1. лихорадка

Когда они возвращаются из зоны карантина, первое, что Шепард видит, — это Гаррус, прислонившийся к истерзанной выбоинами стене и сверлящий ее взглядом. Возможно, кому-то такой пристальный интерес показался бы пугающим, но она только усмехается — немного неловко, несколько криво, как будто пересобранные «Цербером» лицевые мышцы еще не до конца ее слушаются. На самом деле Шепард чувствует комья ворочающейся вины: Гаррус сидел и ждал ее, как брошенный пес, ковырялся в винтовке и нервировал неопытных охранников, застывших на дверях, как будто они уже у него на прицеле. Позади остаются разруха, мертвый город, выеденный изнутри, бандиты, пытающиеся поживиться, и ослабшие больные, у которых не было надежды. На броне оседают копоть, грязь и отчаянный страх, пропитавший все, расползшийся по системе вентиляции быстрее лекарств. Она надолго запомнит, как пахнут пылающие ворка — горелой плотью, жженной слизью, гнилью из пасти, такой же, какой сквозит в замкнутых комнатах, где они находили разлагающиеся трупы. Это пугает Шепард сильнее, чем она готова признаться. Она боится смерти в одиночестве, в вибрирующей темноте бездонного космоса, в самых далеких уголках которого таится враг. Но Шепард держится — за штурмовую винтовку, за свое тихое отчаяние, перерождающееся адреналином боя. За то, как Гаррус смотрит. Ждет ее. Пока ты еще можешь сражаться, ты жив. И больше ничего не имеет значения. Миранда о чем-то взволнованно говорит с Мордином; рубленые фразы смешиваются с чарующими певучими интонациями. Миранда — космическая сирена, притаившаяся у входа в черную дыру. Шепард ей не доверяет, как и всему «Церберу», но у этой женщины определенно получается увлекать за собой. Заид стоит рядом, вскинув на плечо дробовик, скалится устало; на его броне столько же грязи и крови, сколько у Шепард, и это невообразимо их роднит. Заид прямолинейный и ненадежный — странное сочетание. Возможно, Шепард тоже вскоре подступит к такой потрясающей грани безнаказанности, что все это перестанет иметь значение. Она медленно убирает оружие, чувствуя покалывание на кончиках пальцев под тяжелыми перчатками. Подходя ближе, Гаррус все так же невыносимо смотрит; не любуется — проверяет, проходится поочередно по сочленениям брони, по слабым местам. Шепард подмечает, как раздвигаются пластинки на плоском носу. Она отступает на шаг, и Гаррус невольно дергает мандибулами. Обычно лица турианцев неподвижные — по человеческим меркам, — но с ней он перестает притворяться сосредоточенным только на высшей цели их миссии, а может — просто подстраивается под бешеную человеческую эмоциональность. — На броне может остаться вирус, — оправдывается Шепард за то, что отшатнулась. Ей стоило бы спросить, почему Гаррус остался, хотя мог вернуться на «Нормандию». Хотя ему нужно было туда вернуться. Она не приказывала: Гаррус всегда казался ей довольно логичным, чтобы осознать, что не нужно сидеть у двери в карантинную зону, дожидаясь ее. Словно надеясь, что ей понадобится помощь. — Исключено. Эффективность вакцины доказана, — вмешивается Мордин, быстро моргая. — О, Архангел. Внезапная встреча. — А вы много знаете, док, — ухмыляется Заид, но Мордин слишком далек от людей — слишком далек от нормальности, — чтобы его пугал слепой глаз наемника, смотрящий прямо в душу. — Надо быть в курсе. Не беспокойтесь о вирусе, — Мордин неловко говорит Шепард. — Турианец в безопасности. Она кивает — и решается подойти к Гаррусу. Тот говорит что-то Миранде мимоходом, наклоняется к Шепард, всматриваясь в ее лицо. Она не хочет признаваться в усталости и в том, что импланты сильно сбоят, хотя чувствует, как скулы печет кроваво-алая сеточка шрамов. Воспаленная, болезненная. Но сейчас на это нет времени — никогда нет времени на нее, только на галактику. Ее язвит в сердце