***

      Социальный работник принесла продукты, лекарства. Навела в квартире порядок: протёрла пыль, помыла посуду, пол, закинула в стирку одежду, погладила залежи чистой высохшей. Приготовила нехитрый обед на пару дней. На всё про всё потратила часа три, не больше. Слов — и того меньше. Здравствуйте-до свидания — вот и весь диалог. Хотя в столь скудном обмене словами её вины не было. Тут он сам, конечно. Ему до сих пор было обидно, больно и неловко. К нему в дом приходят разные чужие люди, делают за него всю работу по дому и за его пределами. Молча убирают следы его истерик, спокойно и без отвращения копаются в его грязном белье.       — Вам помочь переодеться?       Он не хочет никого видеть. Не желает ни с кем общаться. Злость накатывала красным занавесом, штормовым шумом в ушах. Злость на себя, на собственную беспомощность обрушивалась на ни в чём не повинные предметы мебели и домашней утвари. Бывало, выливалась на головы людей, приходящих помогать. Даже не злость — бессмысленная ярость вперемешку почему-то с ощущением, что он всех обманывает, даже себя. Он — здоровый молодой мужик, ну какой из него калека? Какой, к чертям, инвалид?       В последнее время в присутствии соцработников ему удавалось сдерживаться. Откатывался в кресле в самый дальний угол комнаты, закрывал глаза, сжимал кулаки, зубы. Ярость прорывалась наружу в одиночестве. Он во всём виноват! Он всех угробил! А сам выжил за каким-то хреном! В наказание, видимо. Мозгоправы всех мастей без устали твердили, что его вины нет, да только чья же ещё? Он, видите ли, устал! Ему, видите ли, спать захотелось! Слабак! Ничтожество! Спи теперь беспробудно хоть круглыми сутками, всё равно больше ни на что не годен!       Он не желал вспоминать, что Ланька тогда только получила права и всю дорогу, как выехали на трассу, канючила:       — Дай поведу! Ну пожалуйста! Ну трасса же прямая, дорога ровная, а ты спать хочешь. Пожалуйста! Дай поведу!       Он действительно дико уставал. Они поехали в отпуск на свежекупленной машине — втором после квартиры крупном приобретении маленькой семьи. Ещё веселились, дурашливо поддразнивая друг друга: они теперь совсем взрослые — муж и жена, изо всех сил наживают совместное имущество. Ланька изображала степенную замужнюю даму, всё время выпадая из образа в смешливую девчонку, с которой он познакомился в последнем классе школы. Ему, надо заметить, тоже никак не удавался образ главы семейства — не хватало солидной важности. Он был слишком восторжен, слишком влюблён. Слишком счастлив.       Выехали рано, чтобы город проскочить до пробок. Давно мечтали в отпуск вот так, на машине вдвоём. В город на побережье, заезжать по дороге во все подряд интересные места. И день действительно был прекрасен. И тот, и несколько за ним. Сначала. Ланька была оживлённой и весёлой, без конца болтала и смеялась. Для них всё вокруг было новым, радостным, праздничным: первый совместный отпуск в статусе официальных супругов; первая далёкая поездка на сверкающей новизной машине; первые дорожные приключения в копилку общих воспоминаний; первые ночи любви в гостиницах, по стечению обстоятельств тоже первых у каждого из них.       До города на побережье по прямой дня три поездки на машине. Если спешить, если никуда не отклоняться от намеченного маршрута. Они не спешили: в Стране оказалось огромное количество жутко интересных городов, городков, маленьких деревенек. Ланька сидела на переднем пассажирском сидении, выискивала в интернете названия населённых пунктов, всевозможные интересности: исторические факты, природные достопримечательности, памятники зодчества. Трогала за руку:       — Поворачивай. Там какая-то ужасно древняя крепость. Мы же любим крепости?       С ней он любил всё. Они въезжали в очередной город, ставили машину на парковке. Бродили, взявшись за руки, ели мороженое, купались в водоёмах, на берегах которых был выстроен тот или иной город, будь то река, озеро или что-то ещё. Загорали на городских пляжах, изучали местный колорит. На ней был легкомысленный сарафан в крупных нежных цветах, накидка на плечах, больше похожая на порыв ветра, чем на реальную вещь. Светло-зелёные босоножки на плоской подошве с застёжкой над щиколоткой. Она была похожа на фею и почему-то в незнакомых городах волновала ещё сильнее. Словно он её впервые увидел. Ланька умудрилась загореть и стать ещё красивей и желанней. Ему шептала в ухо то же самое, умудряясь возвести счастье в немыслимую степень. Иногда в очередном городе они останавливались, иногда ехали дальше. Ланька уже вела машину дважды — ей страшно понравилось. Он пересаживался на пассажирское место, считалось, что подремать, отдохнуть от бесконечной дороги.       