Покой

Покой              Щелк. Ключ вставился в замочную скважину. Проворот, и дверь открыта.       Я зашел в сумеречную квартиру и закрыл за собой дверь. Мои руки зашерудили в поиске выключателя: провел рукой в одну сторону, затем в другую, потом подключил вторую руку, но ни за что не зацепился. Я снова открыл входную дверь, чтобы впустить свет с лестничной площадки. Выключатель сразу же появился в том месте, где пальцы проходили не раз. Я стукнул по нему кулаком, и свет зажегся.       Меня обдала тишина. Коридор был пуст, комната была безлюдной, на кухне никто не сидел, из ванной не доносились звуки. Тишина покоя и умиротворения.       В комнату я зашел, попросив умную колонку включить классическую музыку. Та заиграла и залила все пространство мягкой мелодией, способной заполнить пустоту, что зияла вокруг меня. Ее тонкие ноты защекотали мои нейронные струны, расстроившиеся за долгий рабочий день. Не знаю, что бы я делал без успокаивающей душу классики. Скорее всего иссох бы и рассыпался, как осенний лист, растерявший жизненный контраст. Я включил свет и сел на темно-синий диван, что стоял напротив бежевого стола, и уставился в потолок. Мелодия разливалась по нему, и по стенам, и по полу, и по столу. Моя голова плавно раскачивалась из стороны в сторону, улавливая поток млечно-медовой музыкальной реки, что лилась из колонки. Мои мысли наконец переставали быть скованными цепями, в которые их заключил внешний мир.       Если быть точнее, то именно люди, проживающие в нем. Они и составляют тот внешний мир, от которого я бегу, закрываюсь за дверьми квартиры и прячусь в комнате. Я не могу назвать это страхом внешнего, боязнью взаимодействия с обществом: оно не может мне навредить, пока я имею над ним контроль. Нет, это не страх, и не ненависть. Скорее это обыкновенное желание уединиться, жить наедине с самим собой, единолично выстраивать комфорт и гармонию — лично я так себе это объясняю. Однако иногда… Контроль выпадает из моих рук, из-за чего по всему телу расплывается ощущение бессилия. Внешний мир хватает меня за ноги, переворачивает и начинает трясти, а я вишу верх ногами и безропотно жду, пока он отпустит. Зачастую он ослабляет хватку только ближе к вечеру, когда я прихожу домой. Тогда и наступают заветные покой и свобода.       — Алиса, — обратился я к колонке, — включи девятую симфонию Бетховена.       — Включаю, — ответила она.       Я встал с дивана и направился к окну. Открыл его и высунулся лицом на улицу, вдыхая вечерний аромат дождливого дня. Тяжелые капли падали на подоконник: т-т-т-т-т-т-т. Ненадолго я закрыл глаза, пытаясь вслушаться в мелодию, что играла на колонке, и в звук дождя — симбиоз искусственной и природной культуры. В моей груди расплывались мелодичные волны: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Такое уединение невозможно, пока ты находишься снаружи — среди людей. От них исходит хаотичный шум.       Может показаться, что во мне горит мизантропия. Однако это суждение ошибочно, поскольку нахождение в обществе приносит мне удовольствие. Хотя точнее, наверное, было бы сказать, что лишь отдаленное присутствие трепещет мое сердце. Людей я люблю за их искру, что способна разжечь огонь чувств в душе. Важно только, однако, наблюдать за этим огнем на расстоянии, чтобы не дай бог не сгореть в пожаре…       Кажется, что мелодичные волны затухли в моей груди и сместились гейзером, бурлящим в желудке. Чувство голода наконец дало о себе знать, а потому я закрыл окно и пошел на кухню. Свет зажегся, и я открыл холодильник. На левой стенке красовались три коричневых яйца — значит, сегодня на ужин яичница. Из выдвижного ящика я достал сковороду, положил на плиту, включил ее, залил тонкий слой подсолнечного масла, и, разбив поочередно каждое яйцо тыльной стороной ножа, закинул их в кипящую жидкость. Шкварк, шкварк, шук, шук — яйца превращались в единую массу.       