то, что Гаррус без лишних раздумий готов отправиться с ней в зараженную зону, смертельную для всех, кроме людей, словно своим самопожертвованием пытается отплатить ей за ее смерть. За то, что его тогда не оказалось рядом. Шепард улыбается ему осторожно, касается локтя — она ненавидит бесчувственную броню за такие моменты. — Я волновался, — признается Гаррус. — Вирусы имеют свойство мутировать, особенно — в таких закрытых местах, кишащих наемниками. Представляю, сколько своей заразы они могли натащить. «Я всего лишь человек», — однажды замечает она, ухмыляясь. Отчаянная храбрость и обреченная потребность сражаться. «Иногда мне кажется, что ты нечто большее, чем человек», — признается он, жмурясь, как рокочущий кот. Теперь Шепард может уверенно расхохотаться в ответ: стальной каркас и искусственные мышцы — вот что она такое. Заразе придется обломать зубы. — Хорошо. Приятно, что я могу на тебя положиться, — отвечает Шепард. Ее душит броня, душат взгляды остальной команды. Она должна быть его капитаном, но нынешний Гаррус слишком одичал за прошедшие два года, чтобы рычать на него за самоуправство и за то, что рисковал головой на Омеге, где его убийцу озолотят. — Возвращаемся! — командует Шепард. И идет первой, чуть отодвигая Гарруса плечом.

***

Она слышит стук в каюту, когда вжимается головой в подушку, тихо постанывая от боли, поселившейся в голове. Стук повторяется — негромко, но настойчиво. Приходится оторваться и доковылять, несмотря на то, что в костях ломит, как при начинающейся лихорадке. Шепард часто дышит через рот, потому что ей кажется, что внутри слишком горячо, как в жерле просыпающегося вулкана. Если она кому-то срочно понадобилась, ей стоит собраться и нацепить на себя привычный оскал. Команда не должна почувствовать, что она такая же, как они. Что у нее все болит и тоска накатывает. Второе проще скрыть, надеть маску профессионального военного, самой себе в голову вбить, что у нее нет ничего, кроме приказов, но вот слабое уже-не-человеческое тело предает ее… Она едва не падает на Гарруса, стоящего вплотную к двери. — Капитан… Шепард, я просто хотел удостовериться… — начинает он, нервно дергая мандибулами. Она с трудом концентрируется на его сверкающих глазах. — Ты, кажется, неважно чувствовала себя в столовой. Хотя я предполагаю, что качество человеческой еды оставляет желать лучшего, пусть и не могу проверить, хах… Ты в порядке? — осторожно уточняет Гаррус. Это звучит совсем неожиданно. Выбивается. Так что Шепард немного оглядывается и обнаруживает, что тяжело приваливается к стене. — Это не болезнь, — бормочет она неохотно. — Это всего лишь мои импланты решили, что самое время закоротить. Не о чем беспокоиться, правда, мне только нужно отдохнуть. — Мне отвести тебя в медицинский отсек?.. — Я была у Чаквас. И у Миранды спрашивала, — у Шепард получается только огрызаться короткими фразами, как очередями из «Сюрикена», но Гарруса это не отпугивает. — Они говорят, что это нормальная реакция организма на такие изменения. Дело в иммунитете или в чем-то таком, да еще и пробуждение прошло не совсем по правилам… Мне нужно время. — Это не выглядит «нормально», — встревоженно рокочет Гаррус. Ей стоит выгнать его сейчас же, захлопнуть дверь перед лицом, даже если это резкое движение станет последним, что Шепард вытворит, прежде чем ее тело откажет на ночь и свалится тут, на пороге. Первое, что она выучила в армии: нельзя показывать подчиненным свою слабость. Она сама как-то попалась, в запале рявкнула что-то вроде: «Да старик уже скоро кони двинет, а все командовать лезет!», а потом ссала с кровью две недели. Отбитые почки — ничто по сравнению с безжалостными имплантами «Цербера». С трудом осознавая, что Гаррус бережно помогает ей добраться до кровати, Шепард все-таки не сдерживает довольный