На самом деле он заснул единственный раз. Сумерки, неверное освещение. Он действительно здорово умаялся: в гостиницах у них спать получалось всего ничего — масса впечатлений, обсуждений, любимые руки, объятия, шутливо-ласковые прикосновения сменялись страстными. Ланька добирала сон в пути, он даже на пассажирском сидении внимательно наблюдал за дорогой. Кроме того раза, когда всё закончилось.       Самые тяжёлые условия для вождения, а он вырубился, как последний идиот! Не просто пересел с Ланькой рядом — перебрался назад, развалился на заднем ряду сидений. Она ещё настояла, чтобы он пристегнул себя всеми ремнями. Проспал время, когда совсем стемнело. Не видел, что начался дождь. Не увидел фуру с измотанным водителем за рулём. У того работяги не было с собой напарника на подмену, он за рулём неделю бессменно. Сон часа три-четыре, и снова в дорогу. Так опасно, но так часто делают. Водитель фуры вырубился на несколько секунд и выехал на встречку. Он не просто так считал — был настолько уверен, что даже не спрашивал полицейских. Сразу после аварии элементарно не мог, позднее… Его колотило от бешенства при одной только мысли. Он ненавидел и водителя, и его не вышедшего в рейс напарника — об этом он услышал. Всех, кто имел к той фуре отношение, пусть опосредованное. Саму фуру, полицейских, ведущих дело.       Ланька от удара погибла сразу. Врачи говорили, что он счастливчик — обычно при ДТП ломается шейный отдел. Полный паралич или мгновенная смерть. Его спасло горизонтальное положение при столкновении и Ланькина забота. Его сломало пополам да размололо ноги. Всего лишь. Ноги врачи собрали, заявили о надежде на восстановление двигательных функций. Молодой здоровый организм, каждой клеткой цепляющийся за жизнь.       Он ненавидел себя за это. Врачей ненавидел не меньше — кричал, брызгая слюной, что им желает такого же счастья, бессильно размахивал кулаками. Её родители не перенесли известия о смерти дочери — ушли с разницей в пару месяцев друг за другом. Они доверили ему самое дорогое, впустили в семью, полюбили, как родного, а он не уберёг. За это он себя ненавидел тоже. Ну что ему стоило в тот вечер дотерпеть до ближайшей гостиницы?! Из-за него они все погибли, его самые родные и близкие, а сам он теперь — инвалид. Зато выспался. ***       Он изо всех сил постарается сдержаться. Не сможет — зарыдает навзрыд, сухо и страшно. Будет бить кулаком по подлокотнику инвалидного кресла, по нечувствительным теперь ногам, по груди, по лицу. Выхаркивать боль и вину, кричать до хрипоты в оглушающую пустоту абсолютного одиночества. Он — слабак и размазня, он не смог даже покончить с собой, хотя собирался. Зачем-то продолжал существовать. Не помнил, когда в последний раз выходил из дома. Врачи говорили, что восстановление двигательных функций процентов на восемьдесят зависит от него. Они для этого сделали всё возможное. Он не видел смысла.       В приступе истерики он слишком сильно перегнулся вперёд. Выпал из кресла, основательно приложился головой. Кресло перевернулось следом, накрыло собой. Он пришибленно замер на время. Оттолкнул дебильную дрянь на колёсах, завыл от отчаяния и боли, от дикой ненависти к себе. Сильное нервное напряжение истощило. Прямо на полу, даже не попытавшись забраться обратно в кресло или доползти до кровати, то ли забылся, то ли уснул.       — Олёня, вставай! Ты слышишь? Дождь идёт. Олёнь, пойдём погуляем?       Прикосновение едва заметным дуновением. Приснилось? Вряд ли. Он не видел ни единого сна с той проклятой аварии. Открыл глаза, попытался понять… Затекла шея и те части тела, что сохраняли чувствительность. Пришлось потратить некоторое время, дождаться, когда придут в себя онемевшие конечности. С огромным трудом кое-как затащить себя в кресло. Он совсем себя запустил: почти не брился, редко мылся, менял одежду под давлением и угрозами соцработников. Даже элементарных упражнений не делал. Похудел, осунулся. Несчастный инвалид. Мерзкая грязная тряпка, а не человек — вот что такое он без Ланьки. Ни на что ни годный. Никому не нужный.       Взглянул в окно — дождь идёт. Уже глубокая ночь. Не отпускало ощущение, что его разбудила Ланька. Ланька и Олёня — так они называли друг друга. У Ланьки глазища огромные, карие. Как у лани. Редкое сочетание со светло-русыми волосами. Светлым именем светлая Светлана. Светлана, Лана, Ланька. Его Ланька, реже — Светлячок. И он — её Олег, Олежек, Олёня. Оленёк.       — Оленями зовут не слишком умных и удачливых людей.       — А ты — исключение.       