Часть 1

В доме Жослен не было громких голосов, страстных разговоров, ссор, да и любви — тоже. Всё здесь было ровным, размеренным, безупречно правильным, словно тщательно выписанный узор на обоях в гостиной. Брак был не выбором, а соглашением. Соглашением, заключенным не ею, а людьми, которым казалось, что они знают, как будет лучше. Маленькая оговорка: даже не родителями. С раннего детства Жослен воспитывалась вместе со своим кузеном Генри — сдержанным, вежливым, но пугающе тусклым мальчиком. Он никогда не смеялся до слёз, не сбивал колени в играх, не делал чего-то безрассудного. Даже в детстве он напоминал аккуратно вышитую монограмму на носовом платке — идеальный, но бездушный узор. Она пыталась вовлекать Генри в игру — убежать в сад, залезть на дерево, представить себя пиратом или исследователем. Но тот всегда оставался на террасе с книгой и делал Жосс замечания за глупые выдумки. Когда она пыталась рассказать ему, как после дождя воздух пахнет свободой, он отвечал сухим: «Какая разница? Погода — всего лишь погода. Не придавай ей большого значения.» Но время шло. Бесцветный мальчик вырос в блеклого юношу, а Жослен — в девушку, которая слишком поздно поняла: у неё нет ни права слова, ни права выбора. Тогда-то тетка Сюзанна, мать Генри, объявила кое о чем. Жослен помнила этот день до мельчайших деталей. Тётка, как всегда, сидела с идеально ровной спиной, сложив руки на коленях. В её взгляде сквозила уверенность в том, что слова, которые она собиралась произнести, не подлежат обсуждению. — В благодарность за заботу, которую мы о тебе проявили, ты выйдешь за Генри. Это лучший вариант для тебя, дитя. Мы дали тебе дом, положение, а теперь даём будущее. Тогда Жослен почувствовала, как внутри всё опустело, словно кто-то задул последний огонёк свечи. Рассмеяться? Хотелось. Но этот смех застрял в горле, превратившись в горький ком. Конечно, в глубине души Жосс наивно надеялась, что хотя бы раз в жизни кто-то спросит её, чего хочет она сама. Но было ли это кому-то нужно? Кажется, все вокруг, включая тетку, самого Генри и немногочисленных подруг, считали, что для бесприданницы-сироты такая партия просто подарок небес. Став его женой, Жослен не почувствовала ни радости, ни печали. Став её мужем, он остался всё тем же Генри — корректным, порядочным, педантичным. В его прикосновениях не было ни желания, ни нежности — лишь чувство долга, такое же чёткое, как и ровные строчки в его учебниках по бухгалтерскому делу. После первой брачной ночи он больше не искал её близости, и Жосс не чувствовала разочарования. Скорее, облегчение. Так потянулись их супружеские дни — монотонные, предсказуемые, лишённые и капли огня. Но однажды, спустя лет десять, одинаковых и похожих друг на друга, Генри с присущей ему учтивостью объявил за завтраком: — Я пригласил художника, дорогая, чтобы он написал твой портрет. Мне кажется, тебе понравится эта идея. Тем более, молодость быстротечна и запечатлеть момент красоты надо сейчас. Как ни странно, он был прав. Так часто, смотрясь в зеркало, Жосс замечала, что она все так же молода и красива, но… но она уже не была той девчонкой, которая бы легко выбежала танцевать в сад под летний дождь без зонтика. И все же, молодая женщина удивилась. Генри редко делал что-то неожиданное. Но ещё больше её удивило то, что произошло, когда чуть позже в их дом вошёл этот самый художник. Честно говоря, она представляла себе художников несколько иначе. В её воображении это были полусумасшедшие люди с всклокоченными волосами и испачканными краской рукавами нестиранных рубашек, вечно рассеянные, полные странных идей. Но мужчина, переступивший порог их дома, разительно отличался от этих представлений. Высокий, грациозный, будто большой зверь, он вошел в гостиную и огляделся с лёгкой улыбкой, как бы оценивая игру света, мебель, цвет стен — но задержал взгляд на ней. Жослен ощутила это кожей. Новоприбывший был элегантен, но без вычурности. Чёрный жилет поверх белоснежной рубашки, слегка закатанные рукава — намёк на лёгкую небрежность, а не беспорядок. Волосы светлой волной спадали на высокий