Моя любовь к обществу и страсть к одиночеству не вступают в противоречие. Мне удалось определить, что нужно моему телу и рассудку из двух, казалось бы, полярных начал. Общество напоминает мне о том, что я жив: оно будоражит, щекочет, пугает, иногда и радует — одним словом, взывает к закостенелым чувствам моей души. Одиночество же не позволяет обществу взять контроль над струнами души, заземляет ослепительные молнии, что извергаются людьми, и полирует острые углы, выступающие из чужой груди, на которые я не желаю наколоться.       Яичница была готова. Я вывалил ее на тарелку, взял вилку, налил в стакан сок, и сел за стол. Чавк-чавк, глоп-глоп — получилось недурно, хоть и приходится мне каждый вечер питаться одной и той же яичницей. Нет, деньги у меня были: я спокойно мог позволить себе сходить пару раз в месяц в дорогой ресторан. Но как-то всегда не хватало сил, чтобы выйти из дома… Глоп-глоп, чавк-чавк. Из комнаты доносилась мелодия, на подоконник падали капли. Умиротворение, умиротворение…       Однако, конечно же, как я уже упомянул, иногда я теряю контроль, и одно из двух состояний завладевает мною. Общество начинает управлять, выматывает вниманием и запросами. Требует, чтобы я сделал что-то, когда того не хочу. Требует моего присутствия, в то время как хочется лишь одного — отсутствовать. В такие моменты ты и ощущаешь зависимость от него, довлеет чувство безысходности и бессилия. Ты отдаешь себя в чужие руки, передаешь власть над своим телом и разумом внешнему миру. Таких моментов я стараюсь избегать, поскольку не терплю зависимости от кого-либо — не счесть количество раз, когда такая неволя приводила к плачевным для меня последствиям. Или же, случается, что я начинаю утопать во всеобъемлющем колючем объятии общества (и понимаю, что оно таковым является, — колючим, только спустя время). Бывает, наоборот, одиночество поглощает меня, и я неделями пропадаю в собственном мире, не желая из него выходить. Только вы не подумайте, что я наглухо забиваю двери и окна, прячась даже от своих обязанностей. Нет, я продолжаю их выполнять: то хожу на работу, посещаю магазины, отвечаю на редкие звонки и сообщения, выхожу из дома, встаю с кровати. И в основном в такие периоды люди лицезреют лишь мое физическое присутствие: ментально я нахожусь не с ними, а где-то на беспросветной глубине души и разума.       С яичницей было покончено. Я встал из-за стола и вернулся к себе в комнату. Настроение слушать музыку у меня пропало — колонку я выключил. Глаза упали на телевизор. Я взял пульт и вдавился в диван, закинув ноги на подушку. Мой взгляд был обращен к окну.       Много раз мне приходилось выслушивать людей, не осознающих благородную красоту одиночества. В их представлении оно сравнимо с вязким и смердящим болотом, на дне которого гниют мертвецы. Они страшатся его как собственной смерти. А ведь была бы у них хоть толика разума, такой страх и не появился бы. Дело в том, что они не понимают, что основную часть своей жизни проводят в одиночестве у себя в голове: они просыпаются одни, едят одни, срут и ссут одни, идут по улице одни, едут на работу одни, возвращаются одни, засыпают одни и так далее. Я думаю вы поняли принцип. Они думают о себе, своих проблемах, мечтах, страстях; размышляют о своем месте в жизни, о месте других людей на их пути — все это, опять таки, занятие человека одинокого от природы. И так он живет до тех пор, пока не сляжет в могилу. И что, вам кажется, что хоть один человек в здравом уме начнет испытывать страх по отношению ко всему, что он делает? В здравом уме — однозначно нет, а вот те, которые пусты душой и сердцем, а самое главное — рассудком, будут искренне бояться одиночества и, следовательно, самого себя. Им кажется, что многое в жизни можно проделывать совместно со своим любимым или любимой, с близкими, с друзьями, коллегами и другими попутчиками жизни. Тогда якобы приходит избавление от одиночества, оно зарывается в землю на десятки метров, и о нем забывают как о чем-то эфемерном. Но это не более, чем заблуждение: во-первых, эти спутники жизни тленны. Какими бы словами они не рассыпались, рано или поздно