Часть 1

      Оказывается, пустота умеет болеть как живое. Терзать, болью изнутри выедая лишая сил. Эймонд на кровати сворачивается, рукой накрывая изуродованную сторону, стараясь унять боль. За окном сизое небо разрезается вспышками молний, а гром гулким раскатом раздаётся практически рядом, эхом отдаваясь от каменных стен дворца. Настойки мейстеров при перемене погоды не помогают. Эймонд терпит, глушит болезненный стон, едва не кроша зубы, мать с детства их выдрессировала: подбородок гордо вверх, они ведь Таргариены — бесконечная власть и сила без слабости, им никто приказать не смеет, красная кровь, на постылом зелёном, что выделяет их на фоне всеобщего антрацита, обозначивая напускную материнскую браваду, неполноценность которой она прячет за их спинами, выставляя идеальных марионеток впереди себя. Ещё разряд. Сильнее прочих, небо полыхает оттенками пурпура и в тот же момент Эймонд слышит её. Шаги лёгкие, практически не слышные, Хелейна всегда так, с самого детства отличная от них двоих: резких, колких, изломанных и собранных заново по образу и подобию мнимого идеала, а он позволил сломать себя ещё и физически. А ведь и без того второй, никогда первый. Из раза в раз пытающийся доказать ошибку первородства, что сыграла с ним столь злую шутку сделав всего лишь запасным вариантом. Гнев под кожей разливается подобно драконьему пламени, но затухает мгновенно, Эймонд вдыхает судорожно, улавливая острым слухом её приближение. Он отворачивается сильнее, чувствуя себя раненым зверем, так или иначе обреченным на гибель. Тело отвыкшее от прикосновений, замирает в напряжении как перед боем. Эймонду кричать хочется, до сорванных связок, до сиплоты, чтобы ушла, оставила его одного. Так привычно и правильно, так грудь не распарывает на части от чувства, что для него табу во веки веков, потому что ведь она никогда ему полностью принадлежать не будет, она жена без мужа, но рядом с ней оно зацветает вновь, заставляя сердце разбиваться об крошево рёбер. Хелейна же садится около него на кровати, словно им вновь по десять, а он только что потерял глаз, мечась в одиночестве, съедаемый страхами. — Мама, так больно, мама, ты бы только знала, мне страшно. Вдруг я навсегда останусь во тьме? — — Принесите принцу Эймонду макового молока, для успокоения боли и души, местер Гли. Мне же пора на заседание Совета. Хоть кто-то здесь должен помнить о долге.       Убогое чудовище забытое всеми. Но никогда ей. Она всегда была рядом. Его боль, зеркалилась у неё внутри, он всегда это чувствовал, когда Хелейна прибегала к нему в тиши ночей из своей спальни, рядом ложилась и шептала что-то на языке старой Валирии, певуче и тяжеловесно, прижимаясь своим лбом к его, убаюкивая в своих объятиях. Так, как если бы его любила бы настоящая мать. Но сейчас же всё по-другому. Ему двадцать, а ей едва-едва исполнилось семнадцать. Она жена их старшего брата, не по собственной воле, а по воле короны, что маячит на горизонте для Эйгона, предрекая им всём лишь бесконечную череду новых испытаний. Они слишком пусты и выпотрошены. Кажется ничего не осталось, кроме детей, которые внутри них до сих пор ещё живы. Детей, что любви по сей день жаждут с такой же эгоистичной жадностью. — Тебе больно, я чувствую, — вот так, не спрашивая, лишь озвучивая очевидное с безапелляционной уверенностью. — Позволь помочь. — Не стоит. Эйгон может тебя хватиться. — словно звучат гулко, словно камни падающие в бездонный колодец. Но истину не скрыть. Истина явственнее, истина раздробленная на куски, кровоточащая, сквозит между словами отказа его собственным безмолвным криком: «Останься, останься, прошу. Я без тебя… Невозможно». — Эйгон, — её губы ломает улыбка, словно скол стекла валирийского. — Эйгону давно не интересно где я и с кем. Он получил своих наследников, моя функция выполнена. Каждое ее слово — боль, которую не прикрыть ничем. Эймонд ощущает, сколько в ней женского самолюбия, растерзанного в клочья, убитого старшим братом. Она касается его первая, поверх его руки накрывая своей, ложась рядом. Не спрашивая. Ведь у них кровь одна: мятежная, что стирает границы толкая за черту. Эймонд перехватывает ее руку, поднося к губам.       За окном вновь раздается разряд, что сотрясает собой все вокруг.