лоб, а голубые глаза внимательно изучали её, будто уже выискивая линии будущего портрета. — Я — Том Хиддлстон, — произнёс он с лёгким поклоном, но в его голосе звучало нечто большее, чем формальность. Интонация, взгляд, еле заметная улыбка — всё говорило о том, что он видит перед собой не просто супругу заказчика, не просто женщину, но нечто куда более сложное. — а вы? — Жослен Кастелборо, — отозвалась коротко молодая женщина, ощущая, как под этим взглядом захотелось расправить плечи и дышать глубже и чаще, чем позволял корсет платья. — Рад знакомству, мадам. Ваш супруг любезно предложил мне честь запечатлеть вашу красоту. Она заметила, как уголки его губ дрогнули, будто он поддразнивал её, проверяя её реакцию. Может, показалось? — Прошу в студию, — ровно сказал приблизившийся к ним Генри, жестом указывая вглубь дома. — Студию? — переспросил Том. — Какой неожиданный размах. Генри не заметил в его голосе легкого вызова, но Жослен — да. Студией оказался зал с большим окном, пропускающим мягкий свет. У стены уже стоял мольберт, рядом — деревянный столик, на котором разложены кисти и краски. Том подошёл к ним, провёл пальцами по коробочке с углём, перевернул несколько тюбиков, будто проверяя их качество. Потом он отвлекся от созерцания материалов и подошел к Жослен. Обошел ее вокруг, оценивая так, точно она была не моделью, а мраморной глыбой, из которой Пигмалиону предстояло изваять свою Галатею. Но когда Том зашел ей за спину, Жослен вздрогнула, чувствуя, как по телу пробежали мурашки. — Ваше платье слишком строгое, мадам. — сказал он наконец, останавливаясь перед ней — Оно скрывает линии, сглаживает формы, делает вас… слишком статичной. Генри, устроившийся в углу с книгой, слегка поднял голову. — Простите? Том отошел на пару шагов назад и чуть склонил голову набок, глядя прямо на Жослен. — Я хочу, чтобы портрет передавал не только внешность, но и ощущение лёгкости, естественности. Что-то более живое, чем тяжёлая ткань и строгий корсаж. Пройдитесь по комнате, мадам Кастелборо. Жослен послушно сделала несколько шагов вдоль окна. — Хорошо. — кивнул Том. — а теперь присядьте в кресло. Вы чувствуете, как платье ограничивает ваше движение? Жослен села, едва коснувшись спинки кресла, но, следуя его просьбе, попробовала немного податься вперёд. И действительно — корсаж сковывал, юбка тянулась, не давая двигаться свободно. Она внезапно осознала, что и всё её существование в этом доме напоминало это платье: безупречно пошитое, но губительно удушающее. — Но сударь, — внезапно воспротивился Генри, громко захлопнув книгу, точно сказанное Томом выходило за рамки приличий. — платье выбрано не случайно! Оно соответствует статусу мадам Кастелборо и светским приличиям… Том улыбнулся и развернулся к нему. — Допустим. Но настоящее искусство не знает приличий. Лишь истину. Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в воздухе, а затем добавил уже мягче, обращаясь вновь к Жослен: — Возможно, лёгкий шёлковый халат подойдет лучше? Он подчеркнёт ваш силуэт, но при этом сохранит ваш изысканный облик. Ничего лишнего — только игра света и теней. Генри слегка нахмурился, но не стал возражать. Возможно, потому, что слова Тома звучали обоснованно. Или потому, что для него это было просто ещё одной деталью портрета, не имеющей особого значения. Жослен же почувствовала, как сердце странно дрогнуло. Она не знала, что именно заставило её так отреагировать — интонация Хиддлстона, его взгляд или то, как он говорил о ней не как о чужой жене, не как о хозяйке дома, а как о чём-то гораздо более значимом. И, что ещё удивительнее, она кивнула. — Хорошо. На лице Тома мелькнула едва заметная улыбка — почти одобрительная. Как у человека, который дождался того ответа, на который рассчитывал. — Тогда приготовьтесь к завтрашнему сеансу, мадам, — спокойно улыбнулся он, заставив Жослен зардеться и затрепетать. Был ли это трепет оттого, что на нее впервые обращали внимание или от страха перед неизвестным — она не знала. **** На следующее утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь высокие окна, Жослен стояла перед