покайся, грешная душа.

Саигику никогда не был прилежным ангелом, и он этого не отрицает, честное слово: но он был действительно удивлён, когда он оказался перед самим Господом, стоя на коленях, склонив голову к земле так сильно, что всё, что он видел, — это собственные голые и очень грязные ноги, которые он успел испачкать на земле. Земля в целом была очень грязной и склизкой, в частности от того, что там было неисчислимо много людей и неупокоенных душ, и все, абсолютно все погрязли в своих грехах настолько глубоко, что, стараясь выбраться, они вязли лишь сильнее. Словно болотистые топи или зыбучие пески, так и утягивают вниз. И чем сильнее ты сопротивляешься, тем сильнее тебя тянет вниз, в лёгкие заливается противная илистая вода, и ты идёшь на дно, так и не ухватившись за свою мнимую возможность спастись. Саигику и при жизни не был святым. Он не молился, убивал людей и зачастую мучил их ради своей же выгоды, забывая про всё, о чём так часто думали окружающие его люди. Не верил в Господа, не надеялся на лучшее и считал, что все погрязли. Даже если Бог и существует, он никогда никого не отправит в рай сразу, как бы сильно глупые люди ни молились — всем придётся отплатить за свои грехи сполна, «варясь в котлах». Люди любили так образно выражаться в его время, и, пускай Дзёно сейчас и знал, что на деле никаких котлов нет и никто в них не верится, в его чуть отстающем от современности лексиконе часто звучало это словосочетание. Сам он бесконечно долго мучился, переживая раз за разом всё, что гложило его. Всю боль и ненависть, злобу, он чувствовал это так долго и мучительно, что почти забылся, но каково было его удивление, когда после его стойкой выдержки он проснулся в один день на чём-то пружинящем и мягком. Он выглядел как обычный человек. Дзёно смог искупить свои грехи и вознестись. Смогли бы вы? У него не было крыльев. Его прекрасные длинные волосы спускались по плечам и спине, словно лились сплошным потоком, так и светящимся в озарении собственного нимба и Солнца. Нет, и нимб был не таким, каким он бывал в представлении верующих людей на земле: не было ни чёткого кольца, ни золота — лишь свет вокруг его головы, что так ослепляет, заставляя прикрывать до ужаса красивые и глубокие чёрные глаза. Божьи послания ему не было дозволено читать, и, когда выпадала честь передавать их высшим ангелам — херувимам и серафимам, — он почти порывался открыть глаза и лишь один раз взглянуть, что же там такого, но что-то не позволяло ему. Не позволяло так долго, так сильно держало его, пока в один день — сегодняшний, когда солнце так и заливает весь рай, а приятная игра на каком-то струнном музыкальном инструменте звучит так нежно, так ласкает уши, — он не приоткрыл один глаз. Всего одним глазком взглянуть, не более! Но стоило ему развернуть послание — и вот он здесь. Падший. Саигику Дзёно теперь падший ангел. В один миг. Обречённый на существование в трущобах, проживающий свою жалкую бесконечность на земле среди грязных и грешных людей, которые даже заметить его не в силах. Он в ужасе. Саигику никогда не бывал в ужасе до этого. Он привык к тому, что на небесах открывать глаза было мучительно больно. Свечение било в глаза, касалось всего, чего только можно было, и нельзя было взглянуть, не давало возможности даже посмотреть через ресницы. И он не открывал, даже оказавшись на холодной земле, когда вокруг него уже нет никакого света, никаких мягких облаков и никакого Божьего благословления. Лишь грязь, утягивающая на самое дно, где нет ничего, кроме отвратительности, и он сам, уже превращающийся в ходячую гадость. Некогда прекрасные белоснежные волосы испачкались в чём-то, тащась по своим обладателем по земле. Нет, это не земля — это что-то твёрдое и странное. Вокруг до боли в голове шумно, так много разговоров, так много мыслей и сердец, дыхания — всё это отдаётся эхом в голове, которую начинает разрывать изнутри от бесконечного количества звуков, таких разных и одинаковых. Они