***

— Ну Федор Иваныч… Гром пытается в выражения лица полностью осознавшего вину, судя же по хмурым бровям Прокопенко — полный провал. — Так, Игорек, я же сказал: или отстраняю от всех дел на неделю, или остаешься, но занимаешься бумажками. — Понял я, — выдыхает Гром. — И только попробуй у Дубина или кого еще помощи просить! — напоследок кидает Прокопенко. Вероятность, что про его глупое отстранение от полевой работы забудут, если вдруг кому-то срочно понадобится помощь — довольно большая. Так что чуть менее раздосадованным чем в начале, он плетется к своему столу. Количество документов вводят в глубокое уныние. Он облокачивается о стул, вытягивает ноги. Место мало. Неудобно. Смотрит мельком на собирающегося куда-то Диму. Тот как-то сразу замечает взгляд, поправляет очки. — Нет, Игорь. Не смотри на меня так. Федор Иванович запретил тебе помогать. И с собой я тебя брать не буду. — Я ниче не говорил, — оправдывается он. По глазам, безусловно, немая просьба читается. Дима мнется еще какое-то время, но в итоге неловко желает удачи и быстро скрывается из поля зрения. Игорь старается не думать, что за дверьми управления происходит что-то интересное, требующее его непомерного внимания. Действительно: ценить начинаешь — когда теряешь. Или как там. Неважно. В общем-то, день обещает быть скучным. Но надежда умирает последней. *** И именно сегодня большинство в управлении бегало то туда, то сюда; из убойного вообще все, кроме, пожалуй, Грома и еще двоих, оставались на местах. Вроде и запара, — а его, как специально, игнорируют. Федор Иваныч и взгляда на него ни разу не бросает выходя из кабинета, и никто о помощи не попросит, а пойди он, как обычно, сам — так точно отстранят. Не то чтобы Гром боится, но на весах день-два перекантоваться за рабочим столом в компании бумаг или же на гораздо больший срок совсем не переступать порог управления. Первый вариант звучит убедительнее. За отчетами день проходит преступно медленно; по ощущению проработал часа три, по факту — полтора. Так и продолжается борьба Грома с бумажной работой до самого обеда. Думает, что выигрывает, однако бросает взгляд на край стола и понимает — до победы мучительно долго. В итоге буквы начинаются сливаться, а голова отказывается воспринимать информацию, поэтому настает время перерыва на кофе. Выходя из кухни его вылавливает слегка взволнованная Зайцева. Гром хмурится, замечая явную подводку к просьбе, затем думает, что вот оно — наконец-то кому-то нужна помощь. Он уже оживляется, порывается к своему месту, чтобы схватить куртку и побежать куда там надо, но взгляд приковывает вышедший из-за спины Зайцевой ребенок. Девочка держит ее за руку, заинтересованно оглядывая управление. — … поэтому остаться с ней никто больше не может, — говорит она, — а ты вот сегодня свободен. Посидишь с ней, пока родители не объявятся? — Капец, Ксюш, я уж думал тебе нормальная помощь нужна. Накаркал, получается. — Посидишь, да? — улыбаясь уточняет Зайцева, отпуская руку девочки и быстрее ретирируясь к выходу. Гром смотрит на ребенка. Ребенок смотрит на Грома. В детской комнате полиции места закончились? — Ну, пошли? *** Девчонка оказывается смышленой. Сидит тихонько, болтает ногами, поглядывает с интересом на страдания Грома в лице письменной работы, но молчит. В общем и целом чувствует она себя в управлении почти дома. Надо было только у Зайцевой уточнить, занялся ли кто поиском ее горе-родителей. Он кидает ей смску, получая отрицательный ответ, решает сделать все сам. Это кажется интереснее, чем тупо просиживать штаны за отчетами. Отвлекшись от бумаг, Гром спрашивает: — И как тебя зовут? — Кира. — Я Игорь. Она протягивает ладошку для рукопожатия. Игорь весело хмыкает, но руку пожимает. Кира выглядит довольной, словно за одно действо причислили к такому непостижимому для ребенка статусу