зеркалом в спальне, рассматривая себя в незнакомом обличье. Шелковый халат, предложенный Томом, был удивительно легким, почти невесомым. Она примерила его впервые за долгие годы жизни с Генри. Легкая ткань струилась по её телу, будто подчеркивая каждый изгиб, но не скрывая ничего, как тугие корсажи и плотные материи её обычных нарядов. Она провела рукой по гладкому шелку и тут же отдёрнула её, словно обжёгшись. Ей казалось, что это слишком… слишком непривычно, слишком не она. Неужели она действительно позволит постороннему мужчине увидеть её в таком виде? Дрожащими пальцами Жослен схватила тёплую шаль и накинула её на плечи, прикрывшись мягкой тканью, точно щитом. Пусть так. Пусть будет хоть какая-то защита. Когда она вошла в зал, Том уже ждал её у мольберта. В утреннем свете он сам казался Жослен почти нереальным — будто сошёл с одной из своих картин. При её появлении он отвесил легкий поклон. — Мадам Кастелборо, — приветствовал он её с улыбкой, в которой ей мерещилась тень лукавства. — Готовы ли вы к сеансу живописи? Жослен, не отвечая, плотнее запахнула шаль. Том медленно склонил голову набок, разглядывая её. — Вы дрожите, — негромко заметил художник. — Здесь прохладно, — слишком поспешно ответила Жослен. Том не стал спорить, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания. — Что ж, если вам будет так удобнее… — кивнул он, указывая на кресло у окна. Конечно, Генри сегодня в зале не было, но Жослен это не помогало расслабиться. Она осторожно села, поправила полы халата, как будто от этого он мог стать плотнее, и обняла себя руками, пряча кисти под складками шали. Том не двигался. Он всё так же стоял у мольберта, оценивающе рассматривая свою модель. Затем негромко вздохнул, провёл пальцами по лбу и мягко произнёс: — Вы скованы, мадам. Жослен чуть приподняла подбородок. — Разве это удивительно? — тихо выдохнула она. Художник усмехнулся. — Нет, неудивительно. Но это… мешает. Он сделал несколько шагов вперёд, к Жосс, останавливаясь напротив, и опустил взгляд на её скрещенные под шалью руки. — Вы держитесь так, будто боитесь, что кто-то раскроет вашу тайну, — произнёс он тихо. — Но ведь позирование — это не исповедь, мадам Кастелборо. Это просто… диалог. Жослен напряглась. — Диалог? Том кивнул. — Я собираюсь не просто рисовать вас. Я пытаюсь увидеть, кто вы есть на самом деле. Она отвела взгляд, чувствуя, как что-то внутри болезненно сжалось. — Боюсь, сударь, вряд ли вы найдёте во мне что-то интересное. — Это мы ещё посмотрим. В голосе художника прозвучала уверенность, от которой по спине Жослен пробежал холодок. Он снова отступил назад, взял уголь и легко набросал первые линии на холсте. — Позвольте мне хотя бы увидеть вас, — негромко добавил он. — Без этой брони. Жослен невольно крепче сжала пальцы на шали. Том это заметил и мягко улыбнулся. — Хорошо. Мы никуда не торопимся. И он продолжил рисовать, позволяя ей привыкнуть к себе, к его взгляду, к осознанию того, что впервые за долгие годы кто-то действительно хочет её увидеть. Так прошло кажется, несколько минут… или часов. Том работал молча. Только лёгкое поскрипывание угля по холсту нарушало тишину, да редкие порывы воздуха покачивали тяжелые портьеры, обрамлявшие окно. Жослен пыталась не двигаться, не думать о том, как он смотрит на неё. Но взгляд художника был ощутимым, почти осязаемым — он не просто рисовал, он изучал свою визави. Наконец, Том отложил уголь. — Вы всё ещё прячетесь, — тихо сказал он, вытирая пальцы. Жослен вздрогнула. — Я… — Позвольте мне помочь. Он приблизился — не торопливо, не настойчиво, а с той уверенностью, которая не требовала слов. Жослен задержала дыхание, но не отстранилась, когда его руки коснулись края ее шали. Лёгким, почти невесомым движением Том поддел ткань кончиками пальцев левой руки, чувствуя, как дыхание Жослен сбилось. Он дал ей возможность отстраниться, сказать «нет», но она только крепче сжала губы, как будто сама боролась с чем-то внутри, глубоко в сердце. Том медленно стянул шаль с её плеч, позволяя мягкой ткани скользнуть вниз. Сначала обнажилась изящная линия ключиц, затем плавный