ты окажешься им не нужен. Или же они помрут, оставив тебя одного. Во-вторых, человек одинок от природы, поскольку заключен в свою же черепную коробку…       Я перевел взгляд обратно на телевизор. Смотреть мне его не хотелось. По какой-то причине у меня не было желания что-либо делать. Голые стены и туманный покой будто бы стали давить на голову. Видимо, тело требовало покинуть квартиру. Что ж, пусть так оно и будет. Я встал с дивана и пошел в коридор, накинул на себя куртку, и вышел прочь. Уже выйдя из подъезда, я вспомнил, что забыл зонт. Поднялся обратно, свет горел — забыл его выключить. Странно, подумал я, с чего бы на меня напала такая забывчивость. Свет я выключил, взял зонт, посмотрелся в зеркало — эти причудливые суеверия и до меня дошли, и спустился вниз. Тук-тук-та-та-тук-тук-та-та — дождь барабанил по раскрытому зонту. Улицы уже опустели, а потому я шел в одиночестве. Как обычно.       Человек, как я уже сказал, заключен в свою черепную коробку. Он существует в этом мире и воспринимает его под призмой, установленной во внутренности черепа — мозге. Он тратит бесконечные часы внутри самого себя, лишь изредка выходя наружу (и то будучи не в состоянии освободиться от жесткой хватки одиночества). Оно не эфемерно, непреходяще, и преследует нас с начала осознанного периода жизни до ее конца. Человек может быть окружен десятками людей, но природа и анатомия не позволят ему вывернуть мозг наизнанку и стать с ними единым целым. В нашей жизни всегда будут существовать два противоположных друг другу мира: внешний и внутренний.       Впереди меня шла девушка в черном пальто и громадным прозрачным зонтом — он был настолько большим, что на ее фоне выглядел несуразно. На ней были надеты черные кожаные сапоги, топот которых заглушал шум падающих на мой зонт капель. Я заметил, как она ускорила шаг и начала время от времени оборачиваться на меня. Я тоже ускорился и прокричал:       — Девушка, постойте! Я хотел бы задать вопрос, над которым… над которым уже давно размышляю?       Она проигнорировала меня и резко побежала. Я смотрел как ее сапоги прыгали по лужам, удаляясь от меня.       Хотя чего я еще мог ожидать. Посуди сам: какой-то мужик, весь в черном, с черным зонтом ночью идет по улице за девушкой и что-то кричит ей в след. На ее месте я бы тоже испугался и дал деру. Но я же просто хотел поговорить… С единой живой душой на улице. Ладно, не суть.       Так вот, о чем я говорил? Хм, немного потерял нить. Ах, точно… В человеке живут два противоборствующих мира: внешний и внутренний. И он скорее потонет в болоте-обществе, если не будет иметь прочный фундамент внутреннего строения, чем в болоте-одиночестве. Под фундаментом я имею в виду самого человека, его истинное «я», не испачканное сотнями других «я». Его мировоззрение, мироощущение, его идеалы и принципы, интересы, увлечения, страхи и тревоги, его работа, любовь, ненависть, и мечты. Одним словом все то, что и отделяет человека от массы. Вот только отделение возможно лишь в том случае, если этот человек осознает, кем он является на самом деле, и умеет с самим собой существовать, ладить. А с этим как раз таки немногие справляются, а потому они надеятся на то, что именно общество сможет возложить фундамент за них самих, сможет сформировать их цельную структуру. Тогда такое хлипкое сооружение, под названием «человек», пытается вклиниться во внешний мир, что неизбежно окутывает его в непроглядный туман. Человеку может казаться, что он успешно поборол одиночество, скинул с себя оковы, и наконец превратился в единый с обществом организм. Он даже начинает думать, что на общество теперь можно положиться. Из-за этого у него теряется природная бдительность, что неизбежно приводит к разрушительным последствиям. Человек начинает уделять построению именно внешнего фундамента, тем самым теряя собственную внутреннюю опору. Рано или поздно отсутствие внутреннего фундамента заявляет о себе, и тогда человек-сооружение рушится, а заветный внешний мир о нем забывает и равнодушно ставит на его место другое сооружение.       