***

      Айен бредил. Метался в лихорадочном тумане и не мог выбраться из вязкой трясины страха с того самого момента, как потерял сознание в лесу. Время расплывалось, дни сливались в однообразную череду боли, жара и зыбких границ между явью и кошмарами. Он слышал далекие приглушенные голоса, которые проникали в этот хаос, но их смысл ускользал, оставляя за собой лишь эхом звучащие шепоты. Ощущал ледяные компрессы на лбу, плавящиеся на раскаленной коже, а порой – легкие, как дыхание ветра, пальцы, сжимающие его ладонь.       Мужчина знал, кому принадлежат эти руки. Бархатистая мягкость кожи была знакома ему с первого прикосновения. Осторожность, вложенная в каждое движение, пронзала его сильнее, чем собственные раны, вынуждая сердце биться болезненно быстро.       Мерцелла.       Она не уходила, даже когда Айен сам того хотел. Даже когда, приходя в себя, он требовал оставить его одного, не желая показывать ей свою слабость. Даже когда сжимал зубы, смирившись со своим положением, и, игнорируя головокружение, пытался встать, чтобы доказать — он не беспомощен. Он ведь мужчина, ее будущий супруг, опора, а не бремя. Болезнь была недопустимой слабостью.       Но девушка молча клала ладонь ему на грудь — мягко, но твердо — не позволяя вставать. Ее терпение было прочнее его гордости, и эта удивительная настойчивость… спасала его.       Боль от потери брата была оглушительной. Она душила и сжимала горло стальной хваткой. Глухая, разъедающая она просачивалась в каждую клеточку, не оставляя места даже для кислорода. Браннис… Они не были идеальными братьями, не всегда понимали друг друга, но даже в самых жестоких ссорах Айен не желал ему смерти.       Когда Лайс принес печальное известие, мир тотчас рухнул, превратившись в руины. Слабость тела смешалась с бессильной яростью и осознанием. Теперь он – наследник, будущий прим-доминус дома Атрау. Ответственность упала на него, как шквал стрел, которые жгли бок, когда вонзились в его тело, не позволяя забыть, насколько хрупка была его собственная жизнь.       Но Мерцелла продолжала быть рядом несмотря ни на что…       Она не подпускала к нему никого и сама меняла повязки. Терпеливо сносила его раздраженные взгляды и короткие, резкие слова, когда остатки терпения иссякали после всех этих процедур, и желание остаться наедине с болью пересиливало здравый смысл. Она подносила воду к его губам, когда он был слишком горд, чтобы признаться, что не может удержать стакан.       А Айен… Он иногда делал вид, что спит, лишь бы не встретиться с ней взглядом. Просто чтобы не видеть в ее глазах заботу, которую не заслуживал. Чувствовал себя унизительно. В очередной раз. И стыдился собственного состояния.       Зачем она это делала? Почему так усердно старалась? Что ей с того? Он не знал ответов на эти вопросы.       На четвертый день мужчина смог подняться с постели. Конечно, не без помощи лечебных отваров и поддержки собственной невесты, но ведь главное, что смог. В голове продолжало шуметь, раны тянули и напоминали о случившемся, но боль уже не разъедала его изнутри. Он стоял перед зеркалом, глядя на человека, которого едва узнавал. Лицо заметно осунулось, кожа стала тонкой, почти прозрачной, под глазами пролегли тени — чернее, чем обычно — а губы побелели, утратив даже намек на жизнь. Осколки прежнего Айена остались где-то в том лесу среди кровавых следов на земле.       Значит, вот так должен выглядеть прим-доминус? Вот это изможденное лицо, бледное, как восковая маска, должно олицетворять могущество рода? Позор, а не лицо…       На следующий день были похороны. Холодный ветер резал щеки, свистел прямо в ушах и пронизывал насквозь, пробираясь под одежду и оставляя на коже ледяные царапины. Ткань мантий полыхала в этом бешеном танце, подчиняясь капризам стихии, словно сама природа хотела, чтобы они разлетались, как траурные знамена. Иронично, что именно сейчас, когда ни сил, ни желания для «танцев» вовсе не осталось.       