изгиб шеи молодой женщины. При этом художник не касался кожи своей модели — только ткани, но в этом простом жесте было что-то до неприличия интимное. Жослен чувствовала, как прохладный воздух пробежал по открытым участкам тела, но ей не было холодно. Она ощущала только этот момент, миг прикосновения. Том ничего не сказал. Только его рука на мгновение задержалась на её плече — неуверенно? Нет. Скорее, давая ей время осознать, что она позволяет ему это. Она не отпрянула. Тогда он сделал следующий шаг. Её каштановые волосы были тщательно убраны в строгий узел — слишком тугой, слишком идеальный. Такой, как и вся её жизнь. Том склонился чуть ближе, его тёплое дыхание едва коснулось её виска. — Позвольте… — прошептал он. Она не ответила. Но он почувствовал, как её плечи чуть дрогнули. Медленно, даже почтительно, Том провёл пальцами обеих рук по волосам Жослен, находя скрытые шпильки. Одна за другой, они поддавались ему. Он не торопился. Выпустил одну прядь, затем другую, позволяя им мягкими волнами ниспадать по её плечам и спине. Когда последняя заколка упала в его ладонь, Жослен, наконец, выдохнула. Глубоко, прерывисто, словно только что вышла из тесной клетки. Том шагнул назад, скользнул взглядом по её лицу. — Так лучше, — просто сказал он. И Жослен вдруг поняла, что он сказал это не о ее прическе. **** На этот раз Хиддлстон пришел по окончании завтрака в семействе Кастелборо. В это время Жослен обычно поднималась к себе переодеться и потом выходила в зал к художнику. Пока ее не было, Том подготовил все для работы. Он достал принадлежности для рисования и сначала бережно разложил кисти — от тончайших для проработки деталей до широких, предназначенных для отображения теней. Открыл коробочку с углем и попробовал один из кусочков на клочке бумаги — тот оставил насыщенную ровную линию, не крошась. Художник удовлетворенно улыбнулся. Это был его маленький ритуал, помогавший начать день за работой. После этого он поднялся и прошёлся по залу, слегка изменяя расположение кресла для модели. Том не любил слишком формальные позы, но знал, что Жослен привыкла к определённому порядку. Её нельзя было сажать слишком раскованно или небрежно — она почувствовала бы себя некомфортно. Однако лёгкое изменение угла могло дать больше естественности. Наконец, Том остановился у окна и на мгновение замер, прищурившись. Свет был хорош, но ему хотелось большего — мягкости, но не размытости, контраста, но не резкости. Он чуть раздвинул шторы, впуская больше дневного сияния, и посмотрел на пустое кресло. — Вот теперь всё готово, — тихо сказал он себе. В этот момент дверь в зал отворилась, и Том, ожидая увидеть Жослен, обернулся с лёгкой улыбкой. Однако на пороге стояла не она. Генри Кастелборо, как всегда, был безупречно одет: тёмный сюртук, идеально выглаженный жилет, без единой пылинки на ткани. В руке он держал перчатки, а во взгляде читалась не столько заинтересованность, сколько скрытая настороженность. — А, мсье Кастелборо, — Том подался вперёд, опираясь рукой о спинку кресла. — Вы тоже решили позировать? Боюсь, у меня нет такого большого холста, чтобы передать всё ваше величие. Генри даже не моргнул. — Я отправляюсь в деловую поездку и хотел увидеть Жослен перед отъездом. — В таком случае боюсь вас разочаровать, — Том развёл руками. — Её пока нет. Но если хотите, могу передать ей послание. Или зарисовать вас, чтобы она не скучала. В глазах Генри мелькнуло раздражение, но он быстро взял себя в руки. — Не утруждайтесь. Том наклонил голову, будто оценивая собеседника. — Вам не очень-то приятно здесь быть, мне кажется… — Вам слишком много кажется, мсье… — холодно оборвал его Генри и сделал паузу, пытаясь вспомнить фамилию. — Том. Просто Том, — художник радушно улыбнулся. — Надеюсь, вы не требуете от Жослен слишком больших вольностей в одежде… Том. — Конечно нет, сударь, — с самым невинным выражением лица отозвался Хиддлстон. — Только лёгкость, естественность, гармония линий. Ничего предосудительного. Генри выдохнул, но всё ещё смотрел на Тома с подозрением. — Я уезжаю на несколько дней. — Восхитительно, — одобрительно