взрослого. — Потерялась, значит? — Да. Папа заболел, а когда болею я, он всегда приносит мою любимую шоколадку, чтобы я быстрее выздо… вы-здо-ро-ве-ла, — по буквам говорит она. — Я тоже хотела, чтобы он быстрее выздоровел. — То есть, ты сама ушла из дома, чтобы купить своему папе шоколадку? Кира кивает. — Папа уснул. А я знаю, где лежат ключи. — И ты, конечно, не помнишь, где живешь? Мотает головой. Оно и так ясно — при другом варианте ответа ее бы давно доставили обратно родителям. Гром оглядывает девочку — ей на вид лет пять. Должен ли ребенок в таком возрасте помнить свой адрес, он без понятия. Может быть, должен. Себя он в этом возрасте помнит плохо, так что сравнить не с чем. — Точно? Может, ориентир какой-нибудь знаешь? Кира задумывается. Наверное, над значением слова «ориентир». Гром уточняет: — Что-то рядом с твоим домом есть? Магазин, типа. — Не знаю. Я тут недавно живу. Становится понятно, что никаких ориентиров он не добьется и вылезти из управления и отвезти ребенка домой тоже не получится. — А фамилию свою знаешь? Кира пожимает плечами. — А как зовут твоих родителей? Папу, маму… — Мамы нет… — спокойно отвечает Кира. Недолго думает, прежде чем окончательно лишить Грома какой-либо надежды сбежать из этого бумажного рабства: — А папу зовут папой. Великолепно. Ее папу зовут «папа». Хотел ведь, чтобы кому-то понадобилась помощь — получите и распишитесь. Она еще говорит с таким видом, что Игорь вполне готов поверить, что так оно и есть. Впрочем, горе-родитель рано или поздно должен девочку спохватиться. — А сюда-то ты как попала? Привел кто? — Нет. Сама пришла. Удивительно самостоятельный ребенок. — Ты если пить или есть захочешь, говори. Кира угукает. Чтобы ребенку просто так не сидеть, Игорь выдает лист бумаги и карандаш с ручкой. Цветных у него не завалялось, но хоть что-то. *** Так проходит еще какое-то время. Игорь безуспешно пытается устроиться за рабочим местом, попутно дописывая отчеты, которые должны были быть написаны еще недели назад. Кира рисует… что-то абстрактное. Выводит разные линии, проще говоря. Но чем бы дитя не тешилось. — Дядь Игорь, — зовет она, — мне волосы мешают. Кира сдувает со лба мешающую челку, выжидающе смотрит. — Тебе найти расческу?.. — Я не умею. Мне папа сам всегда косички плетет, вот, — она лезет в маленькую детскую сумочку, копается там, пока не выкладывает на стол несколько цветных резинок, розовых заколок с хеллоу-китти и складную расческу с плавающими блестками в корпусе. — Хочешь, чтобы я тебе косички сделал? Кира весело кивает, улыбаясь во все зубы. В теории ничего нет сложного в том, чтобы завязать ребенку волосы, тем более не такие уж длинные. На практике, конечно, все оказывается немного сложнее. *** Кира усаживается на стул на кухне, Игорь делает ей чай, себе еще одну кружку кофе. Когда настает время показать свои несуществующие парикмахерские способности, он застывает с маленькой расческой перед тонкими светлыми волосами. Страшно приложить слишком много силы. — Если не приятно будет, говори. Он пару раз проводит по волосам, после откладывает расческу и вспоминает, как вообще эти косички выглядят. — Будем импровизировать… Видимо, способность тихо сидеть на месте не вечна. Кира то и дело вертит головой, переключая внимания то на птичку в окне, то на яркую упаковку чьего-то печенья. С первого раза получается криво. Со второго — лучше, но только правая. Левую же приходится расплести. На третий раз Игорь осматривает свой шедевр — результат… все еще так себе. — О боже, Игорь… — ужасается зашедший Дима через его плечо. — Что? Все так плохо? Ей вот нравится. — Давай расческу. Дима выглядит вполне убедительно. Поэтому Киру усаживают обратно и расплетают Громовый шедевр. Задание заплести пятилетке косички начинается заново. Когда они уже вдвоем осматривают Димину работу, никто не спешит