Голоса звучали приглушенно, как будто сквозь толщу воды. Силуэты людей размывались, и их очертания таяли в глазах, будто их никогда и не было. Айен стоял неподвижно, держа спину прямо, несмотря на тупую боль, что пронзала тело с каждым движением. Сжимал кулаки до побелевших костяшек, ощущая, как внутри него что-то трескается, разламывается, осыпается в пустоту, как гнилая древесина. С каждым новым словом, с каждым порывом ветра, что небрежно скользил по его лицу, словно прощальный жест самого Бранниса.       Маленькая ладонь скользнула в его руку. Мягко и уверенно, будто это движение было совершено нарочно, чтобы поддержать среднего сына Атрау. Или уже можно было сказать… старшего?       Большой пальчик осторожно запорхал на его коже и чуть надавил, согревая. Иногда девичий коготок случайно цеплял поверхность, оставляя едва ощутимые линии, но Айену казалось, что это была не случайность. Она держала его так крепко, так решительно, будто пыталась вложить в этот жест всю свою поддержку, всю свою скорбь, всю свою безмолвную клятву не отпускать.       Мерцелла.       Вот так просто: взяла и захотела залечить его горе теплотой собственных прикосновений. Прямо перед всеми. Открыто, без стеснения, без ожидания чего-то в ответ. И вроде бы не было ничего особенного в том, что невеста держала его за руку, но для Айена это был странный, непривычный жест. Слишком личный. Слишком интимный.       Однако не привык — не значит, что не хотел…       Мужчина не посмотрел на свою будущую супругу. Не подал виду, что между ними сейчас происходило, не позволил себе выдать ни единой эмоции, несмотря на бушующий внутри ураган. Но и не отдернул руку. Пальцы Мерцеллы казались такими живыми — пугающий контраст с его собственными ледяными и неподвижными. Но они были единственным напоминанием, что мир еще не превратился в сплошное кладбище. Что он сам, даже похоронив себя в скорби, еще не умер. Но она, словно упрямая, настойчивая сила, продолжала раскапывать землю над его могилой, не давая окончательно уйти в никуда.       После погребального обряда Айен долго сидел в своих покоях. Тишина здесь была иной. Какой-то вязкой, поглощающей… безжалостной. Он снова и снова возвращался к мыслям о Браннисе, вглядываясь в пустоту так, будто пытался разглядеть в ней тень брата. Его лицо ничего не выражало — лишь привычную маску безразличия, которую мужчина постоянно носил, преодолевая все препятствия в виде собственных эмоций самостоятельно. Он не хотел выходить, не хотел смотреть в лица своей семьи. Хотел остаться здесь, на своей кровати. Возможно даже навсегда.       Время, казалось, растянулось в бесконечность, прежде чем за его спиной раздались осторожные шаги. Им предшествовали почти неразличимый скромный стук и щелчок замка, когда дверь закрылась, отделяя их от остального мира.              Мерцелла вошла в комнату без колебаний. Без приглашения и без дежурных слов утешения, которые все равно ничего не значили. Она просто подошла ближе и остановилась рядом, молча разглядывая его лицо. Ловила каждую тень, каждую морщинку и каждый след боли, что застыл на коже.       Айен же сидел, не меняя позы — локти на коленях, пальцы сомкнуты, взгляд в пустоту. Он чувствовал настойчивый девичий взор, что пронизывал и изучал, словно она пыталась разгадать неведомую загадку. Как будто увидела перед собой не человека, а нечто редкое, незнакомое. Диковинное…       — Ты не один, — тихо сказала Мерцелла. В ее голосе дрожала неуверенность, но она быстро сглотнула, не позволив ей взять верх. — Не стоит переживать это в одиночестве.              Айен медленно поднял голову, сжав челюсти до скрипа зубов. Пустой, стеклянный взгляд серых глаз натолкнулся на ее.       Девушка оказалась куда ближе, чем он предполагал. Склонилась над ним, почти нависая, не давая отвернуться и заставляя его встречать ее глаза, в которых отражались вовсе не жалость. Тепло, забота, искреннее желание разделить хотя бы часть его боли. И что-то еще… сочувствие? Нет, его не должно было быть. Только не в его сторону!       — Перестань так смотреть на меня. Чувствую твое сочувствие. Оно мне не нужно.       — Даже если и так, почему я должна перестать? Ты потерял брата, Айен. Я не могу не соболезновать. Не могу не сочувствовать. — Девушка продолжала едва слышно шептать, будто боялась спугнуть хрупкую тишину, окутывающую их.       Айен прикрыл глаза и провел ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость вместе с ненужными эмоциями. Горечь сорвалась с его губ в короткой усмешке.       — Не знаю, как у вас, но нас учили иначе. Нас растили быть крепким плечом и твердой опорой для своей семьи. Никакой слабости. Так что оставь вот это вот все для тех, кому это действительно нужно.       Он взмахнул рукой, подчеркивая свои слова. Но этот почти грубый, резкий жест не оттолкнул Мерцеллу.       — Но эмоции не делают тебя слабым. Особенно в моих глазах. Ты имеешь права на любые из них.       Его невеста говорила спокойно, в ее голосе были уверенность и искренность, что пробирались сквозь стены, которые мужчина успел воздвигнуть вокруг себя. Ее слова не пытались сломить его — они убаюкивали, окутывали, растворяли сомнения, приглашая хотя бы на мгновение поверить в их правдивость.       Она знала, как говорить: мягко, но убедительно; пьянящим, манящим голосом, в котором не было ни тени фальши. Девушка была прекрасным дипломатом. Айен понял это еще тогда, при первой встрече, когда за скромностью и покладистостью, которыми она пыталась очаровывать всех вокруг, он увидел настоящую Мерцеллу.       Она села рядом, тихо, почти неслышно вздохнув. Так близко, что ее присутствие сразу стало ощутимым. Тепло тела, близость, острота плеча — все это вынуждало мужчину выпрямиться и слегка повернуться в девичью сторону. Он ощущал это притяжение, которое не мог игнорировать. Девушка продолжала молчать, просто накрыв его ладонь своей, и скользнула по коже пальцем. Точно так же, как и во время обряда.       Поняла ли она? Догадалась ли, насколько важны для него прикосновения? Как они успокаивали, дарили иллюзию безопасности, обволакивали чувством, что он не один?       С детства ему не хватало этого. Тактильности, простого признания через тепло чужого тела. Родители не были жестоки — нет, они были холодны. В их взглядах никогда не отражалось ничего, кроме сдержанного признания его существования. Их руки не касались его, если в этом не было необходимости. Отец никогда не трепал его по волосам, а мать не брала за руку, когда он падал. Наверное, они любили его по-своему, но он не чувствовал этого.       Айен завидовал младшему брату, которого обнимали и которого прижимали к себе во время приступов. Завидовал другим детям, к которым прикасались не потому, что надо, а потому, что любили. И он тоже хотел…       И вот она — Мерцелла — разгадала его так быстро и легко. Ломала стену, которую он воздвиг. Пробиралась сквозь незащищенность, которую он привык прятать. Сначала он думал, что ее касания будут обжигающими и невыносимыми, но последние несколько дней показали, что он ошибался.       Все было иначе. Они… утешали. Они были тем самым недостающим пазлом в его жизни. Они были своего рода признанием, что она понимает его.       Айен смотрел на Мерцеллу, пока она задумчиво гладила его руку. Долго. Словно видел впервые. Он всегда знал, что она красива. Ее красота не была кричащей и вульгарной, но в ней было что-то по-настоящему завораживающее. Глубина взгляда. Четкость линий лица. Тонкая, но уверенная осанка, что украшала изящную фигуру. В ней читалась благородная порода, отпечаток знатного происхождения.       Но сейчас, когда ее лицо оказалось так близко, что ее дыхание обрамляло его изможденное лицо, он заметил другое. Девичьи губы — чуть приоткрытые, полные, наверняка мягкие. В уголке осталась едва заметная капля влаги — должно быть, она недавно прикусывала их. Ее ресницы заметно дрогнули, когда он, сам того не осознавая, протянул руку, пальцами скользнув по ее щеке. Айен не стал врать себе, он хотел бы коснуться ее губ, чтобы убедиться в своей правоте, но побоялся испугать своим чрезмерным напором.       