кивнул художник. — Простите? Том улыбнулся ещё шире. — Восхитительно — для картины, разумеется. Когда модели не приходится оглядываться на строгость мировоззрений супруга, она раскрывается совсем иначе. Это всегда идёт искусству на пользу. Генри нахмурился ещё больше, но не нашёл, что возразить. В итоге он лишь сухо произнёс: — Надеюсь, ваш портрет моей жены получится достойным нашего семейства. Том улыбнулся спокойно, тщательно вытирая пальцы от угля: — О, несомненно. Но подлинное искусство, как и женщина, не принадлежит семейству или коллекции. Оно принадлежит только самому себе. Вам не кажется? Генри сжал челюсти крепче и задержался на секунду, словно хотел сказать что-то ещё, но затем развернулся и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Оставшись в одиночестве, Том насмешливо фыркнул и отошел к мольберту. Через несколько минут, как раз под стук лошадиных копыт за окном, в комнате появилась Жослен. Она уже не куталась в шаль, не собирала волос в пучок, но в глазах ее читалось настороженное выражение. И Том понял: она успела столкнуться с мужем. Или даже услышать часть разговора из-за двери. Тем не менее, Хиддлстон не стал ничего говорить и лишь жестом предложил ей сесть. Жослен опустилась в кресло, сложив руки на коленях. Том несколько минут молча водил углём по холсту, потом вдруг нахмурился, отбросил уголек на стол и повернулся к ней. — Нет, так не пойдёт. Она замерла. — Что именно не так? — Вы слишком напряжены, мадам. Словно вас сейчас собираются судить. — Том мягко улыбнулся в ответ. Жослен сжала шелк халата в пальцах, но ничего не ответила. — Давайте сделаем вот что, — продолжил художник, взяв со стола кусочек угля и подходя ближе к своей модели. Он протянул руку и легко коснулся её щеки. Жослен вздрогнула. — Что вы… — Тсс. Доверьтесь мне. Он оставил на её коже лёгкую тёмную отметину, словно мазок кисти. Потом шагнул назад, сложил руки на груди и с явным удовольствием посмотрел на неё. — Теперь всё иначе. Жослен в замешательстве прикоснулась к щеке кончиками пальцев. — Вы испачкали меня, — сказала она, но голос её был не строгим, а каким-то растерянным. — это же неправильно… — Именно! — воскликнул Том. — Видите? Это уже не безупречный образ ледяной леди. Это — жизнь. А в ней часто бывают неправильные линии. Он отошел к мольберту и, подумав, выглянул из-за холста. — Давайте так, мадам Кастелборо. Пока мы работаем над портретом, вы не должны ни разу произнести слова «нельзя», «неприлично» и «не положено». Согласны? Жослен посмотрела на него с лёгким вызовом. — А если я нарушу это правило? Том картинно вздохнул. — Тогда, боюсь, мне придётся нарисовать вас с угольными усами. Он произнёс это с такой детской непосредственностью, что Жослен вдруг рассмеялась — негромко, чуть смущённо, но искренне. Том улыбнулся шире. — Вот, теперь вы выглядите живой. Она хотела что-то ответить, но вдруг поняла, что впервые за долгие годы ей действительно весело и хорошо. **** Дни после отъезда Генри потекли действительно более спокойно. Жослен чаще улыбалась и радовалась шуткам Тома, но под этой легкостью таилась тень грусти. Вечерами, когда студия погружалась в тишину, она ловила себя на мыслях о годах, отданных Генри. Она вспоминала, как ждала его у окна, как прощала его холодность, надеялась, что он изменится, что однажды посмотрит на нее так же, как Том смотрел сейчас. Но прошлое нельзя переписать. И возможно поэтому каждое мгновение, проведенное с Томом, ощущалось особенно остро. Когда он водил кистью по холсту, объясняя игру света и тени, Жослен чувствовала, как тянется к нему. Она замечала, как внимательно он всматривается в ее черты, как его голос становится мягче, когда он говорит с ней. Ей хотелось задержать этот момент, вдыхать запах красок, слушать его размеренный голос и забыть обо всем. И все же воспоминания о Генри не отпускали ее. Они накатывали внезапно — в строчках прочитанного Томом сонета, в случайной мелодии, напомнившей ей о прошлом. Однажды, услышав знакомые строки Шекспира, она не сдержала слез. Том замолчал, наблюдая за ней, и Жослен отвела взгляд, стыдясь