Часть 1

***       — Ну короче, — заключил Бекля, и, скрипя пружинами, взгромоздился на чужую, на скорую руку заправленную кровать, будто мебель была его собственной. Нагло выселенный Славик Мухин, вынужденный теснится на одной койке с Титяпой, обиженно закусил нижнюю губу, однако виду не подал — у Бекли, как-никак, неоспоримый авторитет, и устраивать с ним махач — себе же будет хуже. Мухину вообще подфартило, что на правах хозяина комнаты он имел возможность сидеть хоть на узкой, но кровати, когда большинство ютилось на пыльном полу. — игра называется «Мафия»       Парень, хитро сверкая глазами, обвёл загадочным взглядом темную палату, в попытке нагнать соответствующую атмосферу. Лица собравшихся пионеров освещались в тусклом, горчичном свете фонариков. Свист сверчков, комаров, и прочей живности стремительно нарастал. На подоконнике танцевал бледный след луны. Кривые сосны давно утонули в облаке удушающей темноты ночи, и почти весь лагерь властвовал в царстве Морфея. Только реденькая, но таки внушительная кучка мальчиков и девочек собралась в палате четвёртого отряда, что создавало некое приятное и обжигающее чувство азарта внутри.       — Глупое название, — поморщившись, подметила Леночка Романова, и её голос будто бы разрезал скальпелем непривычную, осевшую на палату тишину. — нельзя было что-то остроумнее придумать?       — Заткнись! — зашипел Гурька, валявшийся где-то у двери в комнату. Он «стоял на шухере», вынужденный только заприметив Толстую, Усатого, или в крайнем случае Кудрявого, сомнительно близко и стремительно приближающихся в палату, сразу же оповестить старшего, то-есть Беклю.       — Рот закрой! — неожиданно рявкнула Сергушина, и жёлтые, не особо сочетающиеся с резкой едкостью, пластмассовые бабочки-заколки дёрнулись с её головой. — Надеюсь в башке у тебя закрепилось, кто тут командир отряда, и кому влетит за ваши глупости! — уже тише продолжила Анастасийка под довольные, многозначительные взгляды остальных девчонок.       Валерка натянул простынь, когда-то гордо служившую стеной домика от комаров, на худощавые плечи — его пришлось разобрать. Конечно, мальчик понимал, что никто не припрется по его душу в окружении других ребят, но страх все равно липкими лапами подползал к рёбрам, готовый при малейшей неосторожности схватить за тонкое горло. Мафия была интересна не всем — те, кто пришли пообщаться с друзьями сбились в группки. А кто-то пришёл выпить свеженькой крови. Вампиров было легко вычислить не только по красным галстукам — мертвецы угрюмо, молча сидели по углам, поодаль от других. Пиявцам комфортно только в водах бурного течения, а как только их рывком вырывают из «зоны комфорта», они теряются, захлебываются в необъятном океане, откалываются от других. Такие выводы сделал Валерка, наблюдая, как Титяпа утром жалостно уговаривал Лёву не палить их вожатым и спокойно пересидеть преступные часы в комнате. Аргументы в сторону стены благих намерений оказались гибкими, вот и приходится Хлопову с недовольной миной сидеть на койке во время «наплевательства на правила», с таким лицом, будто бы в любой момент он благополучно бы свалил. Валерка скривился. Как только все уйдут по палатам, нужно выложить на тумбу бутыль со святой водой, как намёк о возможных последствиях, и вновь соорудить домик. С Игорем Санычем они зашли слишком далеко, чтобы нелепо поскользнуться и сломаться под досками глупых обстоятельств.       — Слушайте, правила такие…       Бекля, деликатно закрыв глаза на высказывания девочек, под нарастающий интерес к игре продолжил рассказ. Он — ведущий, избирающий мафию, мафия, убивающая людей, шериф, расследующий убийство, мирные жители… почти тоже, что ежедневно происходит в камерном мирке пионерлагеря. Ведущий — Серп Иваныч, превращающий детей и взрослых в вампиров, вампиры — мафия, кусающая мирных жителей, стоит им случайно зазеваться, и Валерка, выступающий в роли шерифа, но вынужденный задыхаться в удушающей хватке ужаса каждую ночь. А где-то на горизонте мелькают мирные жители — Анастасийка например, холодно перебирающая пальцами волосы, сидя в другой стороне комнаты. Или тот же Гурька, которому, наверное, ужасы пионерлагеря даже в самых страшных кошмарах, обрывающихся в ткани подушки, не снились.       Валерка устал. Казалось, в лагере все были слепы. Никто не видел ни якобы случайных смертей, ни странностей — идеалы, казавшиеся правильными рассыпались, и крупицами ускользали из пальцев. Щемящее чувство безисходности угнетало, не давая вольно дышать. В уставшем сознании промелькнула занятная мысль — по ту сторону Рейки кипела и рождалась жизнь, искрилась, пылала, как дневное светило, а в «Буревестнике» она задыхалась в пепле, отдавая свои права смерти. Наверное, Валерка отдал бы многое, лишь бы бесследно исчезнуть из лагеря, оставив здесь всю накопившуюся тревогу и опасения.       Казалось, из пиявцев в своей тарелке себя ощущал лишь хамоватый Бекля, довольно шептавший десятку желтоватых лиц, мерцавших в горчичном свете портативных фонариков, их роли.       — Мирный житель.       Фигура Бекли, будто сотканная из густого полотна темноты, воцарилась за спиной Валерки. Мальчик молча кивнул, крепко зажмурился и закусил губу, делая вид, что не заметил, как Бекля не выдохнул воздух.       Перед глазами предстала манящая досягаемостью чернота, сверкающая разноцветными расплывчатыми узорами да пятнами разных углах обзора. Такая уже привычная. Валерка часто жмурил глаза так сильно, будто хотел вдавить их в самый череп. Казалось, только плотная чернота была готова выслушать его страхи, догадки, поддержать безразличной тишиной, когда в палате четвёртого отряда творился ужас, липкими лапами страха проникавший под рёбра, протыкая колкими иглами остатки идеалов, восприятие мира, который когда-то был ясным, понятным, и даже предсказуемым.       — Город засыпает, просыпается мафия. Мафия, кто будет убит этой ночью?       Валерке не нравились подобные игры. Он считал, что в каждой игре, хоть самой простенькой, дворовой, впитавшей в себя горечь обезвоженного горла и густоту вечера, оседающую на крыши панелек, должна быть мораль. Мораль не в безжалостном убийстве мирно спящих людей. В той же зарнице, пропахшей охристой смолой, учат справедливости, героизму..       — Та не, так не стремно!       Щёлк.       Чей-то звонкий голос разорвал нарастающую тишину, и внезапно блеклая, но все же придающая спокойствие феерия золотистых пятен фонариков исчезла из черноты перед захлопнутыми глазами, оставляя после себя лишь кроваво-красные, розоватые, бирюзовые, скачущие из стороны в сторону точки в замысловатом вальсе.       — Отличный выбор, мафия.       Голос пиявца, казалось, был объемным, даже осязаемым, и раздавался со всех сторон. Валерку будто ошпарило кипятком. Ловя по спине сотню колючих мурашек, он медленно сглотнул ком страха, который тут же образовался вновь.       Должно быть, Бекля говорил что-то еще, но Валерка даже не вслушивался — стремительно увеличивающаяся пульсация крови в ушах вытеснила все живые (и неживые) звуки. Кошмар подкрался незаметно, и застал беспомощного Валерку врасплох. До него медленно стало доходить — все живые, находившиеся в комнате, если не считать Анастасийку, были верно служащими хозяевам тушками, для которых ничего не стоило выудить из тумбочки бутыль со святой водой и придержать обезоруженную неожиданностью жертву. Пиявцы, одиноко сидящие в комнате, поглощённой ночным мраком, должно быть прекрасно помнили недавнюю битву на Волге в которой им не удалось убрать с пути сразу двоих, возомнивших себя великими охотниками на нечисть, значит получится убрать по-одному!       — Ээ, ты куда подорвался?       Цепкая и обжигающе холодная рука приземлилась где-то на уровне предплечья, заставляя Валерку мигом распахнуть веки. Затуманенный взгляд уже привыкших к темноте глаз разбился об потухшие физиономии, и Валера, чьё тело пробило озноб, мог поклясться, что их гримасы были искаженны нечеловеческим голодом.       — Отстань! Я не хочу больше играть.       — Та не, так не пойдёт. Ты нас, очкастый, вожатым с потрохами сдашь. — Валерыч, ты чё, струсил?       А звонкому голосу, принадлежащему невидимой фигуре, было хорошо говорить. Тушек давно уже не было как людей — их личность растворилась, рассыпалась в пучине вампирского голода, захлебнулась собственной кровью. Теперь они невольные пленники этой самой пучины, идеального коллектива, занятого общим делом — донорством. А Валерка так не хотел. Каждой клеточкой тела он желал вцепиться в спасательный круг, который вот-вот стремительно и бесповоротно выскользнет из пальцев.       — Шерифом будешь. Город засыпает, просыпается мафия!       Кинув фразу в глубину комнаты, Бекля незаметно растворился, оставив после себя лишь щипающий кожу мороз.       Валерке надо собраться с мыслями. Как бы не было страшно и холодно в лёгких. Просто так его из комнаты никто не выпустит.       — Отличный выбор, мафия!       Льдинки, бегающие по спине, тут же поменяли агрегатное состояние, оказавшись студёной водой, которую несуществующая фигура будто вылила на вполне существующую Валеркину голову. Он нервными окончаниями, кожей, нутром ощутил, как тень чьего-то пальца скользнула по его фигуре, зыркая глазами от подкатившего к глотке кому голода, облизнув сухие губы, которые обволок навязчивый и сырой вкус метала. А может, кто-то положил прожорливый взгляд на светившуюся в бледности цвета луны —предводительницы нечисти — Анастасийкину шею.       Кто бы это мог быть? Леночка Романова, сначала мелькающая где-то на периферии, а затем острым кинжалом ворвавшаяся в пыльное, неоновое от дискотечных фонарей пространство? Или понятный, как открытая книга, Хлопов, однажды принёсший в застывший воздух палаты нотки дёгтя, смолы, и, как оказалось, смерти? Валерка вспыхнул, словно спичка, готовностью разорвать уставшие глаза, пелену восставшей темноты, чтобы разорвать уже того, кто вздумает этой ночью полакомится. Адреналин опылял кровь, делая её отвратительно тягучей и обжигающей стенки вен. Не дожидаясь сигнала Бекли мальчик вцепился взглядом в замершие лица. Но кто-то вцепился в запястье Валерки быстрее, чем он успел заприметить отсутсвие в слишком разношёрстной группке одного пионерского галстука. Судорожный вопль взорвался в лёгких в попытке вырваться из горла, и там же разорвался на хриплые обрывки, будто военный снаряд. Ватные конечности словно сплелись в тугой узел, исключая возможность вырваться. Пространство, ранее ясное, растворилась в блеклой расплывчатости с удивительной вспышкой, ударившей по чувствительной сетчатке глаз. ***       Грудная клетка неожиданно быстро наполнилась воздухом, колюще распирающим стенки тяжелых, даже каменных лёгких. Горячий и знойный воздух неприятно жегся, оседая на сухом горле. Простынь казалась обжигающей, словно сыпучий, выскальзывающий из холодных пальцев песок, родом прямиком из далёкой и необъятной пустыни Сахары. Валерке казалось, что он вот-вот захлебнётся в этом самом песке, подавиться и закашляется, пока острые и мятые концы колкого шерстяного одеяла       превращаются в толстых удавов, стремительно близко и опасно подползающих к тонкой беззащитной шее. Тогда перед глазами поплывет разноцветный туман, в котором уставший от борьбы Валерка с удовольствием найдёт покой, а воздух выскользнет из груди, оставляя после себя одинокую пустоту.       — Валер!       Кто-то внаглую его тормошил, рывком выдирая из омута небытия. Глаза, лишенные стёкол очков шустро заморгали от непривычного обилия света, заполнившего, казалось, даже труднодоступные щели.       — Ну вот и очнулся. Здоров! Ещё один голос мелькнул ярким бликом будто за пределами Валеркиного сознания, еле поспевая за подрагивающей рукой, старательно выводящей на желтой странице медкнижки последние буквы. Носатов запихал в кожаный чемоданчик реденький журнальчик, и для вида окинув всех присутвующих серьезным взглядом, покинул сомнительную компанию. Носатова осуждать нельзя — у Носатова, как и любого человека, сработал инстинкт самосохранения — ему хотелось спасти свою шкуру от изголодавшихся спиногрызов, и все равно, что давал клятву Гиппократа — красноречивые слова распространятся только на изученные случаи, прописанные в методичке, или на какие там книжки врачи опираются. Это Игорь, сидевший у кровати потрепанного Валерки, понимал хорошо. И сам бы, наверное, так рассуждал, если б Валерку в хлипинькое действо, гордо именуемое расследованием, не втянул. Валерка Лагунов, конечно, ребёнок — каким бы мужественным он себя не считал. Это Игорь также прекрасно осознавал. И сейчас его изъедала и прожигала изнутри вина за сознание бедного мальчишки, или вероятно, теперь его полное отсутствие. А Ирина Михайловна ещё смеет говорить, что в Игоре напрочь отсутствует ответственность и педагогический потенциал. Хотя, в чем-то она и права.       — Валер, ну, ты как себя чувствуешь? Валерка засопел, слеповато щурившись.       — Да нормально… вроде. Голова болит.       Тонкая мальчишеская рука кривовато потянулась к изгибу левого, отчего-то раскрасневшегося и ужасно зудевшего локтя. Группка игроков постепенно расформировывалась, в помещении палаты остались лишь обитатели комнаты, неловко шастающие из стороны в сторону, да и несколько особо провинившихся участников преступной игры. Игорь вздохнул, спрятав лицо в руках.       — Как тебе такое в голову пришло, а, Бекля? Взрослый лоб уже, в комсомол скоро, а ведёшь себя, как ребёнок. Меня перед администрацией в неудобное положение ставите. Завтра о том, чем вы после отбоя занимаетесь, узнает Наталья Борисовна. Наделе Игорь и не собирался уведомлять Борисовну, какой в этом смысл? Свистунова за время работы в лагере наверняка привыкла закрывать глаза на странности. И это понимали пиявцы, даже не моргнувшие глазом. Понимал Лёва Хлопов, отчего-то завистливо зыркающий на Беклю, понимал Бекля, понимала Леночка Романова, незаметно выскользнувшая в темноту коридора из светлой палаты. И совсем не понимала Сергушина, принявшая угрозы Игоря близко к сердцу. Она взмахнула хвостиками с желтыми бабочками, напоследок окинула кислым взглядом расквашенного Валерку и покинула комнату.       — Взятки гладки, Лагунов. — Бекля, засуетившись, также исчез из комнаты.       — Вы нас извините, Игорь Саныч. Мы так больше не будем, да, Валерка?       Игорь почувствовал на себе холодный взгляд, догадываясь, что своим присутствием мешает Лёве кормится. Игорь ещё раз вздохнул. Игорь с Валеркой зашли слишком далеко и сломались под досками глупых обстоятельств. В сознании Валерки было отчего-то пусто, однако, впервые за долгое время, спокойно.