загоняют в угол, душат, убивают его. Падший ангел сейчас выглядит как обычный бомж с грязными, измазанными в чём-то красными волосами, в одной белой тряпке, которую нельзя назвать одеждой. Сидит на асфальте в обоссаном и обблеванном углу какого-то жилого комплекса, совсем забыв про то, как жилось сверху. И за что его судьба так распорядилась? За одно глупое желание. Одним глазом. — Дяденька. Эй, дяденька, вставайте! — какой-то мальчик лет пяти на вид трясёт Саигику за плечо. Последний с трудом приподнимает голову, словно оглядываясь, но глаза его остаются закрытыми, и это вводит в ужасное смущение маленького Тэтте. Ему было почти шесть, он должен был скоро пойти в школу. На улице был тёплый февраль, всё оттаивало и капало, так что незнакомец был насквозь промокшим и очень напуганным. У Тэтте не было передних двух зубов, и он выглядел слишком уж спокойно для ребёнка своих лет. Ощущение его рук на своей спине приносило какое-то неясное успокоение, будто всё так и должно быть, а этот мальчик — его личное послание от Бога, но разве может Дзёно спокойно воспринять это? — Вы ведь упали с небес, плавда? — Плавда. Сначала буквы выговаливать научись, а потом сплашивай. Ты-то откуда знаешь? — Саигику морщится и передразнивает ребёнка, не давая ему и слова вставить, пока он с недоумением поднимает брови и аккуратно берёт чужую руку в свою так, словно не услышал ни передразнивания, ни явной нотки задирчивости в чужих словах. Да, ну слишком уж спокойный ребёнок. Он случайно ни на каких таблетках не сидит? — Чего ты свои ручки ко мне тянешь? — Пойдём со мной домой. Ведь падать с небес так больно, плавда? А у тебя ещё даже и клылья не вылезли, — он берёт чужую руку так, словно его слова не терпят отлагательств и отрицательных ответов. Он сказал — значит, они идут домой. И судя по словам и реакции, он далеко не впервые встречается с падшими ангелами. И тут мужчину словно пронзает током. Стоп. А почему этот мальчик его вообще видит и ощущает? Почему его сердцебиение чуть быстрее, чем у всех остальных? Он ведёт себя не так, что-то в этом всё слишком странно и подозрительно. Даже не отреагировал на такие оскорбления. — Ну? Пошли. Дзёно вздрагивает и поднимается, берясь за чужую руку и никак не отпуская. Не хочет теряться и падать — всё же не видно, куда идёт. Шаги маленькие, в такт шажкам ребёнка, пока он направляется сначала к своему подъезду, а после и в квартиру. Где-то внутри неё кто-то шуршит, и их встречают возгласом "Тэтте, наконец-то ты пришёл!!". Из глубины квартиры кто-то выбегает и целует мальчика в лоб, тут же хватая ключи из ключницы, проходя через бывшего ангела и запирая дверь в квартиру. И пока в голове вертится только один вопрос, ребёнок разувается и проходит внутрь, беря чужую ручку и ведя мужчину за собой в одну из комнат. Здесь были часы, которые тихонько постукивали каждую секунду, и, судя по всему, ещё был кот. Большой, он тут же заметил и хозяина, и гостя, принявшись обнюхивать упавшего. Саигику чуть дёргается, открывая глаза, но ничего не видит. Нет, он знает почему — его ослепил божественный свет, когда он посмел открыть глаза, усомнившись в воле Божьей, он знал и ждал этого, он уже привык жить без зрения, но всё же что-то в этом было очень странное и непривычное. Его сажают на диванчик, где на колени мужчине тут же запрыгивает кот. Или кошка? Большой, очень пушистый, с мощным хвостом и большими ушами. Вот, что слышит и чувствует мужчина, когда животное трётся об него, выпрашивая поглаживание от посланника Божьего. Кажется, кто-то очень понравился здешнему обитателю. Между тем, Суэхиро — такова была фамилия безгрешного дитя, приютившего его в своей квартире — без спросу разлил что-то по кружкам и достал из шкафчика, подставив стул. Он был самостоятельным ребёнком. Но где же тогда?.. — Моя мама умелла. Ты видел её в лаю, плавда? Она всегда велила в Бога. А эта тётя — моя матеха. Она с папой ледко бывает дома, — Тэтте приносит из кухни кружку и аккуратно