своей слабости. Но в глубине души она уже знала: эти слезы — не только о прошлом, но и о том, что впереди. О чувствах, которые она боялась признать. Однажды вечером, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрасив зал тёплым медовым сиянием, Том отложил кисть (в этот день он работал с масляными красками) и взглянул на Жослен с задумчивой улыбкой. — Знаете, мадам, — проговорил он негромко, не сводя с неё внимательного взгляда, — я каждый день пишу вас на холсте. Но сейчас мне кажется, что краски и линии слишком плоски, чтобы передать всю вашу глубину и красоту. Жослен тихо рассмеялась, пытаясь скрыть смущение: — Что же вы предлагаете? Писать меня не на холсте? Он чуть прищурился, его взгляд стал игривым и одновременно серьёзным. — А почему бы и нет? Настоящее искусство иногда требует нестандартного подхода. Сердце Жослен странно забилось. — И какой же подход вы имеете в виду? — она вздернула подбородок, точно принимая вызов. Том помедлил, явно выбирая слова: — Вы позволите мне использовать вместо холста вашу кожу? — он улыбнулся мягко, почти просяще, наблюдая за её реакцией. — Я обещаю быть аккуратным. Ничего лишнего, только краски, линии и немного доверия. На мгновение тишина повисла в воздухе. Жослен замерла, чувствуя, как жар разливается по щекам. Сердце отчаянно забилось. Неужели она действительно готова переступить эту границу? Ведь это так… неприлично, не принято. Что скажут люди, что скажет Генри? Что скажет сам Том, когда увидит её такой уязвимой и открытой перед ним? Но затем пришло другое чувство — глубокая, мучительная усталость от прежней жизни, от постоянного страха и бесконечных ограничений. Ей надоело быть идеальной, послушной, бесконечно правильной. Она подняла взгляд и увидела глаза Тома — тёплые, спокойные, полные доверия и какой-то тихой, невыразимой надежды. «Я доверяю ему», — поняла она вдруг ясно и отчётливо. Это ощущение было настолько сильным, что перевесило все её страхи. — Хорошо, — произнесла Жослен тихо, едва узнавая свой голос. Ей сложно поверить, что она сказала это вслух. Хиддлстон замер на мгновение, будто убеждаясь, что верно ее понял. А потом улыбнулся так, как ни разв еще не улыбался ей — тепло и благодарно. — Пойдемте, — он мягко потянул ее за руку, — у окна будет теплее и светлее. Жослен молча вложила ладонь в его руку и позволила ему повести себя туда, где последние солнечные лучи уже ложились на пол мягкими золотистыми полосами. Он осторожно развернул её к себе, заглядывая в глаза, словно убеждаясь в её согласии снова и снова. — Это останется только между нами, — нежно шепнул Том. — И даже холст не увидит ничего, что вы не пожелаете. Она кивнула, замирая под его взглядом. Медленно и почтительно он провёл пальцами по её талии, ослабляя пояс. Потом осторожно снял с нее халат — шелк цвета слоновой кости плавно скользнул вниз, освобождая её тело от последней преграды. При этом во взгляде художника не было ни малейшей тени оценки или осуждения — лишь восхищение и преклонение мастера перед своей музой, столь уязвимой, обнаженной, вверившейся ему. — Вы прекрасны, — заметил Том почти благоговейно. — Даже прекраснее, чем я мог представить. Она почувствовала, как краснеет, но не отвела взгляда. Хиддлстон улыбнулся и мягко подхватил ее на руки, перенося на софу, укрытую пушистым темно-синим покрывалом. Осторожно опустив на него молодую женщину, он снова отвлекся, чтобы взять тонкую кисть и обмакнуть ее в темно-синюю краску. Первое прикосновение кистью к обнаженным ключицам было влажным, холодным и щекотным. Жослен невольно рассмеялась, но тут же и притихла, когда Том ниже склонился над ней, кажется, сосредоточенно выверяя каждый мазок, каждую линию. Он рисовал осторожно, словно хотел передать на её коже не только изображение, но и свои эмоции, свою нежность и восхищение. Художник перенёс краски ближе к софе. Теперь уже оттенками синего и нежно голубого покрылись небольшие груди, слегка вздрагивающие от каждого движения его кисти, и нежный округлый живот молодой женщины. Движения кисти по её коже походили на ласку — такую бережную, что тело