Исключение… Как бы не так. Для неё он был готов хоть оленем, но она смягчила обращение. Ланька обожала дождь в ночи. Вообще воду с неба, в любое время суток, во все времена года. Как барабанит по крышам, как стекает по стёклам, как выдувает пузыри на лужах. Пузыри называла солдатиками. Летом, если дождь заставал их дома, она не выдерживала: срывалась и бегом неслась на улицу. Шлепала по лужам, кружилась, раскинув руки и задрав голову. Прибегала вся мокрая или он выходил за ней сам. Стоял под козырьком крыльца и ворчал, как старик. Она подбегала, тянула его за руки. Он зачем-то силился сдержать улыбку, притворно сердился. Намокшие пряди светлых волос липли к лицу, слипшиеся мокрые ресницы делали взгляд более глубоким, откровенным. Он сдавался: смеялся, подхватывал Ланьку на руки, кружил, разбрызгивая лужи.       — Поставь, уронишь, дурак!       Она кричала, тоже смеялась и крепче обнимала за шею. Он осторожно ставил на землю, но окончательно не отпускал. Держал в объятиях, убирал с лица мокрые пряди. Разглядывали друг друга, целовались взахлёб под дождём. Она брала его за руку, тащила под фонарь, заставляла задрать голову. Смотрели на летящие из темноты капли до головокружения, потом шли домой. Ей нравилось наблюдать за каплями по стеклу.       И в машине, в пути Ланька тоже дождь любила. Говорила, что дождь в дороге — верная хорошая примета. Ей нравилось наблюдать, как под воздействием встречного ветра по лобовому стеклу разбегаются капли. Нравилось, как дворники раз-два! делали мир из расплывчатого чётким. Нравилось, как под влиянием антидождя изменяются капли. Она говорила, что будет единственным в мире водителем, обожающим водить машину под ливнем.       Она обожала дождь. Он — ненавидел. Может, если бы не ливень, она успела бы раньше увидеть гусеницу-фуру, что моталась по дороге туда-сюда, как пьяная. Может, успела бы среагировать или взвизгнуть и разбудить его. Он бы смог, он почти уверен, да хоть бы согнать машину в кювет — она была пристёгнута, ей бы ничего не было. А теперь у него нет её. Ничего нет.       Он запретил соцработникам мыть окна. Сам к ним никогда не подъезжал и никому не позволял прикасаться. Что его дёрнуло подъехать к окну в эту ночь, он так и не понял. То ли странное пробуждение, то ли очередное намерение добраться до ручки окна, открыть настежь и навсегда покончить со всеми мучениями разом.       За окном, под тем самым фонарём, кружилась Ланька. В том самом сарафане с крупными цветами нежного цвета, с накидкой на плечах, больше похожей на порыв ветра. В босоножках с застёжкой над щиколоткой. Волосы распущены, лишь две пряди схвачены заколкой, чтобы в глаза не лезли. Он яростно смазал по глазам кулаком. Она никуда не исчезла. Ладонью, мгновенно вспотевшей от волнения, провёл по стеклу, стараясь стереть пыль — только больше размазал. Силуэт Ланьки стал зыбким, нечётким. Уже обеими руками он снова потёр глаза. Тогда видение пропало бесследно.       В тот день он решил, что сошёл с ума. Ну в самом деле, как такое возможно? На улице и в календаре — глубокая осень. Дожди мрачные, хмурые, бесконечно холодные. Тяжёлые капли безрадостны, больше похожие на слёзы. Ланька любила и осенние дожди, но даже ей не пришло бы в голову кружиться в летнем сарафане под ледяным дождём. Да и в сарафане странностей хватало: он наблюдал издалека, с восьмого этажа, но мог бы поклясться, что на крошечной фигурке вся одежда была сухая. Такого просто быть не может под проливным дождём!       Как и главного. Ланька не может кружится под любым ливнем. Её изломанное тело лежит на загородном кладбище. Её больше нет. Взвыл от боли, ударил кулаком по подоконнику, по стеклу. Давно уже не стёкла в старых деревянных рамах — стеклопакеты. Он сам давно уже не тот, что раньше, — слабый и немощный. Стекло даже трещинами не пошло. Снова рыдал. Снова забылся в проклятом кресле.       Весь следующий день то и дело всматривался в окно. День, как по заказу, или наоборот, назло, стоял ясный, безоблачный. Редкий в мрачном ноябре, когда неяркое, несмелое солнце дарит мягкий свет — единственное, что может дарить — тепла у ноябрьского солнца нет. Благодарные и за этот скромный подарок, люди высыпали на улицу. Во дворе — нетипичное для будней оживление. Ни единой крошечной фигурки, хотя бы отдалённо похожей на Ланьку. Целый день до глубокой ночи он не отъезжал от окна. Следил за изменением красок в небе: яркая осенняя синева сменилась предсумеречным разноцветием, следом — сумерки с почти побелевшим небом. На короткое время. Тёмное полотно, почерневшее, с яркими точками звёзд. Когда задремал — не помнил.       — Олёня, просыпайся! Видишь: дождь пошёл? Пойдём прогуляемся? Догоняй!       Ни единой звезды в укутанном тучами небе. Ни малейшего, даже крошечного, просвета. Тугие струи осеннего ливня значительно решительней солнца в указанном времени года. Их законное время.       Фигуру под фонарём он разглядывал, как в детстве: расплющив нос о стекло, затуманивая собственным дыханием холодное окно. Протирал затуманенное, отстраняясь, быстро-быстро, рукавом, и снова прилипал к холодной прозрачной поверхности. Тот же сарафан, та же накидка. Босоножки, развевающиеся волосы. Наплевав на странности, пальцем по стеклу обрисовывал контуры. Лихорадочный блеск безумной надежды в глазах, на губах беззвучное имя-мольба:       — Ланька! Ланька…       Мозг рационально нудел о невозможности, о несовпадениях. Волосы должны отяжелеть от воды, повиснуть потемневшими прядями. Накидка не может оставаться напоминанием порыва ветра — должна прилипнуть к телу. Как и сарафан, к слову. Не обращал внимания, разглядывал жадно, шептал:       — Ланька! Ланька… — устраивал дождь в квартире: слёзы хлынули бурным потоком. Впервые с той аварии. Дополнительным наказанием он даже не смог оплакать ни её, ни её родителей. В ту ночь слёзы вырвались. Мешали смотреть, мешали видеть. Он хлюпал носом, некрасиво кривил рот. Глаза вытирал поочерёдно, чтобы не пропустить ни единого движения видения. Пусть она не пропадёт! Пусть останется с ним хотя бы так! Пожалуйста!       Она пропала, и он опять не заметил, когда и как. Долго вглядывался в опустевшую темноту насквозь промокшего двора. Тогда у него появилась мечта: выйти на улицу, поймать, даже нет. Упасть перед ней на колени, молить о прощении, умолять вернуться. Обещать, что больше он никогда не допустит. Он защитит её…       Защитник, ага. Жалкий немощный калека! Даже спуститься во двор самостоятельно для него — несбыточная мечта. Он еле-еле перебирается с кровати на кресло и обратно. Сходить в туалет — авантюрное предприятие с риском надорваться. Не стопроцентные шансы на успех. Наполненные мочой бутылки — ненавистные памятники его бессилия, бесстрастно опорожняемые соцработниками. Снова слова врачей о том, что ему повезло — восстановились функции тазовых органов. Его проклятия в их адрес, пропущенные мимо ушей рекомендации.       Наутро он проснулся с оформившейся целью. Во что бы то ни стало, чего бы то ни стоило ему необходимо самостоятельно выйти во двор. Задача для инвалида-колясочника почти невыполнимая. Начать с лифта: громоздкая махина — его коляска — в пассажирский не поместится. Зацепится колёсами за створки. Слишком узкие двери. Рядом — широкий портал грузового лифта, но шансы, что глубокой ночью придёт именно он, стремятся к нулю. Дальше не легче. Даже если ему повезёт и придёт грузовой, к двери из подъезда ведёт лестница. Она небольшая, всего в полпролёта. По современным требованиям поверх ступеней справа проложены две металлические направляющие. По ним удобно поднять или спустить детскую коляску (возможно, он не пробовал), тележку под продуктовую сумку, быть может, чемодан на колёсиках — всё, что управляется уверенной человеческой рукой. Если он рискнёт поставить колёса своей коляски в желоба, он рискует со всей дури затормозить в дверь либо коленями, либо лбом. Перевернуться почти наверняка.       — Всё для людей!       Даже если преодолеть все указанные трудности, есть ещё лестница от подъездной двери до дорожки. Она небольшая — всего пять ступенек. Видимо, поэтому было решено не оснащать её даже дурацкими рельсами под колёса. Для человека в инвалидной коляске — непреодолимое препятствие. У него опускались руки, тянуло лить слёзы, сидеть в своём углу и жалеть себя. Однако каждую ночь, где-то в полтретьего он просыпался:       — Олёня! Вставай, пойдём погуляем под дождём? Мне скучно одной, пожалуйста!       Едва заметное прикосновение к плечу. Воздушная фигурка под фонарём. Для начала он сам стёр пыль с подоконника. Помыл окно. Нижнюю часть, куда мог дотянуться из кресла. Неумело, оставил массу разводов. Дважды коляской перевернул ведро с грязной водой. Поначалу его целью было провести остаток жизни перед этим окном. Однако шёл день за днём, ноябрьский промозглый холод сменился морозным декабрём. Ни утром, ни днём, ни вечером во дворе не происходило ничего, заслуживающего внимания. Он дремал в кресле у окна, разбуженный, вздрагивал, не замечая прихода социальных работников. Не та рука на плече. Не тот голос. Не Ланька.       — Вам надо поесть. Принять лекарства. Переодеться.       