вздох, когда комната перестает вращаться у нее перед глазами. Теперь над ней спокойный однотонный потолок и встревоженный Гаррус. Это неправильно. Она не хочет, чтобы кто-то знал, как тяжело возвращаться из мертвых. Она не хочет, чтобы он видел ее такой. — Быть может, этот саларианец что-то придумает? — теряется в догадках Гаррус. Ему некуда деть руки. — Нет. Это приказ: не сметь никуда идти, Вакариан, — слабо бормочет она. Время течет медленно, и стискивающая боль во всем теле немного успокаивается — у нее получается ровнее дышать. Шепард понимает, что все это время пыталась расцарапать ладони ногтями, и разжимает кулаки. Гаррус внимательно прислушивается к ее дыханию, возможно, все еще подозревая, что дело в мутировавшем вирусе, и Шепард осоловело глядит на него, не осознавая, почему Гаррус все еще в ее каюте, хотя ему стоило бы заняться чем-то более полезным. «Ты сама велела ему не двигаться», — хладнокровно отвечает та часть ее разума, которая капитан «Нормандии» Шепард, а не просто Джейн. Разумеется. Гаррус выполняет и не выполняет приказы о своих передвижениях, когда ему это удобно. — Это не первый раз, — вырывает ее из мыслей его напряженный голос. — Разумеется, нет, — кривится Шепард. — Но каждый день лучше, чем вчера. Я просто устала на задании, теперь у меня будет время восстановиться, прежде чем мы вернемся на Цитадель. — Я понял, Шепард. Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, — вздыхает он, и она закатывает глаза, как от мучительной зубной боли. Теперь ее собственная команда начнет в ней сомневаться, будто ей не хватает проблем с Призраком… Но Гаррус не сомневается, а берет ее за руку, неловко обхватывая трехпалой ладонью. В его взгляде прячется что-то уязвимо-опасливое, как будто он рассчитывает, что Шепард сейчас ощетинится и уйдет от прикосновения. Он без перчаток, даже без брони, но ей слишком жарко и плохо, чтобы сделать из этого какие-то выводы. — Жарища невозможная, — скрипуче жалуется Шепард. Задирая голову, Гаррус с сомнением смотрит на вентиляцию, поэтому не улавливает момент, в который Шепард начинает стаскивать с себя футболку. Он торопливо отворачивается, но потом все равно смотрит — просто чтобы убедиться, что она не потеряла сознание, задушившись одеждой. Ей становится немного легче, когда она остается в спортивном топе, но прояснившийся рассудок запоздало осознает, что теперь Гаррус может рассмотреть шрамы-трещины по всему ее телу, расползающиеся, пульсирующие, будто она вот-вот развалится на обломки. Ей хочется сгрести плед с изножья кровати и завернуться в него, но Гаррус спокойно осматривает ее и прикасается ладонью ко лбу, проверяя температуру. Слишком человеческий жест — возможно, он… читал что-то? Шепард неловко улыбается. — Неважно выгляжу, да? — слабо спрашивает она. Никакой женщине не хочется услышать, как ее уродуют шрамы, даже если она военная. Особенно — если эти шрамы настолько неестественные. — Шепард, посмотри на мое лицо, — иронично предлагает он. — Это другое. Боевые шрамы… — А это — знак того, что ты жива. Он молчит недолго, словно подбирая слова, чтобы она поняла их через переводчик, а не потерялась в упущенных смыслах. Шепард почти уплывает в пучине своей приутихшей боли, когда Гаррус тихо говорит: — Они светятся, как красные звезды. Звезды, которые живут триллионы лет, дольше, чем наша вселенная. Это завораживает, притягивает. Я понимаю тех, кто идет за тобой, притянутых этим мерцанием. Можешь теперь считать меня безнадежным романтиком, но это правда. Они прекрасны. — Спасибо, Гаррус, — устало говорит она. Шепард за сегодня видела слишком много смертей, чтобы ее смущали неловкие разговоры о красоте и чувствах. Однажды им придется поговорить об этом серьезно, но у нее нет пока что сил. Гаррус остается — тихо сторожить ее неспокойный сон.