невольно тянулось к ней. Каждый его мазок заставлял дыхание Жослен учащаться, а напряжение медленно сменялось удивительным чувством свободы и полного доверия. Когда Том ненадолго остановился, чтобы сменить кисть, она тихо спросила, почти шёпотом: — Что именно вы рисуете? — Вас, Жослен. — художник тепло улыбнулся, — Такую, какой я вижу вас сейчас — живую, свободную, настоящую. Она кивнула и снова закрыла глаза, отдавшись этому необычному чувству, чувству полного принятия и бесконечной близости. И впервые за много лет Жослен поняла: она не боится ни осуждения, ни сожаления, ни даже того, что ждёт её завтра. Но тем временем Том отложил кисть, и потянулся за небольшим зеркалом в золоченой раме. — Взгляните, — произнес он, держа зеркало над ней. И Жослен открыла глаза, чтобы взглянуть на свое отражение. Она едва узнала себя — её кожа покрылась тонкими, струящимися линиями и узорами, похожими на морские волны и распускающиеся бутоны цветов. Синие и бирюзовые, нежно-лиловые и золотистые оттенки сливались в единую гармонию, подчёркивая изгибы и мягкие линии её тела. — Это… — она сделала глубокий вдох, не находя нужных слов, — невероятно… — Это вы, Жослен. — мягко добавил Хиддлстон, — такая, какой были всегда. Отражение той вас, которая так долго была спрятана за стенами светских норм. Ваша любовь, свобода и счастье. Я рисую все это. Настоящую вас. — Как давно я не ощущала такого… — она подняла глаза, и Том увидел в них благодарность, смешанную с осторожным ожиданием чего-то большего. — В таком случае вас окружали не люди, а истуканы… — тихо отозвался Том. — Останьтесь со мной, — внезапно прошептала Жослен, но её голос был твёрдым, лишённым сомнений. Он замер, изучая её лицо. Затем медленно склонился, едва касаясь губами основания ее шеи, не тронутой краской. — Я уже здесь, — тихо произнёс он. — И никуда не уйду, пока вы сами этого не захотите. Это словно послужило сигналом к действию. Жослен сжала ладонями его лицо и мягко потянула к себе. Том повиновался, находя губами её губы. На секунду поцелуй стал глубже, увереннее. Чувствуя его тепло, Жослен смелее скользнула руками вниз, к его груди, ощущая под тонкой тканью рубашки тепло его кожи и учащённое биение сердца. Её пальцы осторожно, но настойчиво скользнули по пуговицам, расстегивая их одну за другой, пока не смогла распахнуть рубашку. Том отстранился на мгновение, позволяя ей увидеть себя таким же уязвимым, какой увидел он ее в начале смелого эксперимента с красками. Жослен провела кончиками пальцев по его обнажённой груди, ощущая тепло и силу мышц и мягкость коротких рыжеватых завитков волос. Затем, почти неосознанно, наклонилась вперёд и прижалась губами к его плечу, лаская его кожу лёгкими поцелуями. — Жослен… — прошептал он её имя, голос его звучал хрипло, почти беспомощно. Она подняла взгляд, глядя ему прямо в глаза. — Позвольте мне… увидеть вас полностью, Том, — тихо сказала она, чувствуя, как её собственные слова заставили её сердце забиться чаще. Он улыбнулся мягко и почти торжественно, затем кивнул, позволяя ей продолжить. Жослен осторожно потянула рубашку вниз с его плеч, открывая его обнажённый торс полностью. Сердце её замерло от вида его тела, сильного, стройного, словно высеченного из мрамора искусным мастером. С минуту она просто смотрела, затаив дыхание, на его обнажённое тело, отмечая каждый изгиб, каждую линию, освещённую мягким вечерним светом. Затем её пальцы снова медленно скользнули по его груди, спускаясь ниже, к животу, заставляя его мышцы слегка напрячься под её прикосновением. Она ощущала, как учащается его дыхание, как его глаза темнеют от желания и чего-то ещё — глубокой, почти беззащитной открытости. Невольно в мыслях мелькнуло воспоминание о близости с Генри — всегда сдержанной, формальной, исполненной скорее чувства долга, нежели страсти. Его прикосновения были прохладными и обязательными, словно страницы в бухгалтерской книге, которые Генри перелистывал без эмоций, лишь стремясь побыстрее закончить. Но сейчас, с Томом, всё было иначе. Его ладони на её теле были тёплыми и живыми, будто исследующими карту