Не глядя, не благодаря, проглатывал принесённое, не отрывая взгляда от окна. Запустил себя даже больше, чем до первого появления фигуры под фонарём под дождём. Забросил работу. Горели сроки по заказу — совсем забыл, не обращал внимания на звонки. Потом телефон разрядился, звонки прекратились. В себя пришёл декабрьской ночью, под Новый год. Толчком, озарением. Да что же он, в самом деле? Она не приходит в дом, она ждёт его на улице. Каждую ночь, между тремя и четырьмя часами, танцует, кружится под дождём. И дождь. Какой бы ни была погода в течение дня, ночью, в маленький отрезок времени, когда невесомая рука Ланьки опускалась на плечо, когда он просыпался от нежного:       — Олёнь, пойдём погуляем? Смотри, снова дождь. Я пошла, догоняй!       Шёл дождь. Зимой? В мороз? Это ли не чудеса? Может, знак? Он развил бурную деятельность: для начала съездил в кладовку. Приветом из прошлой жизни электродрель лежала на самой верхней полке. Из коляски недостижима. Взбесился. Переломал, покрошил всё, до чего смог достать. Устроил страшный кавардак, чуть не убился, сорвав полку, до которой смог дотянуться — всё, что на ней лежало, включая пудовую гирю, полетело на него.       На шум и грохот из квартиры инвалида сбежались сердобольные соседи — еле выпроводил, заверив, что с ним всё в порядке. Кое-как затолкал вещи обратно в кладовку. Гирю оставил. Решил зайти с другой стороны: съездил в ванную. Умылся, клочьями состриг отросшую чуть не по грудь бороду. Выбрился начисто. Ужаснулся отражению в зеркале — тощий, кожа да кости, серый, обрюзгший. Глаза впалые, безумные. Лет на десять, а то и на двадцать старше своего возраста. До чего он докатился?! Если Ланька приходит его будить, она его видит? И он перед ней в таком виде?       Как мог, привёл себя в порядок. Перевалился в ванну, чувствительно ударился. Лейка душа издевательски посверкивала сверху. Дополз до угловой стойки, с трудом дотянулся до мочалки. Помылся, как получилось, под краном и далёкими струями душа. Вылезти из ванной обратно в коляску оказалось почти непосильной задачей. Он устал считать, сколько раз рыдал от бессилия. Какой же он слабый! Кое-как собрался с силами, выбрался. Встал на бортик руками, подтянулся, перекинул тело через край. Упёрся руками в коврик, сделал пару рукошагов. Ткнулся носом — растренированные руки не выдержали нагрузки. Отдышался, отдохнул, запретив себе беситься. Приподнялся, осторожно повернулся. Вытянул из ванной бесполезные ноги. Весь взмок от усилий, впору заново мыться. Невесело усмехнулся. Вскарабкаться в кресло сил хватило не сразу, но всё-таки смог. Обругал себя за косяк — не приготовил заранее чистое бельё и одежду. Пришлось голышом ехать в комнату. Так себе ощущения. Переодел майку, рубашку. Натянул брюки. Сел перед компьютером, включил впервые за месяц.       Оформилась цель, мелькнувшая несбыточной мечтой в первое проявление фигуры под фонарём: выйти во двор, когда Ланька кружится под дождём. Привести её домой или уйти с ней. Для достижения цели ему предстояло сделать очень многое. Для начала он связался с работодателями, наврал с три короба про внезапно возникшие обстоятельства, извинился за сорванные сроки, пообещал всё выполнить вскорости, и что подобного впредь не допустит. Усмехнулся горько: привилегия быть инвалидом. Был бы здоров — его бы давно уволили, даже друг, без конца входящий в положение. А тут друг повздыхал, поставил непосильные задачи и оставил в покое. Он справится. Ведь если он собирается привести домой Ланьку, со двора ли, с того света — неважно, ему нужна работа. Не на пенсию же по инвалидности они будут жить? Он — отличный программист. Поднажмёт — и справится в заявленные сроки. Не потерять работу входило в его план.       Ещё одной частью плана был турник в дверной проем. Он купил турник перед отпуском и собирался поставить по возвращении. Ланьке всегда нравилось пальцем вести по контурам мышц, восхищаться их переливами. Она считала его сильным. Видела бы она его сейчас. Из-за турника он и полез за дрелью. Особенно важно было справиться самостоятельно, без посторонней помощи. Ну или хотя бы попытаться.       В кладовке, среди груды хлама, нашлась отвёртка. Турник он решил установить на входе в свою комнату — туда реже всего заглядывали соцработники. Им ведь придётся пригибаться — это не очень удобно. Да и Ланьке, когда она вернётся. Впрочем, она скорее всего воспримет новое препятствие спокойно. Скажет, что представляет себя на Гавайях, где есть такая забава. Он улыбнулся, представив. Поймал улыбку, задумался. Он совсем обезумел, если на полном серьёзе считает возможным… Ну и пусть, неважно. Без неё ему ни к чему здоровый рассудок. Тряхнул головой и продолжил работу.       