Она даже не отстранилась. Не удивилась. Как будто специально пришла сюда ради того, чтобы наконец опробовать их близость на ощупь. Его внезапный порыв, приправленный ее уверенностью вызывали ощущение правильности. Каждый их перехваченный вздох, каждое движение и взмах ресницами казались такими правильными и естественными, что останавливаться не хотелось. Это ощущение охватило его, тянуло дальше, заставляло поддаться тому, что он так долго сдерживал.       Айен поймал себя на том, что дышит слишком часто, что не может противостоять ни себе, ни тому, что рождалось между ними. Мерцелла привлекала его. Манила. Как хищница, сплетающая сети, в которых он бы с удовольствием запутался. Ее присутствие помогало верить, что не все потеряно. Что хоть что-то можно вернуть.       — Я устал, — тихо выдохнул он, признаваясь не столько девушке, сколько себе.       Он устал от маски безразличия. Устал физически, так и не успев восстановиться после ранения. Устал играть в политические игры, в которые его втянули еще при рождении. Устал скрывать, что она — возможно единственное, что удерживает его от падения в бездну.       Да, любовью назвать подобные чувства было слишком рано, слишком тяжело. Но, может, важнее не название, а то, что они нашли путь друг к другу? Нашли общий язык? Начали доверять и заботиться?       Ее губы дрогнули, но прежде чем девушка успела что-то сказать, мужчина подался вперед и поцеловал. Накрыл ее губы своими. Без слов и без раздумий. Сначала осторожно, медленно, почти несмело, будто пробуя ее вкус. Будто проверяя, правильно ли это. А затем, спустя несколько коротких мгновений, глубже. Жаднее. С той голодной жадностью, которую он не мог себе позволить раньше. С тем первобытным желанием, которое не хотелось больше сдерживать внутри. Айен и не сдерживал, без зазрения совести обрушивая его на Мерцеллу.       Они были бархатными и податливыми. Такими, что даже самый искусный мечтатель не смог бы их вообразить. Они манили, обжигали, оставляли сладкое эхо на его собственных. Его невеста не просто принимала этот поцелуй, рожденный отчаянием и бессилием, — она отвечала на него. Приоткрывала рот в немой просьбе продолжения, мягко заключала в плен его нижнюю губу, пробуя на вкус с едва заметной жадностью.       Ладони Мерцеллы осторожно скользили по мужской груди вверх, чтобы не задеть еще не затянувшиеся раны. Повторяли рельеф мышц, задержавшись на шее, прежде чем очертить изгиб адамова яблока. Ее прикосновения были легкими, как шелк, но оставляли после себя ощутимо пылающие следы. Казалось, она изучала его, а может и метила своим невидимым клеймом.       Она затаила дыхание. Лишь на миг, прежде чем вдруг притянула его ближе, разрывая последние нити сдержанности. Теперь ее хрупкое тело полностью тонуло в мужских объятиях, а грудь мягко прижималась к его. Айен задохнулся от ощущений, с трудом сдержав стон, но все равно его выдох слился с ее беспокойным дыханием. Ему хотелось поглотить этот воздух целиком, утонуть в нем, лишиться здравого смысла. Его пальцы беспокойно цеплялись за ткань ее платья, скользя по изгибу спины в поисках опоры, прежде чем нашли ее поясницу. Здесь, на этом рубеже, он остановился, намекая, что помнит о границах и что готов сдержаться. Но Мерцелла не стремилась к отступлению.       Столкнувшись с его языком, она позволила себе выдохнуть куда громче, чем следовало бы, и выгнулась в спине, до невозможности сильно прижимаясь к нему. В ответ она покрыла одну из его рук своей и напористо направила вниз, позволив разместить ладонь на округлости бедра, будто требовала выпустить его внутренних демонов наружу. Мужчина без колебаний сжал подставленную плоть, прощупывая всю податливость и соблазнительную мягкость, что туманила разум сильнее мучительных переживаний. Айен был обезврежен. Его внутренняя боль была временно заглушена притаившимся желанием, приправленным трепетным чувством к самой девушке.       