неизведанного мира. Он дарил ей не только прикосновения — он дарил ей чувство того, что она желанна и ценна, он дарил ей её саму, такой, какой она всегда мечтала быть, но никогда не решалась. — Вы прекрасны, Том, — выдохнула Жослен, словно повторяя его собственные слова, возвращая ему комплимент. Он улыбнулся, но в его взгляде не было и тени привычной самоуверенности — только тихое признание её власти над ним, готовность отдать себя полностью в её руки. Она придвинулась ближе, позволяя ему почувствовать тепло своего тела и дыхания. В этот момент Жослен подумала, насколько ярче и насыщеннее стали её чувства сейчас, по сравнению с холодным отчуждением её брака. Рядом с Генри она всегда чувствовала себя идеально выглаженной рубашкой, развешанной на спинке стула скорее для любования, чем пользы. А сейчас она жила и дышала. За спиной ее крепли крылья — Жосс даже не подозревала, что они у нее есть… Её руки медленно потянулись к поясу его брюк, неуверенно касаясь пряжки, словно спрашивая разрешения. Том мягко накрыл её ладони своими, помогая справиться с застёжкой и позволяя ткани скользнуть вниз. Теперь между ними не было почти ничего — лишь несколько мгновений и сантиметров, разделявших их тела. Затем Том мягко приподнял её подбородок, глядя в глаза так внимательно, словно пытаясь прочесть в них все её чувства и желания. И, увидев в них то, что искал, он снова накрыл её губы своими, поцелуем, полным нежности и страсти одновременно. Она ответила, глубже погружаясь в ощущения, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как краски на её коже смешиваются и смазываются, словно следуя их общему желанию стереть все границы и запреты, стать ближе, чем это вообще возможно. Жослен почувствовала, как его руки скользнули по её спине, обнимая её, притягивая к себе ещё крепче, ближе. Сердце билось так часто, что казалось, ещё чуть-чуть — и оно вырвется наружу. Она выдохнула его имя, теряясь в этих прикосновениях, ощущениях и звуках. Впервые в жизни она поняла, что значит действительно принадлежать кому-то по собственному выбору, а не по чьему-то приказу или требованию. С Томом она ощущала себя не чужой собственностью, а равной этому восхитительному мужчине, его музой, желанной женщиной, свободной и живой. — Я рядом, — прошептал Том тихо в её губы, словно обещая, — и буду столько, сколько захотите вы, Жослен. Только вы… Это увлекло обоих в водоворот страсти, где ни Том, ни Жосс не старались выплыть. Не отпустить друг друга, не разжать объятий — казалось единственным способом выжить, сохранить то чувство, которое они оба нашли в этом мгновении. Мир вокруг исчез, растворился в полумраке, остались лишь переплетённые тела, долгие поцелуи, хриплый шепот и взаимные признания. Жослен потеряла счёт времени и даже не хотела его искать. Она растворялась в Томе, принимая каждое его прикосновение, каждый глубокий поцелуй, отвечая на каждое движение тела, которое было одновременно и вопросом, и ответом. С Томом ей было так легко и свободно, будто её душа впервые расправила крылья и теперь парила высоко, далеко от строгих взглядов, укоров и требований. В какой-то момент она ощутила, как его рука крепче обнимает её, притягивая к себе, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется лишь чудесным сном. Но она была здесь, настоящая, живая и любимая им женщина. — Не отпускайте меня, — тихо прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо. — Никогда, — ответил Том, и его голос звучал уверенно и спокойно, несмотря на сбившееся от недавних быстрых движений дыхание. Он прижал её ещё ближе, касаясь губами её виска. Жослен закрыла глаза, наслаждаясь теплом его тела, равномерным биением сердца, которое стало для неё родным и желанным. Она знала, что впереди будут трудности, вопросы и объяснения, но сейчас это казалось совсем не важным. Важным было лишь то, что она чувствовала здесь и сейчас, в объятиях Тома — свободу, нежность, страсть и глубокое, невыразимое словами счастье. Этой ночью, впервые за много лет, она уснула в уверенности, что наконец-то принадлежит себе и человеку, которого выбрала сама.