духовника, был не таким страшным, как Трифон.       – Спасибо, брат, дальше я сам.       Садовник ушёл, что-то недовольно бормоча под нос.       Иероним протянул руку:       – Пойдём. Успокоишься, расскажешь мне, что случилось.       Илария подняла затуманенный взгляд.       – Богохульникам нельзя быть в келье монаха.       – Если монах приглашает, можно.       Комната, именуемая монашеской кельей, была неуютной, почти пустой. Илария не любила находиться здесь. Каждое воскресенье в пять вечера дети должны были приходить к духовному отцу на исповедь, во время которой обязательно нужно было раскаяться во всех совершённых за неделю грехах. Отец Иероним садился в старое скрипучее кресло с деревянными подлокотниками, послушник вставал на колени лицом к настенной иконе, боком к монаху, и начинал рассказывать всё по порядку. А в это время на него с иконы строго смотрел мужчина в золотых одеждах, с длинными густыми каштановыми волосами – Саол. После таких обрядов всегда болели колени, потому что исповедоваться приходилось долго.       Иероним положил цветок на стол и сделал приглашающий жест:       – Вставай.       Илария со вздохом опустилась на колени. Иероним подошёл и возложил руки на голову.       – Боже наш! – раздался сильный голос. – Избавитель от мук посмертных. Ты через ангелов твоих принёс нам весть благую, что не оставишь ты нас и после смерти тела нашего. Принял ты покаянную молитву каждого, кто обратился за прощением к тебе. И ныне приими по человеколюбию твоему дитя своё Иларию, кающуюся в содеянных ей прегрешениях и просящую прощения своих неправд и беззаконий...       Илария поморщилась. «Если бы я только сама понимала, что делаю...»       – ...ибо ты, Господи, сказал нам: «Не хочу смерти грешника, но хочу, чтобы он обратился ко мне с покаянием, и помилован будет тогда». Ты и нам заповедал прощать ближнему своему его грехи против нас...       «А он простит Мишу с Миром? Если бы не они...»       – ...и как твое божественное величие ни с чем несравнимо, так и милость твоя безмерна. Слава тебе во веки веков. Аминь.       Иероним сел в кресло, которое тут же противно скрипнуло.       – Помни, Илария: ты рассказываешь не мне. Ты рассказываешь всемилостевийшему Саолу.       Илария вздохнула и сцепила пальцы, не смея поднять взгляд на строгое изображение бога.       – Расскажи, как всё было, – мягко поддтолкнул Иероним.       Илария всхлипнула.       – Миша с Миром...       – Погоди. Сейчас ты рассказываешь о себе, не о них.       – Но это всё случилось из-за них!       – Они сами расскажут об этом на исповеди. Ты же говори за себя.       Илария сильнее сжала пальцы. «Говорить правду бесполезно, он не хочет слушать. Надо говорить то, что нужно».       – Каюсь, отец Иероним, в том, что силой своей бесовской колдунской убила цветы отца Трифона, – проговорила она монотонно.       Иероним покачал головой.       – Тебе правда жаль?       – Да.       По телу пробежала дрожь. Ей не было жаль, она не понимала, что делает. В глубине души она надеялась, что отец Иероним встанет на её сторону, потому что её вины в случившемся не было.       – Ты говоришь неискренне, – сказал монах мягко. – Илария, я никому не скажу. Это тайна исповеди.       Илария опустила голову, обняв себя за плечи.       – Вы всё равно мне не поможете. Мне никто не поможет.       – Саол поможет.       – Он молчит! Я спрашивала у него, почему я такое делаю, а он не отвечает.       – Он отвечает. Просто ты не слышишь его. Понимаешь, то, что ты сделала – плохо. Это грех. Отец Трифон очень расстроился. Что ты сделала с цветами? Просто вырвала?       Илария тряхнула головой. Из-под чёрного платка выбилась прядь светлых волос, играя на солнечном свету всеми цветами радуги.       – Нет. Хуже. Я, кажется, убила их. Они же засохли. Иероним сел рядом.       – Продолжай.       – Продолжат Миша с Дамиром. Из-за них я цветы вырвала. Хотела их отхлестать по мордам, чтоб не обзывались, а цветы высохли и в руках ломаться начали, а ещё пеплом покрылись.       Иероним нахмурился. Понимая, что мальчики вряд ли расскажут ему правду, он решил продолжить расспрос.       – Что они сказали?       – Что я маму убила и поэтому здесь.       Иероним передёрнул плечами.       – Твоей вины в случившемся нет. Твоя мать просто... – он задумался, подбирая слова, – не справилась с ответственностью. Так бывает. Поэтому она отдала тебя в приют. Саол позаботится о тебе. Он любит тебя.       Солнечный луч перебежал с волос на голову, приятно грея макушку. Илария закрыла глаза, на мгновение представив ладонь мамы. По щеке покатилась слеза.       – Я почти её не помню. Но она была хорошей. Только обнимала мало, а мне хотелось ещё. Я хотела, чтобы она со мной играла, чтобы любила, как другие мамы.       – Она любила тебя, иначе и быть не могло, – Иероним осторожно приобнял её за плечи.       – Я не могла её убить! Это не я! – Илария уткнулась ему в грудь.       – Это не ты, Лара. Тот, кто любит, не может причинить вред.       – Но почему тогда цветы погибли? И голубь осенью, помните? Все сказали, что я сильно его сжала, а я до него только дотронулась!       Иероним успокаивающе провёл ладонью по её спине.       – У тебя тут пёрышко, – он показал маленькое пушистое перо, похожее на пух.       Илария хихикнула сквозь слёзы.       – Я иногда собираю их с себя. Мне кажется, это голуби мне мстят.       Иероним усмехнулся.       – Ты – дитя, Илария. Дети не могут совершить такой тяжкий грех, как убийство, по собственной воле. Но цветы рвать нельзя, они же ни в чём не виноваты.       – Я их уже сухими вырвала. Стебли сжала, а они засохли. Вот я и вырвала, чтобы отхлестать, а они совсем сухими стали.       Иероним задумчиво поскрёб пальцем бороду, глядя на одинокий цветок на столе.       – Дай мне руку.       – Нет! – Илария прижала её к себе. – Вам будет больно. Всем от моих рук больно и плохо.       – Мне – не будет. Обещаю.       Он коснулся медальона Солнца, спрятанного под рясой. «Господи наш Саол, огради меня светлыми ангелами твоими, помоги мне, недостойному служителю твоему Иерониму, избавь меня от всякой клеветы вражьей, от всякаго зла, колдовства и от лукавых человек, да не возмогут они причинити мне никоего зла. Господи, светом твоего сияния сохрани меня и силою благодати твоей отврати всякое зло нечестивое, действуемое по наущению богини Тёмной. Если же зло какое замыслено или соделано, возврати его снова в преисподнюю, ибо велик ты, Господи, и благ к нам грешным. Аминь», – мысленно прочитал он молитву от колдовской силы и осторожно взял руку Иларии в свои. Девочка зажмурилась.       Пальцы были ледяными. Они подрагивали, но ничего не происходило.       – Ты замёрзла? Руки холодные.       Илария чуть заметно расслабилась. От рук Иеронима разливалось приятное тепло.       – Я же говорю, сила колдунская во мне, – она грустно вздохнула. – Одержимая я, отец Иероним, демоны Ассен меня мучают, поэтому руки и холодные. У хороших людей они тёплые.       Иероним сжал её пальцы, пытаясь отогреть. «Если сила и есть, она либо слишком слаба, чтобы противостоять моей молитве, либо слишком хитра, чтобы прятаться», – Иерониму по статусу было неположено совершать обряды очищения, поэтому он не мог определить одержимость. «Если брат Трифон расскажет Касьяну, Илария может не пережить обряд. Господи, помоги! Не дай Ассен сгубить невинное дитя!»       Пальцы девочки в его руках стали теплее. Дрожь унялась.       – Солнце на тебе?       Илария мотнула головой.       – Почему? – искренне удивился Иероним.       Солнце, деревянный медальон с множеством витиеватых букв, похожих на узоры, носил каждый верующий. Это было напоминание, что он – дитя Солнца, и Саол не позволит Тьме забрать того, кто принял его Свет в таинстве посвящения. Это был знак для демонов Ассен, что он под защитой Саола и ангела-хранителя, дарованного при посвящении. Снять медальон, значило добровольно отказаться от защиты.       – Он под подушкой. Гайтан порвался, и я подумала, что это знак и мне нельзя его носить.       – Ты никогда не должна отрекаться от защиты Саола. Он тебя любит. Он всех любит.       Илария вытерла глаза рукавом.       – И колдунов?       Иероним замолчал на мгновение.       – С ними... сложнее. Но и их тоже.       Он сунул руку в карман и вынул плетёный шнурок.       – Держи. Солнце нужно обязательно носить, иначе демоны легко доберутся до твоей души, и ангелу-хранителю будет очень трудно тебя отстоять.       Илария с благодарностью приняла гайтан, хотя в слова духовника верила с трудом.       – Храни тебя Саол, – Иероним начертил символ Солнца над её головой. – Ступай и ни о чём не беспокойся. Всё образуется.       Дверь за послушницей тихо закрылась. Иероним взял цветок и повертел в пальцах. Пепел сверкал на солнце подобно снегу. Монах встал на колени и достал из кармана чётки, глядя на Саола перепуганными глазами. Лучи скользнули по спине и замерли у лопаток, когда он начал молитву. ***      После разговора с духовником на сердце полегчало. Илария шла в комнату вприпрыжку, сжимая драгоценный гайтан. «Может, если я буду носить солнце, Саол защитит меня от Миши с Дамиром?»       В конце коридора показались два силуэта. Илария свернула направо, к лестнице, но её окликнули.       – Подожди!       Шурша в тишине подошвами ботинок, к ней бежали Миша и Дамир.       – Слушай, – Миша согнулся, пытаясь отдышаться, – прости нас. Были неправы, знаем, поняли.       – Тебе Трифон просил передать, – Дамир протянул цветы.       Илария недоверчиво осмотрела их.       – А почему два?       – Ну так, нас же двое, – Миша указал пальцем сначала на себя, потом на друга.       Илария с опаской взяла цветы. Пальцы дрогнули.       – Только вот не знаю, можно ли тебе их доверить. Донесёшь ли, – Дамир пожал плечами.       Сердце замерло.       – Куда?..       – На могилу к мамочке!       В глазах потемнело. Хохот донёсся до Иларии словно сквозь толщу воды. Не помня себя, она бежала по коридору, сотрясаемому их голосами. Толкнув дверь, она влетела в комнату и упала на кровать. Солнечный луч выглянул из-за занавески и ласково коснулся её макушки.       – Ненавижу вас! Вас всех!       Илария отшвырнула сухие цветы и устремила взгляд в небо. Солнце слепило глаза, но она продолжала гневно смотреть.       – Саол, если ты правда есть и правда всех любишь, то почему ты сделал меня такой? Я думала, что отец Иероним мне поможет, но я опять убила! Я не хочу так! – она уронила голову на подушку и заплакала. – Я похожа на ангела Смерти. Меня никто не любит. У меня никогда не будет друзей. Надо мной всю жизнь будут только смеяться.       Дверь тихо скрипнула. Илария быстро вытерла слёзы и взяла с подоконника молитвенник.       – Как ты?       Сердце болезненно сжалось от заботливого голоса Таи. Они жили вдвоём, но подружиться так и не смогли. Илария боялась подпускать к себе кого-либо, даже в родной келье старалась плакать незаметно. Но сейчас Тая, кажется, всё-таки заметила её слёзы. Илария чуть опустила книгу, наблюдая поверх страниц, как она подобрала с пола изломанный цветок.       – Они приходили сюда? – спросила Тая спокойно, словно не хотела напугать своим вопросом.       Илария мотнула головой.       – В коридоре нашли?       Она кивнула.       Тая вздохнула и, подобрав второй цветок, аккуратно положила их на свою кровать. «Она так о них заботится, – Илария вздохнула и опустила взгляд на сложные слова молитв. – Хочу, чтобы и обо мне так заботились».       – Лар, можно с тобой поговорить?       Илария отложила книгу и подобрала ноги.       – О чём? Ты тоже будешь смеяться?       Тая вскинула брови:       – Нет! Что здесь смешного?       – Ну, не знаю. Мальчишки же смеются. Им смешно, что моя мама умерла.       – Они придурки, вот и всё.       Илария ждала, что она скажет сухое: «Не обращай внимания», как ей говорили монахи много раз, и разговор закончится, но Тая вдруг положила ладонь на край её кровати.       – Можно к тебе сесть?       Илария удивилась, но кивнула.       Тая села.       – Отец Иероним с тобой разговаривал?       – Да.       – Помогло?       Илария уткнулась в колени.       – Он сказал носить солнце. Будто оно меня защитит от Миши и Дамира.       Тая сжала медальон на своей груди.       – Лара...       – Если ты тоже будешь меня учить, то уходи.       – Нет, что ты. Я не это хотела сказать.       Илария вытащила гайтан, подаренный Иеронимом.       – Я знаю, это ты их плетёшь. С молитвой, как и положено. Но ведь гайтан – всего лишь шнурок, солнце важнее. А их вырезает Миша, а он злой, – Илария сунула руку под подушку и вынула медальон. – Разве это солнце мне поможет?       – Можно?       Тая провела пальцами по резьбе, бережно смахнув перо.       – Этот делал отец Рафаил. Видишь, узоры аккуратные? Только он так умеет. Возьми его. Что ты чувствуешь?       Илария сомкнула пальцы на изящных лучах.       – Ничего. Обычное дерево.       – А теперь закрой глаза. Представь, что это не просто медальон на верёвочке. Через него Саол может обнять тебя.       Илария покачала головой.       – Это невозможно. Это просто медальон из дерева, такие у всех есть.       – Да, и каждого Саол обнимает. Если впустить его в своё сердце, он всегда будет с тобой.       – И как это сделать? Подчиняться заповедям? – Илария опустила руку с медальоном и смахнула с колена перо. – Тая, я проповеди могу и у Симеона послушать.       – Это не проповедь. Я рассказываю то, что чувствую я. Иногда, если мне грустно, я беру солнце и крепко прижимаю к груди. Такое тепло сразу по телу разливается! Будто меня папа обнимает.       Илария тяжело вздохнула.       – Мой папа меня бросил. И мама здесь оставила. Никто меня больше не полюбит, – она всхлипнула и уронила голову на ладони.       – Тебя Саол любит.       – Иероним тоже так сказал! Но я не чувствую его любви! Почему мои руки приносят только боль? Я колдунья, и даже если меня полюбит Саол, не полюбит больше никто!       Солнечный луч скользнул по спине и остановился у лопаток. Тая погладила свой медальон.       – Я тебя буду любить.       – Нет! – Илария резко подняла голову. – Я и тебе сделаю больно!       – Не сделаешь, обещаю.       Илария чуть усмехнулась: примерно те же слова сказал ей Иероним.       Тая протянула руку:       – Дотронься до меня.       Илария неуверенно ткнула кончиком пальца её тёплую ладонь, внимательно наблюдая за реакцией.       Тая засмеялась.       – Щекотно!       Илария дёрнулась.       – Врёшь! Тебе больно! Миру тоже было больно, поэтому он отшатнулся!       Тая замотала головой.       – Нисколечки не больно.       – У тебя пятно!       Тая поскребла кожу ногтем и сдула белый порошок.       – Таким же цветы покрылись, – Илария кивнула на её кровать.       – А, облачка.       – Что?       – Облачка, – Тая радостно качнула ногами, словно осознание ей понравилось.       – Никогда такого не слышала. Все всегда говорили, что это пепел.       – Не-ет. Пепел другой. А это – облачка. Такие Савва оставляет, чтобы душе страшно не было.       Илария усмехнулась. Ей нравился весёлый тон соседки. Она будто выдумала всё это и теперь пытается убедить в этом и её.       – Откуда ты всё это знаешь?       – Чувствую. Как с солнцем.       – И про облачка чувствуешь?       – Нет. В них мне хочется верить.       Илария пожала плечами и взяла гайтан.       – Ладно, может вы с Иеронимом и правы, и его нужно носить.       Тая улыбнулась:       – Дай его мне.       Илария протянула медальон вместе со шнурком. Тая накрыла их ладонью и закрыла глаза.       – Господи наш Саол, помоги Иларии, пожалуйста. Обними её так же, как обнимаешь меня.       