подаёт её ангелу, который немного шипит от горячей керамики. Неприятно. — Это тяй. А ты знаешь, как сколо у тебя появятся клылья? — Меня удивляет то, что ты знаешь об этом мире и обо мне в разы больше, чем я сам. Неужели ты увидел смерть? — он поднимает голову, но молчание остаётся ответом вопрошающему. Тэтте не скажет об этом никогда. Это было самое несправедливое событие в его короткой жизни. Один день шёл за другим, за ними были и остальные, и со временем Саигику начал привыкать к своему новому расписанию жизни: утром просыпается, завтракает парой конфет или бутербродом с кухни, провожает родителей мальчика на работу, а после вместе с ним одевается и идёт на улицу, в подготовительный класс школы. Там он узнавал что-то вместе с тем, кого теперь опекает — маленьким мальчиком, нашедшим его ещё валяющимся в углу, грязным и холодныи. И к этому, пожалуй, привыкаешь так же, как к странным привычкам ребёнка: к примеру, он постоянно ел еду по цветам и складывал вещи так же. Дзёно не переставал говорить, как это странно и отвратительно, но не осуждал. И все будто само встало на свои места. Пока в один день он не проснулся не оттого, что на него запрыгнула кошка, а от жара и разрывающей кости и спину боли. За окном ещё совсем темно, когда он открывает глаза, морщится и тут же зажмуривается обратно, ужасно горбясь. Спал он обычно на диване или на полу, на одном из одеял, которые скидывал Тэтте с постели, пока сопел там. Сегодня — второе, и его корёжит от того, как становится плохо и тяжело. Его почти рвёт от боли, пока он пытается тихо умять её, кусая одеяло и собственные руки, но ничего не выходит. Словно изнутри его пронзают сотни тысяч мечей. Тяжело и больно даже дышать, не хочется двигаться, не хочется шевелиться, лишь бы не стала сильнее та отвратительная боль, которая сейчас заполняет всё сознание, не давая думать о чём-то другом. Шею царапают с задней стороны, пока комнату наполняют болезненные стоны, от которых в любой душе, даже в самой чёрствой и грубой, проснулась бы жалость. Саигику вынужден сжимать пальцы и на руках, и на ногах, вынужден глубоко и судорожно дышать, как бы ему ни хотелось перестать делать это всё вовсе. Больно-больно-больно, так больно, не хочу, чтобы было так больно! Почему так, почему, почему? Боль захлестывает с головой, и невозможно не услышать эти мучения. Особенно когда ты ребёнок, который плохо спит по ночам. Особенно когда ты Тэтте. Он поднимается и с трудом щурится, разглядывая чужую фигуру, сгорбившуюся на полу и до того болезненно стонущую, что кажется, словно это не у павшего ангела крылья режутся, а зайчонка в лесу из ружья пристреливают. Он не знает, что нужно делать, но когда было больно ему, ему... принесли что-то мокрое и холодное, да? И он снимает со стула футболку и бежит мочить её, по пути плюхнувшись на пол. В глазах копятся слёзки, такие маленькие и печальные. Наверное, ему так больно, да? Возвращается мальчик уже с мокрой тряпочкой, которую кладёт на чужую спину, которую открыла задравшаяся от различных елозиней одежда. Только волосы мешают. И Тэтте идёт на отчаянный, но самый очевидный шаг, который может придумать детский мозг — берёт ножнички со стола и отстригает длинные пряди одну за другой, убирая их на пол, чтобы не мешались. В любой другой ситуации Саигику наверняка бы возразил, тут же обняв свои дорогие волосы и прижав их к себе, но сейчас ему, очевидно, было совсем не до волос. Стоит Тэтте отвернуться на окно, за которым трепещет рассвет, как на всю комнату раздаётся, словно убирая весь кислород из неё, такой тяжёлый душераздирающий крик, который слышит лишь он сам и его бедная кошка, что сердце замирает. И когда мальчик поворачивается, то видит измотанного падшего ангела, из спины которого торчат два огромных окровавленных крыла, понемногу открывающиеся. Саигику навсегда останется на земле. Бог его не простит. И, словно записку об этом, он получил свои крылья. Самые прекрасные, которые Тэтте когда-либо видел.