Их поцелуй был не просто горячим — он был жадным, глубоким, почти хищным. То, что они делали, едва ли можно было назвать этим простым словом. Они буквально пожирали. Соревновались в том, кто возьмет инициативу, но покорно сдавались в плен друг друга. Его язык настойчиво пробовал ее вкус, вбирал в себя всю сладость, тогда как ее руки, зарывшись в его волосы, приятно тянули, направляли. Мужские пальцы с благоговением сминали кожу на ягодицах, и именно в этот момент Айен понял, что больше не может сопротивляться.       Она была слишком близко. Она была воздухом среди смога, пока весь мир вокруг горел. Водой среди засухи: чистой, живой, привлекательной. Она была… его?       Айен не был в силах оторваться. Каждая секунда без полноты ее губ казалась невыносимым голодом и неутолимой жаждой. Он пил этот поцелуй так, как умирающий пьет воду, как утопающий хватается за спасительный край. Это было что-то сродни помешательства, когда человек готов отдать все, лишь бы подчиняться этой нужде снова и снова, не думая о последствиях.       Мерцелла была первой, кто разорвала нить их смешавшейся слюны, на что Айен с трудом пришел в себя. Ее дыхание было прерывистым, неровным, как после долгого бега, при этом в глазах плескалось преисполненное наваждение — она смотрела на него так, будто мир вокруг исчез, осталась только эта хрупкая грань между желанием и безумием, которую оба жаждали переступить.       Она вся словно светилась изнутри. Раскрасневшаяся, плывущая, расплавленная в их поцелуе. Губы, налившиеся сочным бордовым оттенком, были приоткрыты, едва заметно подрагивая и маня продолжить этот неистовый танец ласки. На коже алел свежий румянец, а ее нежный сладкий запах дурманил, вгрызался в сознание, оставляя незабываемый отпечаток. Девушка была красивее, чем когда-либо прежде. Благоухающая, раскаленная, словно пламя, просящее подпитки. Летящая в этом вихре ощущений, подчиняющаяся ему, но в то же время держащая власть над каждым его порывом. Губы, припухшие от долгих манипуляций, будто просили новых касаний. И все это заставляло продолжить. Неумолимо. Неизбежно.       Айен потянул ее к себе, вынуждая опуститься на его бедра, а затем, чуть поддавшись назад, увлек за собой, не обращая внимание на напоминающую о себе боль. Мерцелла послушно и плавно — с грацией кошки — скользнула за ним. Ее движения таили в себе игру и обещание большего, в то время как ноги разошлись по обе стороны от него. Колени мягко утонули в ткани покрывала, а поясница выгнулась в хищном прогибе.       Платье, с виду неподходящее для столь откровенной позы, нисколько не мешало ей двигаться — наоборот, оно подчеркивало каждое движение, обнажая кожу там, где складки расходились под тяжестью желания. Мужчина зашипел сквозь зубы, когда она резким толчком качнулась на его бедрах, порождая в нем новый всплеск удовольствия.       Горячее дыхание скользнуло по ее шее, и вот уже его губы нашли то самое место — мягкое, пульсирующее, где билось само естество жизни. Он впился в него, чуть прикусывая, вбирая в себя солоноватый привкус раскрывшейся испарины и дурманящий, едва уловимый аромат ее тела.       Девушка застонала, запрокинув голову, и не остановилась. Она продолжала терзать его своим движением, каждым перекатом бедер и каждым прикосновением сквозь тонкую преграду ткани. Мерцелла знала, что разрывает его на части, и наслаждалась этим знанием, заставляя его забыться в этом коротком миге. Это была игра, месть за каждую его дерзкую ласку, за желание властвовать, с которым он так нагло вторгался на ее территорию.       Айен ответил ей жестом — его рука скользнула под подол, а пальцы нашли бархатистую кожу бедра, поднимаясь выше и оставляя на ней огненные следы. Каждое касание отзывалось в девушке дрожью, и каждый его маневр вызывал новые, более смелые движения с ее стороны.       