Жизнь – цирк

У каждого человека на горизонте виднеется смерть — отсчёт начинается с самого рождения, бедняжка-младенец может скоропостижно скончаться после нескольких вдохов — но не у меня. Рождённый в 1990 году, я вырос на закате века; как и современники, радовался новому тысячелетию и питал большие надежды. Двадцатый век, усеянный революциями и волнениями по всему миру, подошёл к концу. Новому времени — новый герой. Мне хотелось стать этим героем. Вспоминая себя тогда, я не мог сдержать злого веселья. Каким же я был идиотом. У меня была прозаичная мечта — создать эпоху гопников. Мой старший брат, Шиничиро, верил в меня. Именно его вера была мне опорой в трудное время. А потом он умер, передав мне дар. Но вечность — это не дар и не проклятие. Это приговор. Пожизненный. Который никогда не закончится. Я бессмертен, увы. Лишь насилие помогает мне выпустить пар. И я стал вершителем правосудия. Мне нравилась кровь, запекшаяся на щеке или на костяшках пальцев. Нравились хрипы и мученические стоны. Услада для глаз. Для ушей. Для гнилой души моей. Сказки о кодексе чести показались мне даже по-детски трогательными. Мне было клятых восемнадцать, но уже тогда я чувствовал себя старым душой и нёс на плечах груз вечности. Опыт моего брата и наших предков был моим позорным клеймом. Я просыпался по ночам от чужих слёз — злых. Молитв — надрывных. Поцелуев — отчаянных. Кто-то из моих предков был в отряде смерти. Его воспоминания возбуждали меня. Пытки людей. Сумасшедшие эксперименты. А главное — ни капли жалости. Только бесконечная уверенность в собственном превосходстве. С ума сводящая. Безумие начертано у меня на роду. Мой дед тоже нес этот груз. Но он доживал последние годы с честью. Я потерял голову окончательно. Такемичи, верхушка токийской свастики, память о почившей Эме и Шиничиро — все это превратилось в пепел. Каждое удовлетворенное желание рождает новое. Но нет в мире удовлетворения, которое бы утешило меня вполне; я жаждал всего и сразу, а, получая это, жаждал ещё и ещё… И так по бесконечному, адскому кругу. Я попал в плен собственных желаний. Мне не освободиться. Да и хотел ли я этого? Едва ли. Образ жизни ненасытного животного меня более чем устраивал. Пока в моей жизни не появилась ОНА, я и не думал меняться — не видел необходимости. Она посеяла в моей душе зерно сомнения, но оно не проросло достаточно, чтобы я отступил от своих убеждений. Сенджу напоминала мне меня. До того, как я получил дар. Такая же наивная глупая девочка. Она думала, что гопники — это круто и весело! Что нарушать закон — это значит быть не таким как все. Особенным. Героем Нового Времени. Но она заблуждалась. Правонарушение — Это. Просто. Правонарушение. В этом нет достоинства. Повода для гордости. Даже смысла. Только мелочная потеха самолюбия. Бездонную пропасть моего сердца не заполнить — так думал я и заблуждался тоже. Риск — неотъемлемая часть жизни. Даже если бы я в самом деле прожил вечность, то не смог бы предвидеть всех обстоятельств. Но я удивился. Когда Сенджу склонилась передо мною, чтобы защитить своего друга, я возжелал ее. Не удивиться было невозможно. Она была хрупким, невинным и бесконечно глупым существом. Но в ее покорности не было страха. Она была привлекательной, потому что не боялась меня в отличие ото всех. Она боялась только за своих друзей. Не за себя. И это стало ее приговором. Я подписал его вместо нее. Без ее согласия. Ее согласие было не нужно. В конце концов, мне нужен ребенок, чтобы передать ему дар. Сенджу подходила на роль матери. Во мне вскипело злорадство: будет славно, если она воспитает моего сына добрым и отзывчивым мальчиком. Он не выдержит тяжести дара и сломается под гнётом чужих воспоминаний и невозможности умереть. Возможно, он захочет убить меня, увидев и почувствовав, что я натворил. Я буду счастлив, наконец, умереть. Грёзы о смерти от руки собственного сына предавали мне сил двигаться дальше. Но вся моя жизнь — это ебаный цирк. Ебаный мёд, ебаная жизнь — ебаный цирк. Сенджу не пришлось подчинять себе. Она любила меня. За что — мне неведомо. Иногда меня это злило, но чаще всего смешило. Вскоре она стала единственным человеком, что был способен вызвать у меня улыбку. Однажды ночью, повернувшись ко мне, она спросила, сколько во мне живёт личностей. Я ответил, что бесконечное множество. Они я и не я одновременно. Я поведал ей о даре, и она, испуганная тяжёлым рассказом, поспешила назад к прежней бессознательности, закрывая глаза на правду. Я мог ее понять. Но не хотел. Тогда впервые я взял ее силой. Грубо. Жестоко. Слезы, размазанные по ее лицу, я слизал. Такие соленые. Я ненавижу соленое. И Сенджу в ту ночь я ненавидел тоже. Когда все закончилось, она села на корточки, вцепилась в свои волосы и запальчиво, глотая непрекращающиеся ручейки слез, прошептала: — Я заслуживаю любви. Как и каждый человек. Но ты любишь только себя. Я улыбнулся. Мне понравились ее слова, потому что они были правдой, которую я не осознал самостоятельно. Она была права. Юноша во мне считал, что переполнен ненавистью к самому себе, но мужчина во мне восторжествовал: все, что я делал в этой жизни, я делал только для себя и в угоду собственному удовольствию. И я продолжу так жить без оглядки на мораль, узы с другими людьми и достоинства, которые бы мог в себе взрастить, но не стал.