Австрия и Венгрия

Если бы кто-то однажды спросил Австро-Венгрию о самом счастливом моменте её жизни, она бы незамедлительно ответила: всё время, проведенное с её детьми. Нельзя выделить отдельного момента, дня или периода, все они были бережно хранимы в её сердце. Когда в её жизни появился её первый сын, она уже почувствовала себя самой счастливой женщиной и не понимала, как она жила раньше без ребенка. Однако радость была не слишком долгой. Она кормила его, помогала купать, пела колыбельные и укладывала спать, пока Германская Империя не заявил, что лучше было бы, если бы их сын, наследник, воспитывался у него. Это имело смысл, и на тот момент спорить с мужем она ещё не привыкла, поэтому отдала мальчика без скандалов, о чём быстро пожалела. Когда она родила близнецов ей еле удалось отбить детей уже у её собственных родителей. Как Австрийская Империя наметился воспитывать Австрию по своему усмотрению, так и Венгерское Королевство собиралась воспитывать Венгрию так, как сама считала бы нужным. Спасло положение несколько истерик и то, что пока они младенцы, им мало какие идеи можно привить. Когда же они вырастут... Что ж, тогда придётся тяжелее. Если раньше она совершенно не понимала свою императрицу Елизавету, которая давным-давно боролась за право воспитывать своих детей (София и нанятые специально для этого люди наверняка знают лучше!), то теперь она была сама готова вцепиться в горло любому, кто бы попытался разлучить её с детьми. Сейчас, сбросив все государственные дела на отца и императора, она наслаждалась каждым днём с малышами. Это удивило её ещё до того, как у неё появились собственные дети, то, до чего же они крохотные. Когда же она впервые осталась наедине со своим старшим сыном она долго разглядывала его и думала, куда бы столь маленькое тельце могло поместиться? В сундук? Более чем. В один из ящиков прикроватного комода? Возможно... Ужасно, что ей даже приходилось бороться с собой, чтобы это не проверить. Сейчас, то насколько её дети маленькие вызывало не любопытство, а только желание укрыть собой от всего мира и защищать. Месяцы шли, её Австрия и Венгрия немного подросли, но это чувство совершенно не собиралось проходить. Как только она слышала звук хотя бы напоминающий хныканье, она сразу подбегала к кроватке, чтобы понять причину слёз её детей и тут же устранить. – Ты его с рук не спускаешь, он слишком избалован, – отметил однажды Германская Империя во время одного из своих приездов к супруге и младшим детям. Тогда он как раз и застал то, что как только Венгрия проснулся и собирался начать плакать, Австро-Венгрия, совершенно забыв о том, что у них с мужем вообще-то был довольно серьезный разговор, бросилась к сыну. – Ты знаешь, что некоторые вообще советуют не подходить к детям сразу как только те начинают плакать? Тем более, когда сына растишь. Так он вырастет самостоятельным, а ты всё носишься с ним... Конечно, Австро-Венгрия понимала, откуда у её мужа такое отношение к Венгрии. Само его существование означало, что однажды Австро-Венгерская империя рухнет как карточный домик, и теперь это просто неотвратимо. Сама Австро-Венгрия предпочитала просто не думать об этом, её любви к близнецам это всё равно не уменьшало, и если что-то нельзя изменить, то и не стоит из-за этого переживать. Возможно, она побеспокоится об этом в будущем, а возможно и нет. Сейчас у неё совершенно другие заботы. – Не знаю, кто так говорил, но звучит глупо. Я хочу, чтобы мои дети знали, что я всегда рядом. Да? – последним вопросом она обратилась уже к самому Венгрии, ярко улыбаясь от умиления, глядя в его огромные глаза. Венгрия взглянув на мать и сам начал улыбаться, чем ещё больше порадовал австрийку. Германская Империя в это время недовольно смотрел в их сторону, скрестив руки на груди. Заглянув к Австрии, и заметив что она тоже проснулась, Австро-Венгрия сказала: – Лучше возьми Австрию на руки, она тоже уже проснулась. Заодно проведёшь время с дочерью. – Видишь? Австрия, хоть и девочка, а всё равно проснулась и не плачет, а Венгрию ты совсем изнежила – произнёс немец подходя к кроватке. Он поднял девочку и теперь уже почти всё его внимание было приковано ей. Австро-Венгрия, не без доли злобного удовлетворения заметила, что удержать её у него снова не получается. – Напомни ещё раз, как её нужно поддерживать, чтобы она так не... Растекалась. Подавив улыбку Австро-Венгрия ответила: – Всё понятно. А почаще бы держал детей на руках, может быть и лучше б справлялся. Держи Венгрию, уж с ним ты, я надеюсь, справишься. После этих слов, женщина ловко поменяла местами детей. Пристыженный немец даже никак не сопротивлялся и взял уже Венгрию на руки. – Сына как кота растишь, потом сама об этом пожалеешь. Да? – обратился он к Венгрии, который продолжал смотреть на маму, но когда его отец заговорил, всё же повернулся к нему. Нечестный приём, но всегда хорошо работающий. Австрию, почему-то бывает сложно удержать на руках из-за того, что она или слишком расслабляет всё тело, или наоборот вытягивает его "по струнке". Первые недели Австро-Венгрия била из-за этого тревогу, но все придворные врачи и няни утверждали, что такое бывает, и скоро малышка приучится к рукам матери. Приучились скорее они обе: Австрия в скором времени начала всё же спокойнее реагировать на то, что