Вот, чего она добивалась. Его открытости. Его уязвимости. И она победила: он безоговорочно ей поддался. Потерянный в омуте скорби, отчаяния и неистового желания. Захваченный своей невестой полностью и при этом не желающий ни единой доли секунды обратно. Ладонь мужчины очертила изгиб девичьих ягодиц, задержавшись в самом низу, а затем, не торопясь, погрузилась в жар естества, отделенной лишь тонкой преградой ткани.       Слегка надавив пальцами, Айен выбил новый срывающийся стон из манящих губ. Он только усмехнулся, наслаждаясь тем, насколько легко она поддавалась и насколько жадно откликалась на любое его движение. Мужчина снова припал к ее шее, вгрызаясь в нежную кожу. Он ловил губами биение пульса, чуть прикусывая, а затем оттягивая, чтобы оставить там тонкую, медленно распускающуюся отметину. Он играл с Мерцеллой так же, как она играла с ним — провоцируя, соблазняя и заставляя забыть обо всем.       Айен действовал по наитию, исследуя и запоминая. Ловил каждый вздох, каждую вспышку дрожи, изучая, какие прикосновения вызывали в ней наивысший трепет. Когда она выгибалась от его пальцев на клиторе и тем самым просила большего, он давал. Но ровно столько, чтобы держать ее на краю и затянуть в это сладкое безумие, где разум сдается телу, а желание становится единственной истиной.       Вцепившись в волосы мужчины и дернув, Мерцелла вновь накрыла его губы, прижимаясь еще крепче. Снова вдавливаясь в его пальцы, что продолжали свою пытку между ее бедер. Она нисколько не сопротивлялась, лишь шептала что-то несвязное на его губах и звучала сладкой мелодией удовольствия, растворяясь в ощущениях и подчиняясь им. Девушка буквально навалилась на него, не в силах сдерживать собственную дрожь, а Айену в этот момент было все равно на боль, которая появлялась от неконтролируемых подрагиваний.       — Айен, сейчас не время, — прошептала она в самые губы, едва отрываясь, а затем вновь к ним припадая, будто не в силах сдержать противоречивый порыв. — То, что может произойти дальше, не залечит твое горе.       Мужчина смотрел на нее, все еще опьяненный ее теплом, прикосновениями, той невыносимой близостью, что стлалась между ними густым, тягучим туманом. Пальцы, все еще покоящиеся на ее теле, чувствовали, как под ними пульсирует возбуждение. Ее дыхание оставалось тяжелым и сбитым, а в затуманенных глазах плескалось не только расплавленное желание, но и нечто большее. Осознание? Забота? Или, может быть, страх за него?       — Не залечит, — глухо отозвался Айен. Его ладонь замерла, продолжая ощущая дрожь ее кожи, и больше не двигалась. — Но ты помогла мне забыть. Хотя бы на миг.       Мерцелла покачала головой. Ее пальцы скользнули по его скуле, очерчивая контуры лица, как если бы она хотела запомнить каждую линию. Ее волосы щекотали его лицо легким шелковым касанием, и с этим прикосновением возвращалась жестокая реальность.       — Я не хочу, чтобы ты забывал, Айен, — выдохнула она. — Я хочу, чтобы ты справился.       Девичья ладонь легла ему грудь, прямо поверх бешено колотившегося сердца. Мужчина вздрогнул, закрывая глаза, а внутренний пожар, что еще недавно грозил сжечь его дотла, вдруг стал терпимее, укрощенный этим нежным касанием. Он притянул ее ближе, позволив лбам столкнуться, а дыханию — горячим эхом отразиться от ее кожи. В этот момент не было страсти или же отчаянного желания. Только тишина, наполненная интимностью. Он просто дышал ею.       — Ты права, — наконец признался он. — Тогда просто побудь со мной. Сколько потребуется.       Мерцелла улыбнулась. И в этой улыбке не было ни тени триумфа или же сожаления. Только мягкое понимание: такое глубокое и бездонное, как ночное небо.       — Да…       Единственное слово окутало его, будто тихая гавань среди бушующего шторма. В душе внезапно потеплело. Мужчина еще мгновение провел пальцами по изгибу ее талии, затаившись в этом последнем прикосновении… А затем позволил ей отстраниться.       Когда он бросил взгляд на ее руку, то заметил деталь, от которой его грудь сдавило ледяным комом. Палец, который еще несколько дней назад украшал его подарок, теперь была пуст. Кольца не было.