Борьба бесполезна.

Ноги горят от напряжения. Он бежит по Пустоши, тратя все усилия на то, чтобы не потерять равновесие и не споткнуться. На последнем издыхании он чувствует, как тело обволакивает давящая прохлада, а потом в глазах меркнет. Внезапный звон в ушах, резь в глазах, спертый воздух. Lololowka задыхается, хватается за горло, быстро стягивает шлем и отбрасывает его в сторону. Некоторое время шлем катится по полу с неприятным скрежетом, а потом дребезжаще останавливается. Краем глаза можно было заметить белую вспышку рядом и силуэт ребёнка, но Lololowka уже зажмурился и рухнул вниз. Глухо стукнулся коленями и плечом, до боли стиснул пальцами себя в объятиях и надрывно, глубоко дышал. Виски кололо. Кололо вены, ступни, икры, под рёбрами, кололо сердце, шею и затылок. Его будто резали изнутри чем-то острым. Чёрным. Как скинтонит. Неприятное, пузырчатое ощущение разливается по всему телу, отчего хочется выгнуться дугой, вытянуться, вывернуть запястья, лопнуть это всё, избавиться. Очень больно. Парнишка сворачивается в позу эмбриона, чувствуя, как его медленно, но верно начинает трясти. — Как же обалденно выглядит твоё перемещ.. — Малецки некоторое время стоит, оставив рот открытым, с глупым видом смотря на сжавшееся тело под ногами. Через пару секунд он спохватывается, быстро садясь рядом на колени и кладя руку на чужое плечо. — Ты чего? Чёрные блестящие глаза Кацпера бегают вокруг в поисках хоть каких-нибудь подсказок. Но так как он вообще без понятия, что делать, если твой знакомый мироходец корчится в муках после утренней пробежки по недоступному даже божествам пространству, он может только шептать «ну всё-всё-всё, всё». Будто сейчас вся скинтонитовая пыль, набившаяся в чужие лёгкие, послушно соберёт все свои частички и испарится.  Lololowka пустым взглядом смотрит вперёд, в проём входных дверей, и механически дышит. Внутри всё хрипит и стискивает внутренности, перекручивается, возится. Как будто его набили песком до предела.   Мокрый комок забивается в горло, перекрывая воздух. Парнишка судорожно, громко откашливается, прикрыв рот руками. На язык налипает холод. Этот же холод ползёт от макушки по спине, узорчатыми жирными полосами пятная ноги. В лёгкие, помимо пыли, будто набилось ледяной крошки. Хочется разреветься и поистерить, потому что так мерзко, так противно ещё не было никогда. Хотя, может, и было — когда тело разорвало кристаллами заражения. Но тогда Lo был уверен, что его спасут, что его вытащат и вылечат.  А сейчас его медленно пожирает чернота. Он чувствует себя так, будто внутри него что-то давно сожгли и там остался только пепел, угли, рассыпающиеся при любом неловком движении.     Их хочется выблевать. Хочется содрать с себя кожу, вывернуться наизнанку, встать, наконец, под горячий душ, вымыть всë лишнее и устало упасть у стенки плашмя.  Рука Малецки тоже начинает мелко подрагивать. Он безумно хочет вытащить из кармана аппарат для связи, вызвать подмогу, но проблема в том, что он понятия не имеет, как Организация сможет помочь. Lololowka и сам о своих способностях говорит чисто теоретически. Даже для самого себя он — неопознанный объект. Что уж говорить о врачишках? — Это.. п-пройдëт, — хрипит Lololowka снизу, щекой упираясь в холодный металлический пол.  Он врёт. Он вообще не уверен, что не умирает прямо сейчас. Он чувствует, что его спину раздирает боль. И чувствует вину, что Малецки сидит рядом и выглядит как осенний лист на ветру, с перекошенным лицом и огромными глазами. — У тебя всë лицо в чёрной жиже, дружище, — осторожно замечает Кацпер, смотря прямиком в чужие мутные глаза. Lololowka переводит усталый взгляд на него. Молчит несколько секунд, а потом опускает глаза. Грудь вздымается и опадает.  — Ладно. Малецки отпускает Lololowk'у, найдя тактильный контакт бессмысленным. Может, ему вообще так больнее..? Ребёнок встал с пола и размял затёкшие колени, а потом попятился назад. Где тут комната для готовки еды в этом бункере? Нужно найти пищеблок. — Я приду.  