её поднимают в воздух, а Австро-Венгрия научилась по-особенному её держать. Такое странное поведение женщина отмечала только у дочки, ни с одним из двух сыновей ничего подобного не было, но сейчас это было действительно удобно использовать в подобных случаях, чтобы ткнуть кого-то: "Ты её даже удержать нормально не можешь". Австро-Венгрии вообще нравилось наблюдать за близнецами и подмечать у них что-то особенное. То насколько они маленькие и пока ещё несмышлённые вызывало у неё неподдельный интерес. Ей доставлял странное удовольствие тот факт, что близнецы почти не похожи на Германскую империю. Германия, первый сын, был копией отца, светлые глаза, их форма, прямой нос, тонкие губы – всё это было совсем как у Германии старшего, и чем больше мальчик рос, тем виднее становились все их немецкие фамильные черты. У Австрии же были такие же рыжие волосы, как у неё, и полные губки, Венгрия обладал такими же тёмными глазами и волосами темнее её собственных. Чем больше сходств Австро-Венгрия находила, тем больше восторга ей это приносило, хотя она сама сразу после задумывалась, до чего это глупо. Наверное это что-то собственническое и имперское, что заставляет её искать ещё больше сходств внешности детей и её собственной. А может это то, что испытывает каждая мать, глядя на дитя, что попало на этот свет её непосильными трудами. Подтверждение того, что ребёнок действительно её, что это именно мать оставила свой след на земле, в виде маленькой жизни. Что ей ещё нравилось, просто наблюдать за их поведением. Как морщится нос Австрии перед тем, как она заплачет. Как Венгрия тянет руки вверх и сжимает и разжимает кулачки, если хочет, чтобы его взяли на руки. Как они с самого раннего возраста наблюдают глазами за движущимися предметами. Австрия первая начала улыбаться, когда ей было чуть больше месяца. Она же первая начала смеяться, когда Австро-Венгрия подходила к их колыбелькам. Всегда когда Австро-Венгрия что-то рассказывала детям, Австрия смотрела на неё до того внимательно, что казалось будто действительно всё понимает. Чтобы Австро-Венгрия не рассказывала, о том что "это носик, это губки, а это что? щёчки, правильно!" или если она зачитывала наизусть отрывок из какой-либо поэмы, когда не хотела петь колыбельные, её дочь никогда не отрывала глаз и начинала улыбаться и смеяться, если это начинала делать её мать. Интересно было замечать, как её эмоции от простых повторений за мамой становились сложнее и более обособленными. Австрия, как в общем-то и Венгрия, постепенно начинали различать бегающих вокруг людей, свои игрушки, музыку, которую Австро-Венгрия могла играть им на своей скрипке. И за этим всем ей всё ещё было до невероятного интересно наблюдать. В один из дней таких наблюдений, когда Австро-Венгрия параллельно вышивала сидя за своим столом, а её дети сидели на ковре окружённые игрушками случилось то, о что австрийка действительно бы отнесла к одним из самых счастливых моментов своей жизни. Австрия спокойно сидела на полу и казалось с невероятным увлечением разглядывал ковёр, тогда как Венгрия сидеть на месте не собирался. Он тянется к сундуку, который стоит рядом, и использует его, чтобы подняться. Они оба делают так уже несколько недель: используют мебель или окружающих, чтобы вставать и садится обратно. Австро-Венгрия уверена, что они пытаются ходить, но пока не уверенны, как именно им это стоит делать. Венгрия тянет к ней ручку, сжимая и разжимая кулачок, поэтому она откладывает вышивку, съезжает со стула и садится перед ним на колени, готовая поймать его, если вдруг он упадёт. Она не торопится брать его на руки, так как с некоторых пор, если Венгрия этого хочет, к его привычному жесту он добавляет "ма-ма", что она бы ещё не назвала полноценным разговором, но всё равно всё становится яснее. Поэтому пока она просто опускается рядом с ним, показывая, что находится рядом и продолжает наблюдать. Затем Венгрия делает нечто неожиданное – он отпускает сундук и делает маленький, шаткий шажочек. Австро-Венгрия замирает и даже задерживает дыхание, не отрывая взгляда от маленького мальчика, когда он делает свой второй шаг. Третий более нерешительный, и он вскрикивает когда спотыкается, делая ещё один шажок. Он падает лицом прямо на неё и она, почти рефлекторно, обнимает его. Венгрия смотрит на неё и улыбается, хихикая, его маленькие ручки раскинуты так далеко, как только могут, вокруг неё, его лицо прижато к её груди. Австро-Венгрия не ожидала, что такое незначительное действие вызовет такую внезапную и чистую радость. Он ходит. Ему осталось несколько недель до девяти месяцев, он уже ходит, и первое, что он делает, это подходит, чтобы обнять её. Австро-Венгрия не уверена, как она оправилась от шока, но когда это произошло, она аккуратно схватила его за плечи и с широкой улыбкой, вглядываясь в его лицо заговорила: – Мой мальчик! Только посмотри на себя! Ты ходишь! Милый, ты ходишь! Австрия, ты видела? После этого она подхватила сына, переползла с ним к дочери, которая продолжала мирно сидеть на полу и крепко поцеловала их обоих в щёки. – И ты скоро будешь ходить! Ох, а ведь если ты уже ходишь, то как же скоро ты начнёшь бегать повсюду? Тогда точно всему дворцу несдобровать! Она рассмеялась от переполнявшего её удовольствия. Её мальчик ходил, её сын ходил!..