Слабые руки, невозможность приложить силу под нужным углом из кресла. Турник сорвался при первой же пробе, когда он повис всем весом. Очень неудачно упал: стукнулся о подлокотник, перевернул кресло и вместе с ним застрял в проёме. Турник обрушился сверху, прошёлся по затылку и спине. Он кричал. Не от боли — от бессилия и злости на себя. Пожилая женщина-соцработник застала его в таком жалком виде. Никак не стала комментировать. Убрала турник, помогла выбраться, поправила кресло, усадила. Дала время успокоиться, и только после, уже перед уходом, сказала мягко:       — Вы можете отжиматься от пола, например. И знаете, иногда не зазорно попросить помощи.       Какой же он идиот! После её ухода он обнаружил порядок в кладовке и дрель на доступном месте. Турник он всё же установил, но и сказанное не пропустил мимо ушей. Разработал план тренировок, вспомнил все рекомендации врачей. Ему необходимо стать сильным, чтобы просто выйти на улицу. Женщина (он даже не помнил её имени) права насчёт помощи, но выйти во двор ночью ему никто не поможет. К тому же он почти уверен, что присутствие посторонних спугнёт и Ланьку, и её дождь. ***       Она никогда не отращивала волос ниже плеч. Чаще всего носила каре длиной по мочки ушей, без чёлки. Волосы закладывала за ухо или забирала в смешной хвостик на самой макушке. Становилась похожа на китайского мандарина или как их там. Чёрные волосы, прямые, тяжёлые. Чёрные глаза. Ни единой чертой не похожа на Ланьку, кроме любви к дождю.       — Ты здесь никого не видела?       — Только тебя. Поздно ведь. А ты кого-то ищешь?       — Да так… Ты давно здесь?       — Что конкретно тебя интересует? Давно ли я здесь живу или давно ли я вышла во двор?       — И то, и другое.       Её воспитывал дядя. Родной, маме брат. Родители погибли, когда она была совсем маленькой. Дядя погиб относительно недавно, в аварии. Точнее, до аварии. Такое бывает. Её дядя был дальнобойщиком, в последний рейс вышел без напарника. Очень торопился домой, к ней. У неё в тот день была защита диплома, дядя обещал приехать. Мало спал в дороге, быстро ехал. Иногда нарушал, не без этого. Но авария случилась уже без его участия. Он так и умер за рулём — оторвался тромб, обширный инфаркт. Всё случилось быстро, он даже не успел притормозить. Фура, оставшись без водителя, недолго ехала по прямой, затем заложила вираж, врезалась в машину на встречной полосе, съехала в кювет и перевернулась. Девушка из легковушки погибла сразу, а парень, спавший на заднем сидении, рассказывали, стал инвалидом.       Он слушал и не верил. Дождь всё усиливался. Уже не каплями — струями бил по темени, стекал по отросшим волосам на шею. Дальше, по плечам и груди. Скапливался в лужицу на сидении кресла под ним. Сначала лужицу впитывали брюки, но очень быстро намокли и перестали справляться. Он сидел в луже. Мокрое лицо, мокрые руки, ноги — весь мокрый, насквозь. Слёзы или дождь? Он бы сам не мог ответить. Он ненавидел того водилу всё это время.       — Знаешь, дядя никогда не любил мои ночные прогулки под дождём. Всегда волновался, говорил, что это ребячество, что я простужусь, что на меня нападут, да мало ли что! А тут вдруг мне каждую ночь стал сниться сон, как дядя возвращается из рейса, — из того самого, я откуда-то точно знала, — приходит поздно и говорит: на улице дождь идёт. Не хочешь прогуляться?       Не в первый день — позже. Он тренировался всю зиму, весну и часть лета. Успел в срок сдать игру. Друга-заказчика особенно восхитила воздушная фигура девушки в ночи под дождём. Никакой игровой роли она не имела, но атмосферу создавала лёгкую, немного волшебную. Полученные деньги он потратил на лучший в Стране реабилитационный центр. Нет, он по-прежнему не мог ходить, как когда-то. Однако затраченные усилия были не напрасны: он научился вставать, на небольшие расстояния мог передвигаться на костылях. Его самостоятельные занятия тоже дали результат: окрепли руки, весь плечевой пояс — всё тело. То, что раньше было задачей на грани возможного, теперь он исполнял с лёгкостью: выбраться и сесть в кресло, забраться в ванную, передвигаться на руках в пределах квартиры. В центре реабилитации заказал костыли и складную коляску. Натренировался, балансируя на костылях, выбрасывать коляску на лифтовую площадку, на костылях шагать за ней следом. Так же загружаться-выгружаться в лифт и из лифта. Спускаться по лестнице. Подъездная дверь, крыльцо перед дверью. Впервые он шагнул в августовскую ночь. Ночь встретила его проливным дождём и запахом осени. Фигура под фонарём двоилась и меняла очертания: исчез лёгкий сарафан, воздушная накидка, зелёные босоножки с пряжкой над щиколоткой. На их месте оказались модельные брюки, свободная блуза под лёгкой курткой, удобные мокасины. Светлые волосы потемнели до черноты и укоротились чуть не вдвое.       — Оля.       — Олег.       — Ой, как здорово! Вы знаете, что мы с вами — тёзки?       Совсем другой смех. Но воздушная лёгкость движений, не обидное восхищение:       — Вы так здорово справляетесь! Сколько же у вас рук?       Его удивление: им можно восхищаться? Отпустил один костыль, перехватился за перила, скинул коляску через пять ступенек крыльца подъезда. Действительно, уверенно и ловко: коляска встала, как вкопанная. Подхватил костыль, спустился. Повис на костылях, балансируя, расправил коляску, вкинул в неё себя, подхватил костыли, закрепил в зажимах по бокам кресла. Быстро, отработанными движениями.       Подъехал к ней, внимательно рассмотрел. Внутри вскипала прежняя злоба: как она посмела! Почему она на месте Ланьки? Вместо? Он не дал злобе волю, а Оля… Оля смотрела на него, как, наверное, смотрела бы Ланька. Без унизительной жалости, со спокойным дружелюбным любопытством. Она не ждала от него ничего плохого не потому, что он в инвалидном кресле. Он понял потом, позже. Она вообще никогда ни от кого не ждала ничего плохого. А вот чуда, наоборот, ждала всю свою жизнь, поэтому почти не удивилась дядиным словам, как и появлению дяди в своём странном сне.       — Я тебе тогда страшно обрадовалась, знаешь? Ты заметил?       Ничего он не заметил, осёл! Он был обижен, зол, едва сдерживал гадкие слова и слёзы. Сжимал кулаки, играл желваками. В конце концов, она не виновата, что он ожидал увидеть другую на этом месте, под фонарём. Не её вина, что он спятил, что все его усилия напрасны. Он сам позволил себе поверить в дурацкую сказку, в недостижимое. Ланьки нет. Безумное ли видение, непонятное искажение увиденного с восьмого этажа, из-за стекла окна тому виной, но уж точно не она.       Она легко перешла на ты, легко поддерживала затухающую беседу, вернее, в основном говорила сама, пока он мрачнел, сидя в мокром кресле, смотрел в одну точку.       — Поздно уже. Ты вся мокрая, да и я…       В первую ночь он решил, что больше никогда не поведётся на игры собственного мозга. Не спустится больше во двор ночью, не будет искать встречи ни с призрачной Ланькой, ни с живой и тёплой Олей.       — А ты часто гуляешь ночами? Или только в дождь? Я тебя не видела раньше, хотя живу здесь уже почти год. Я переехала в ноябре, в прошлом году — во-он в тот подъезд. Там теперь живу. И знаешь, что интересно? С тех пор, как я живу здесь, дождь идёт каждую ночь, даже зимой шёл, можешь представить? Даже в мороз, даже в тридцать градусов. Может, тут аномалия какая? Ты не замечал раньше? Ты давно тут живёшь?       Нет и не было тут никаких аномалий. Последний вопрос больно ударил воспоминанием: он тут жил с тех пор, как они поженились с Ланькой. Он как раз выполнил большой заказ, у Ланьки были кое-какие сбережения, её родители помогли деньгами. Они продали маленькую комнатку, доставшуюся ему после выпуска из детского дома, купили квартиру. Ту самую, где он загибался теперь в одиночестве и сходил с ума ночами. Грезил Ланькой, видел въяве. Дождь, фонарь, Ланька.       — Олёня, снова дождь. Вставай! Ну вставай же! Я на улице подожду.       Он пропустил три ночи. Вышел на четвёртую, уже готовый к преображению его Ланьки в едва знакомую Олю. Не выдержал. Она так и танцевала под дождём, а он наблюдал из окна восьмого этажа. Теперь двойственная. За силуэтом летнего сарафана просматривались летние брюки, намокшая блузка под лёгкой курткой. Волосы взлетали светлым и падали тяжёлым чёрным при повороте головы, укорачиваясь почти вдвое. Оля…       Она сообщила, что очень его ждала и даже скучала.       — Представляешь? Оказалось, с тобой намного веселее.       — С хмурым инвалидом?       — Ты о чём? Ах, это! Ну знаешь, ты не показался мне хмурым.       Их прогулки стали традицией. Он всё реже проклинал себя, меньше ненавидел окружающих. Визиты соцработников сократились до минимума — он научился полностью обслуживать себя самостоятельно. Сделал ремонт в квартире с максимально удобной для колясочника планировкой. Всё шло отлично, насколько возможно. Он не думал о влюблённости или чём-то подобном. Просто с ней ему было легко. Пока она не рассказала историю смерти дяди. Он развернул кресло слишком резко. Кажется, обдал её грязными брызгами из лужи. Не заметил. Мчался к подъезду, бормотал проклятия, как безумный. Впервые за долгое время рухнул, поднимаясь по лестнице, — костыль соскользнул с мокрой ступеньки. Поднимался, весь внутренне сжавшись. Боялся, что она бросится помогать, а он не сдержится и, может, ударит.       