Кацпер, бросив последний взгляд на своего подопечного, быстро уходит в переплетение коридоров и дверей. Выглядело это, конечно, жутко. Он извивался, как червяк, которого выронили из потных пальцев на кирпичи. А потом утих, сжавшись, спрятавшись. Грудная клетка дрожала от вздохов. На полу, возле головы, тёмные пятна и горстка чёрной пыли. И Lololowka пытался хотя бы просто дышать. С усилием втягивал воздух, жмурился, закашливался, прикрывал лицо руками, прикрывал руками разболевшуюся голову. Вдох, кашель, выдох, вдох. Их слышно даже через десяток метров, приглушенные, гулкие, но всё ещё жуткие. Малецки, кажется, оббежал уже несколько помещений, а пищеблока не видать. Как Lololowka вообще тут ориентируется? Ему вообще нормально жить в месте, где ради того, чтобы приготовить себе горячий напиток, нужно решать головоломку с препятствиями? Всюду моргают лампочки — зелёные, красные, жёлтые, всюду шум — пищащий, звенящий, жужжащий, шуршащий, гремящий, сыпучий, все комнаты в неуютном полумраке и пахнут железом с водой. Мальчишке даже стало немного плохо. Он, конечно, бывал на миссиях и зловоннее, но не жил там, в таких условиях! Поворот, поворот, вперёд. Кажется, тут он ещё не был. Шаги отскакивают от стен внушительным стуком. Пахнет рисом, солью и ещё чем-то сладким. Железный стол, яблоко, кухня в глубине. Малецки вздыхает. Вот и оно. Быстро пошныряв по ящикам, он находит кой-какие запасы чая — кажется, ягодного, — и поставил чайник закипать. Кружки тут, конечно, тоже жуткие. Надо было у себя заварить, как в прошлый раз. Lololowka мутным взглядом проводил Малецки. Надо было что-то делать, но что — пока идей не было. Мозг потихоньку захватывала паника, уверяющая его, что ему точно, непременно надо самоуничтожиться, чтобы не страдать.  Вместо этого парень дрожащими руками стягивает костюм. От бессилия мышцы болят до ужаса, как будто их раздавили в кашу, но через долгие минуты даже ноги становятся свободны от лишнего слоя ткани. Lololowka недостаточно ценил время, когда он мог ходить только в своей прекрасной, лёгкой и удобной одежде, безо всяких дополнительных слоёв защиты. Lololowka в целом мало чего ценил, думая, что хуже уже не будет. Но каждый раз Судьба умудрялась его неприятно удивлять. Печально. По груди вдруг разливается прохлада, но не колючая, не болезненная. Она мягко окутывает лёгкие и теплеет. Боль медленно растворяется и успокаивается. В первые секунды Lololowka чуть не подавился от внезапного облегчения. Он задержал дыхание, с трепетом прислушиваясь к ощущениям. Закрыл глаза и разжал руки, переворачиваясь на спину звездой. Стало легче. О Время, стало действительно легче. Это пока не конец жизни. В правое ухо прилетает звук шагов. Малецки с кружкой чая торопливо топочет по коридору и приземляется рядом. — Ты же жив ещё, да? Я только на полпути понял, что не стоило тебя вот так бросать, — нервно шутит он, впрочем, смотря больше с тревогой. Но, вроде, Lololowk'е реально стало лучше. — Вытри хоть, — Кацпер показательно вытирает подбородок, — хрень эту. Lololowka устало косит взгляд и лишь растирает скинтонит в попытке убрать. Нет уж, лучше потом встанет и умоется, как следует, чем сейчас эту гадость трогать. — Я же говорил, что пройдёт, — пытается подкрепить свою ложь парнишка, хмыкнув. Он вымученно садится и охает от боли в животе и спине.  Малецки сопровождает всё максимально скептичной рожей. — У тебя такое в любое свободное время случается или только после миссий? — выгибает он бровь. — Фу, ужас-то какой, у тебя лицо белое, как бумага.  Lololowka потирает щёку и вздыхает, стараясь отойти от произошедшего. Кажется, агент Кацпер не собирается просто так покидать его со всеми этими заморочками, как в прошлые разы. — Так сильно плохо ещё никогда не было, не волнуйся, — неуверенно бормочет парнишка, смотря куда угодно, только не в чужие глаза. Вот Малецки, вроде, выглядит, дай Время, пятиклассником, но как же он умеет серьёзно смотреть. В радужках будто бы можно углядеть весь мрачный опыт, который удалось пережить за кучу.. времени? Километров? — О! Спасибо, успокоил. — Малецки притворно улыбается на пару секунд, а потом снова смотрит на собеседника, как на поехавшего. Эта перемена заставляет Lololowk'у с трудом сдержать пристыженное хихиканье. — То есть, твоё состояние постепенно ухудшается, а я должен быть рад, что тебе раньше лучше было? Прекрасно! Lololowka снова отводит взгляд. — Ты хоть знаешь, что с этим делать-то? «Ну, можно попробовать сказать скинтониту, чтобы тот не мучал мою искру. Или сказать искре, чтобы она приучилась выживать в условиях конца времени.» — Ну что ты смотришь так? Ты что, не понимаешь, скольким ты рискуешь? — Кацпер качает головой, а потом, спохватившись, впихивает в чужие руки кружку чая. Какая забота. Он просто гуру в области поддержки. Lololowka послушно берёт чай, отхлёбывает немного и тут же шипит, чуть не разливая кипяток на себя. — Чччёрт, Малецки! Ты