оглашать оценку. Игорю кажется, что и его вариант вполне себе был не плох. Кира ест вторую печеньку, запивая чаем и ей уже, наверное, все равно, что там взрослые делают с ее волосами. Ее главное условие — заколочки с хеллоу-китти добавить. Вновь открывается дверь, и троица одновременно оборачивается на зашедшего Прокопенко. — Так ты правда сегодня нянькой заделался, — смеется Федор Иваныч, но, подходя ближе, выражение его лица меняется. — Что ж вы с девочкой наворотили, отойдите оба. — Дядь Игорь, — подает голос Кира, пока ей вновь расплетают волосы, — а когда папа придет? — Скоро, скоро, — выдыхает он. Самому, на самом деле, тоже интересно. Игорь с Димой переглядываются, когда Прокопенко показывает им свою работу. Лучше не стало уж точно. — Заколками закрепим — и нормально. Единогласно. — Так, ладно, — начинает Прокопенко, — Игорек, раз ты за девочку ответственный, передашь ее из руки в руки отцу. Давайте, удачи. Киру за столом явно в сон клонит. Она голову на руку опускает, засыпая. На кухню влетает радостная Зайцева. — Кирин папа нашелся! *** Читать лекцию по оставлению ребенка без присмотра Игорь не то чтобы хочет, но для профилактики подушнить чуть-чуть можно. Однако как только взгляд цепляется за испуганного Кириного отца, желание исчезает. — Папа! Кира бросается в объятия отца, тот приседает, чтобы быть на одном уровне с дочерью. — Ты почему убежала? Я чуть с ума не сошел. Сцена трогательная, и прерывать ее не хочется. Но надо. Игорь откашливается, пытаясь привлечь внимание. Кирин отец намек понимает, неохотно отрывается от дочери, крепко прижав к себе. — Майор Гром, — протягивает он руку. — Петр Хазин, — хрипло представляется и пожимает в ответ. Хазин выглядит достаточно разбитым и измотанным, с красным носом явно из-за насморка и уж очень бледным. Однако, к удивлению, привлекательности его это не убавляет. Игорь дергается от этих мыслей. — Дядь, я с полицией в последнюю очередь дела вести хочу. Такого больше не повторится, поэтому можем без всяких заморочек? — Дядя Игорь хороший, — улыбаясь, говорит Кира. Игорь не сдерживается и треплет девочку по волосам. — Можно без заморочек. Подбросить вас до дома? Ты ж еле на ногах стоишь. Да и Кира засыпает. По настороженному взгляду Хазина заметно, что людям просто так не доверяет. Он кутается сильнее в пальто. — Ладно. Мы тут недалеко живем. *** Петя не привык, что для него кто-то, ничего не прося взамен, добро делает. Кира засыпает на заднем сидении достаточно быстро, Петя тоже чувствует непомерную усталость из-за гребанной болезни и нервов. Чуть с ума не сошел, когда понял, что дочь сама вышла из дома в неизвестном направлении, хорошо, что ничего не случилось. Симпатичный майор, как успел окрестить его Петя, помогал донести Киру до квартиры. — Может, что-нибудь надо? Таблетки какие? Петя не сдерживает улыбки, открывая дверь. Что ж за добрый человек ему попался. Может быть, не будь Петя таким заебанным, то вместо таблеток попросил бы у симпатичного майора номерок. И даже как-то срать на собственный запрет держаться от полиции и от всего, что с ней связано, подальше. — А вас дома никто не ждет, майор? Позволяет Грому зайти внутрь квартиры и положить Киру на диван. — Никто, — легко отвечает он. Как бы в подтверждение Петя чихает. — Правда, получается. Я бы чай, кофе предложил при других обстоятельствах, да и потанцуем тоже. Но честно, еще пару минут, и я тоже свалюсь. Гром поднимает руки. — Я и не напрашивался. Серьезно, если помощь нужна, мне не сложно. Петя хочет сказать, что помощь ему нужна. И не только с лекарствами. Но это короткий порыв, только заставляющий губы расползтись в слабой улыбке. Может быть, действительно стоило и попробовать симпатичного майора на чай, кофе, потанцуем пригласить. В другой день, конечно. — Я подумаю, — говорит Петя, — номерок дашь? На будущее.