Я достал телефон из кармана. Там было одно уведомление от банка. Казалось бы, я давно должен был привыкнуть к такому, однако именно в этот пасмурный вечер меня почему-то это задело. Я зашел в телеграм и увидел, что множество людей, с которыми я либо поддерживаю связь сейчас, либо общался раньше, было в сети. Позвонил бы я сейчас хоть кому-то из них, они, вероятно, даже не подняли бы трубку. Мой взгляд припал к одному имени — Вика. Дыхание резко сбилось, и я остановился.       Я познакомился с ней на дне рождения моего близкого друга. Тогда она была одета в аквамариновое платье до самых щиколоток и белую куртку, покрытую маленькими красными сердечками. Ее пригласил именинник — мой близкий друг Сережа. Они были знакомы еще со школы и считали друг друга друзьями. Помню, как Сережа рекомендовал мне ее, расхваливал, пытаясь свести меня с ней. Правды ради она мне сразу приглянулась. Было в ней что-то нежное… Она вызывала доверие и желание сесть рядом и поведать ей о самых сокровенных тайнах. Я не хочу сейчас вспоминать, о чем именно мы разговаривали в тот вечер, но после него мы начали видеться уже вдвоем. Вскоре мы начали встречаться. То была страстная и чувственная любовь одновременно: каждый день я ощущал, что теперь, после стольких лет одиночества, могу наконец вздохнуть свободно и хоть в каких-то делах положиться на нее. Я позабыл о себе и начал строить нашу совместную жизнь, наш фундамент. Через несколько месяцев мы съехались и начали наслаждаться совместной жизнью. В это время я продолжал общаться с моим другом, Серёжей, который все твердил и твердил, как он рад, что я сошелся с Викой. Мы часто проводили время втроем, то путешествуя, то посещая выставки, то просто гуляя. Нам было хорошо. Однако за пару месяцев до случившегося я начал замечать некоторую странность в их поведении…       Мои ноги завели меня к парку. Он был прекрасен во все времена года, однако именно осенью открывался для меня иными красками. Хотя и было темно, желтизна листьев ослепляла мои глаза, украшая дорожки и сами деревья. Я встал напротив берега озера и вгляделся в линию лунного света, которая нежно ложилась на водную гладь. И сколько же раз я расхаживал здесь не один… Под ручку с Викой или сбоку от Сережи.       …Да, они начали вести себя необычно. Поначалу я не придавал этому значения, но все равно что-то тревожило меня в глубине души. Во-первых, я не мог не заметить, как во время наших прогулок, Сережа будто бы нечаянно подвигался ближе к Вике, то и дело, тоже случайно, касаясь своей ладонью ее руки. Она не отстранялась. Или как Сережа начинал перебивать меня, и Вика не возражала, а только еще внимательнее слушала. Мне казалось, что, быть может, так оно и должно быть, ведь все мы настолько сблизились, что были по сути уже одним целым.       В глаза будто бы начали колоть тысячи хвойных иголок. Видимо, я слишком долго смотрел на лунный луч, не моргая, от чего они засохли. Я встряхнул голову, проморгался, и повернул налево прочь от озера. Дождь все еще дождил, и меня начало знобить. Ох уж эта осень: даже шерстяной свитер, пальто и теплый шарф не могут согреть человека. Впереди меня пролегала небольшая горка. Я начал по ней взбираться, стараясь не поскользнуться.       …Однако не надо мне было полагаться на других людей. Тогда я тоже считал, что от одиночества нужно было стремглав бежать, пытаясь ухватиться за любую возможность в нем не утопать. Но просчитался и утонул в человеке. Точнее в двух…       Я поднялся на горку и поглядел вниз. И по ней мы скатывались раньше на ледянках… Помню ее пронзительный барабанящий смех, когда она подпрыгивала на кочках снега.       …И вот однажды я прихожу домой. Ужасно уставший после тяжелого рабочего дня… Мне ведь приходилось тогда обеспечивать нас двоих, так как она не работала… Вставляю ключ в дверь… Щелк… Проворот, и дверь открыта. Свет в коридоре был выключен, лишь из комнаты проливались лучи ночника. Я… тогда сделал шаг и споткнулся об обувь, мужскую. Включил свет и увидел кроссовки Сережи — в груди возник острый и тяжелый камень. Во мне сразу родилась надежда, что, быть может, они просто решили приготовить мне сюрприз: мы бы заказали пиццу, сели на диван, включили какую-то комедию, и провели бы приятно вечер, как это делали раньше… Я решил пойти в комнату на цыпочках…       Ноги начинали замерзать. Дождь как будто бы усилился. Правой рукой я достал телефон. Мне больно захотелось позвонить маме. Гудки пошли. Этот абонент занят.       …И вот я прохожу по коридору, приоткрываю дверь, заглядываю в комнату, и вижу их. На кровати. Они были абсолютно голыми. И она смеялась. Так же задорно, как и когда-то со мной. А он был на ней. Целовал в шею. Я припал к двери…       Почему ты именно сейчас не берешь трубку, мам? Почему? Позвоню Диме. Я дозвонился:       — Алло, Дим, привет!       — Привет.. — озадаченно ответил он.       — Я.. Мне.. сейчас надо поговорить с тобой, могу?       — По какому вопросу?       — Просто… хочу услышать твой голос. Мне сейчас.. до боли о-одиноко…       — А я тебе как могу помочь? — спросил Дима.       — П-просто расскажи, как твои дела..       — Постой, постой. Это ты интересуешься моей жизнью, и ты говоришь, что хочешь услышать мой голос, мне сейчас не кажется?       — Д-да…       — А ты не видишь в этом противоречия?       — Я н-не понимаю, о чем ты…       Мои ноги ослабли, и я повалился на промозглую грязь. Зонт я отложил в сторону. На мою голову капал дождь.       — Скажи, пожалуйста, дорогой мой, что ты в последний раз говорил мне, когда я пытался найти поддержку? Когда мне сквозь землю хотелось провалиться, когда у меня больше никого не оставалось, кроме тебя, когда я чуть ли не на коленях приползал к тебе за помощью? Я тебе напомню, милый мой. Ты тогда сказал: “мне плевать, что там у тебя происходит” и сбросил трубку. Помнишь это?       Мои глаза замельтешили по сторонам. Я пытался вспомнить, говорил ли такое хоть кому-то в жизни. И, к сожалению, вспомнил.       — И что ты молчишь, язык прикусил?       — Я.. Прошу прощ…       Он сбросил звонок.       И ведь он прав. Я действительно сказал ему это. В тот вечер я сидел под классическую музыку на диване, смотря в потолок. Мне тогда казалось.., что никто мне не был нужен, и любое вторжение в мой покой я воспринимал как атаку.. Я действительно сбросил тогда трубку и продолжил смотреть в потолок. Искал умиротворение…       — Но хоть кому-то же я остался НУЖЕН? — прокричал я в небо.       …Они услышали скрип двери и подняли свои головы. От Вики последовал громкий возглас то ли страха, то ли сожаления.. Они быстро оделись и подошли ко мне, присев на колени…       Трясущимися руками я попытался нажать на звонок, но капли дождя, попадавшие на телефон, мешали мне.       …Прости нас, мы правда не хотели…       Позвонил Саше. Моему другу. Он быстро поднял трубку и сказал:       — Не звони мне.       Пошли гудки. Он тоже сбросил.       …Мы сами не знаем, как так получилось, но что-то…       — Я что, и его послал? Зачем, господи боже, ЗАЧЕМ я это сделал?       …произошло между нами. Знаешь, будто бы нами кто-то управлял…       — КАКОЕ К ЧЕРТУ БЛАГОРОДНОЕ ОДИНОЧЕСТВО! КТО ТЕБЯ НАДОУМИЛ?       …возможно, это любовь. Прости, что так вышло…       — ФУНДАМЕНТ, ФУНДА-А-АМЕНТ, ДА?!       Я вскочил и побежал, не видя куда. В лицо врезались острые морозные капли.       …Вань, не молчи, пожалуйста…       — КОМУ НУЖЕН ЭТОТ ЧЕРТОВ ФУНДАМЕНТ, ЕСЛИ ОН ОКРУЖЕН БЕСКОНЕЧНОЙ ПУСТОТОЙ БЕСКРАЙНЕГО ПОЛЯ?       Вскоре я оказался около моста.       …давай сейчас с этим всем разберемся…       Залез на черные скользкие перила.       — ИДИОТ, ПРОСТО ИДИОТ!       …это для твоего же блага. Я не хочу, чтобы между нами было недопонимание…       — ДЛЯ МОЕГО ЖЕ БЛАГА?! ВЫ СБИЛИ МЕНЯ С НОГ, ОПРОКИНУЛИ, А Я! Я… не смог… подняться…       И прыгнул.       Я слышал, как кто-то кричал.       Вода была ледяной.       Все тело будто бы пронзили сотни игл.       А сам шел на дно.       И затем наступил       Покой.