не.. не мог предупредить, что тут.. — парень отплёвывается и елозит внутри рта обожжённым языком. Малецки тут же замирает с тупым видом и чуть вжимает голову в плечи. — Эм, у меня с этим небольшие проблемы. Извиняй. Lololowka пару минут возмущённо что-то бурчал и дул в кружку. Лицо его постепенно вместо обиженного выражения принимало тоскливое и откровенно подавленное. Наконец, сделав глоток и зажмурившись от приятного тепла в пересохшем горле, парнишка готовится к, наверное, самому откровенному высказыванию за всё общение с Малецки. — Мне кажется, я долго не проживу в любом случае. Малецки дёргается от внезапного начала разговора и хмурится, когда до него доходит смысл чужих слов. Но он не успевает ничего сказать против. — Единственное, что защищает меня от конца времени — антискинт. Но беда в том, что я мироходец, — глоток чая, — а мироходцы не способны ужиться со скинтонитом без последствий. Он высасывает искру и отнимает силы при любом контакте. А я всё время дышу воздухом, прошедшим через фильтры, в которых был использован скинтонит. Передышка. — Тот факт, что я так долго не чувствовал последствий антискинта — это просто чудо. Точнее, — глоток, — просто особенность моей сильной вспышки. Но какой бы сильной она ни была, она не бесконечная. И, видимо, её запасы энергии начинают иссякать. Кацпер слушает внимательно, стараясь не особо обращать внимание на то, что Lololowka называет одни и те же вещи разными названиями. С каждым предложением его брови всё сильнее сводятся к переносице, пока у него не вырывается единственная сформулированная мысль: — Отвязка. Тебе нужна отвязка! — говорит он уверенно, громко, почти приказным тоном. — Lololowka, ты не можешь просто взять и умереть, подумай головой хоть теперь! Lololowka делает глубокий вдох и смотрит прямиком в чужие глаза. Всего несколько секунд, но столько в его взгляде безнадёги, что даже пыл Малецки вдруг утихает. Всё не так просто. — Процесс отвязки для мироходцев проходит труднее, как мне сказала одна ваша.. бывшая сотрудница, — мягко, но мрачно начинает Lo. — А я не просто мироходец. Я один из Первых, и только это даёт мне возможность вставать живым после перемещения со скинтонитом намного дольше остальных мироходцев. Мироходец с нормальной искрой парализуется после одного перемещения со скинтонитом. Я же пережил уже несколько. Я сильнее. И именно это меня так сильно отталкивает от отвязки. Я больше мироходец, чем кто-либо в этой вселенной, я думаю. И мне страшно задумываться о последствиях, к которым меня может привести отвязка. Кацпер молчит, как оглушённый. Он смотрит на чужое обречённое лицо, в чужие чёрные глаза, на чёрные подтёки у носа и скулы. И какую бы странную бредятину ни нёс этот человек, ему верилось. Потому что кто в своём уме согласится умирать в муках вместо того, чтобы избавиться от смерти, этих симптомов, всех проблем? Может быть, Lololowka. Но он слишком долго боролся, чтобы сдаться вот так, ничего не добившись, верно? Lololowka смотрит на слушателя, пытаясь понять, поверил ли он хоть на толику. Понимает ли он масштаб проблемы или собирается ткнуть его в плечо и сказать "Да не ссы!". И так многие не проходили отвязку. Мироходцы особенно. А он особенный мироходец. Невозможный. И теперь это уязвимость, а не привилегия. Минута, вторая. Lololowka размеренно пьёт чай, стараясь успокоить пиликающие мысли. Уже не ждёт ответа, потому что даже сам придумать не может, что Кацперу сказать. Просто отдыхает. Наслаждается, наверное, последними днями своей жизни. — Ты хочешь сдаться, не попытавшись? — неокрепшим голосом вдруг пытается подначить Lololowk'у Малецки, поднимая взгляд. В глазах мерцает едва живая надежда. А может, всё-таки.. — Я бы предпочёл умереть, чем остаться безумцем, запертым в Синклите, навечно, — глухо отвечает Lololowka. И он уверен в этом. Он боится сумасшествия. Это нож в спину от самого себя. Предательство. Убийство личности. Сколько раз его подводило тело в Эрессии.. Он не хочет оставаться таким навсегда. Потерянным в пространстве. Забывшимся и забытым. Уничтоженным. Без возможности отправиться в небытие. Малецки замирает и тяжело смотрит на собеседника. Потерянно. — Мне.. надо подумать об этом. Он поднимается, украдкой вытирает глаз и мгновенно исчезает в белой вспышке. Lololowka пристыженно смотрит вслед. Умение располагать к себе людей ещё никогда им так не вредило. Ему жаль. Очень жаль. Наверное, это конец. Надо будет попрощаться с Лайетаной тоже.