Она не провожала. Разве только взглядом. Видела падение, шагнула было следом, но остановилась. Откуда-то знала, что сейчас не надо. Дождалась, пока за ним захлопнулась подъездная дверь, побрела к своему подъезду, шаркая ногами по лужам, зачерпывая мокасинами грязную холодную жижу. Она всё поняла. Да тут и понимать-то нечего. Поднялась к себе, не включая свет, напилась чаю и легла спать. Во сне приходил дядя, с ним вместе — весёлая молодая женщина в летнем сарафане, воздушной накидке, со светлыми волосами.       — Я тоже любила ночные дожди. Он всё поймёт, вот увидишь.       Он перестал приходить. Она ждала каждую ночь под дождём, с трёх до четырёх часов. Уходила домой, напивалась чаю, ложилась, засыпала без сновидений. И в следующую ночь. Снова и снова. Без надрыва, без грусти и сожалений. У неё была любимая работа, куча друзей и лёгкий характер. Она почти никогда не носила платья. Почти всегда брюки. Она не задумывалась, была ли она влюблена, просто ей нравилась его улыбка, лёгкая складка у брови, когда он задумывался. Большая тёплая рука, в которой было удобно согревать ладони. Мозоли от турника, плечи широкие, но главное: взгляд больших карих глаз. Тёплый, бархатный, мягкий. Он был похож на могучего красавца-оленя, пережившего страшное потрясение. Он выходил во двор в этой своей манере: резко открывалась дверь, выпрыгивала сложённая коляска, будто сама по себе. Следом сразу — ножки костылей, и он. Дождь от его появления становился мягче и теплее, даже фонарь, казалось, светил ярче. Она не теряла надежды, поэтому, наверное, ждать ей было несложно.       Он связался с отделением, где вели дело о той аварии. Другой город, и договориться было непросто, но всё же удалось. Усталый полицейский подтвердил каждое слово. Он так привык ненавидеть дальнобоя за рулём злополучной фуры, что чувствовал себя обездоленным почти как в тот день, когда узнал о смерти Ланьки. Теперь получалось, никто не виноват. Страшное, жестокое стечение обстоятельств. Более того, полицейский развеял и собственную вину Олега:       — Даже если бы вы проснулись и увели машину в кювет, боюсь, не удалось бы избежать столкновения. Только тогда погибли бы все, включая вас. Фура свалилась в кювет и перевернулась. При любой траектории движения вашей машины фура упала бы вам на крышу. Нет, и выпускающий врач невиновен. Водитель фуры был вполне здоров, относительно молод. Для полного обследования просто не было показаний.       Он впал в прострацию на пару дней. Не пил, не ел. Переосмысливал. Ланька по-прежнему приходила, будила ночами. Он с тоской выглядывал в окно. Фигура под фонарём не кружилась — застыла в ожидании. Не было больше ни босоножек, ни сарафана. Даже двойственности, наплыва двух изображений друг на друга. Была только Оля — грустная маленькая фигурка в круге света.       — Олёня, смотри: дождя больше нет. Он больше не нужен. Ты бы вышел. Будь, пожалуйста, счастлив, ладно? Я побегу, мне пора.       Непостижимым образом он понял, что этот визит — последний. Ланька больше никогда не придёт. Следом понял другое: в нём не осталось боли и ненависти. Он больше не злился ни на себя, ни на водителя фуры. Ему удалось сохранить рассудок, вернуть человеческий облик, и повезло, как редко кому везёт дважды. Врачи были правы. Пусть пока неуверенно, но он встал на ноги. Однако даже не это главное.       Только поздней холодной осенью бывают такие ночи. Немного морозные, с непередаваемым запахом. Яркая луна в лёгком мареве, и звёзды блестящие-блестящие, словно кто-то тщательно протирал их тряпочкой под струями давешнего дождя. Подъездная дверь, коляска. Костыли через порог, следом, быстро перекинутые ноги. Кресло через пять ступенек. Приглушённый стук мягкой обивки ножек костылей о бетон. Он ужасно смущён нелепостью собственной внешности, но старается не подавать виду. Он в нарядом костюме вместо привычных джинсов или спортивных штанов, а в зубах у него — букет крупных цветов очень нежного цвета. Он заказал в интернете и очень надеялся, что она не видела курьера, что не обиделась и не бросится помогать.       Она смеялась и говорила, что он похож на героя-любовника, что его появление на пороге подъезда с цветами в зубах она будет помнить до конца жизни. Он не выдержал и рассмеялся в ответ. Уронил цветы на асфальт. Они оставили их там. Любовались отмытыми звёздами, гуляя по городу. Она склонилась и поцелуем расправила морщину у правой брови.       — Со мной будет нелегко.       — Проверим.