Она продела гайтан и, завязав узел, подняла его двумя руками:       – Наклонись.       Илария склонила голову. Шеи приятно коснулся плетёный шнурок.       – Спасибо. Но почему ты так сделала? Так же делают священники. Это не богохульство?       – А я просто хочу, чтобы ты тоже знала то, что знаю я. Отец Рафаил бы разрешил, да и Иероним, думаю, тоже.       Солнце качнулось, дотронувшись кончиком луча до чёрной рясы.       – Спрячь его, – шепнула Тая.       Илария оттянула ворот и убрала медальон под одежду.       – Оно такое... тёплое, – она накрыла его ладонью. – От твоих рук нагрелось?       Тая не ответила. Лицо вдруг стало серьёзным. Она придвинулась и, положив ладонь поверх руки Иларии, начала что-то напевать.       Иларию словно током прошибло. Она широко распахнула глаза и уставилась на икону над дверью сквозь пелену слёз. Душа металась, рвалась, ища выход из тесной груди. С губ сорвался тихий стон.       – Я чувствую, – прошептала она, по щекам потекли слёзы.       Тая убрала с её волос белое перо и обернулась. На миг рядом промелькнуло что-то огненно-рыжее. «Не бойся», – Тая улыбнулась и поманила.       Шёпот пронёсся по комнате подобно шелесту прохладного ветра из приоткрытого окна. Илария плакала, покачиваясь и прижимая к груди солнце. Тая вытянула руку, и пальцы погрузились в тёплую покалывающую энергию. «Я знала! Я тебя чувствовала!»       Энергия колыхнулась. «Помоги, прошу тебя», – Тая сжала ладонь и потянула.       Энергия робко последовала за ней. Голову Иларии подобно венцу обхватили полупрозрачные руки. Плеча Таи коснулось лёгкое дуновение ветра. Она улыбнулась и потянула на себя другую энергию – прохладную, но такую же приятно покалывающую. Но она вдруг дёрнулась. «Нельзя». Тая не слышала этих слов, скорее додумала, но руки не убрала. Кисти кололо, кожа горела от холода, но она продолжала удерживать энергию.       – Мы любим тебя, Лара, – шептала она.       Ветер закружился, поднимая вокруг них многочисленные белые перья. Солнце блеснуло золотом на светлых волосах Иларии.       Наконец, энергия поддалась. Тая счастливо улыбнулась, держа у груди руки, покрытые белой, сверкающей как снег, пыльцой.       – Я знаю, как тебе помочь.       Илария вытерла слёзы.       – Как?       Бережно взяв руки Иларии в горячие ладони, Тая шевельнула губами в безмолвной молитве.       – Тая, у тебя...       Договорить Илария не смогла. Объятая восхищением, она заворожённо наблюдала за вспыхнувшей пыльцой. Рукам стало жарко.       Закончив, Тая улыбнулась и выпустила её.       – Что у меня?       – Перо, – Илария провела по её волосам и вдруг замерла.       Её бледная кожа была усыпана золотой пыльцой, сверкающей на солнце белыми и чёрными крупицами.       Тая потянулась к своей кровати и взяла цветы.       – Смотри.       Не веря своим глазам, Илария дотронулась до нежных фиолетовых лепестков.       – Живы! Тая, они живы! – Илария крепко обняла её. – Господи, Саол меня услышал! И обнял, представляешь? И ещё кто-то, кто-то знакомый. Я его узнала, я его как будто когда-то чувствовала!       Тая похлопала её по спине.       – Вот видишь, я же говорила, что Саол тебя любит.       – Это он цветы оживил?       – Ага.       Илария отстранилась.       – Ой. А когда я тебя трогала, тебе больно не было?       Тая замотала головой.       – Видишь, у тебя на руках энергия? Это Саол помог вместе с Саввой.       Илария осторожно подула.       – Она теперь со мной всегда будет?       – Не совсем. Её нужно куда-то спрятать, и тогда она всегда будет там.       Илария задумалась.       – Перчатки? Как в мультике, помнишь?       – «Перчатки защитят тебя», – процитировала Тая. – Но от меня ты можешь свою силу не прятать. Я никому не расскажу о том, что видела.       Илария смахнула слёзы и снова обняла её. Ветер поднял несколько перьев, озарившихся на мгновение лучами, и опустил ей на спину.       «Мы любим тебя».