Плыви, туман, плыви

Луну всю неделю последнюю видно становится с обеда, она на синем-синем почти летнем небе будто из дымки образуется, изниоткуда, и уже на этих выходных полной станет. И чем теперь она выше встаёт, тем горизонт темнее, и скоро уже первые звёздочки появятся. Цикад хор всё громче, у них график сбился, – они должны в полдень петь, когда жарче и солнце ярче, а тут вдруг в сумерках, что уже скоро сверчки запищат, а они всё не смолкают. Они босыми ногами на педали велосипедов, стараются крутить аккуратнее, чтоб ноги не соскальзывали, соскальзывать ими больно. Обувь у Ники на багажнике только потому, что у неё багажник, а Хайди сначала хотел себе на раму нацепить, и он так уже пробовал, это вполне удобно. Трава в сумерках зеленее кажется, будто влагой наливается, и достаёт до сидушки велосипедов, свисает на дорогу и по ногам елозит, если вбок отъезжать. По правую сторону чёрная, что из страшных фильмов, посадка, по левую – коробочки-домики с жёлтыми окнами, похожие на фонарики, и из труб некоторых – дым тонкой ниточкой тянется, как сигаретный. И небо над этим всем картинным глубоко синее, а за спиной ещё отголосок розового заката дотлевает. Вспоминаются слова бабушкины во время вечерней прогулки, – бабушка любит неожиданно, после ужина, потащить всех по темноте лазить, и родители на это жалуются, а Хайди нравится, с бабушкой ведь гулять интересней, интересней, чем с родителями, она много всего рассказывает и вспоминает, – мол, это всё красивое и детское пролетает очень быстро, а во взрослости мир не так ощущается, не так ярко. Хайди кажется, что не правда это хотя бы потому, что, родители-то понятно, но бабушка мир всё ещё ярким видит, не может быть по-другому. И ещё он почти злится на бабушку, ведь сказала она так ещё год назад, и всё ещё каждый красивый радостный раз грустно от слов становится. Лучше б он их не вспоминал. Даже, если не верит. И до работы им лет десять, в любом случае, а пока об этой работе думать вредно. – Смотри, как я умею, – Хайди выезжает вперёд, Ники неаккуратно обгоняя, сворачивает с дороги, колёсами машин образованной, – Я мимо колеи могу рулить, смотри! Даже одной ладонью! – Как птичка! – хихикает Ники, и Хайди к ней поворачивается, губы в шутку надувает, потому что она не о том, что он "порхает", а повторяет за своей мамой, говорившей, что Хайди "как птичка яркими пёрышками внимание привлечь хочет". Если сильно задумываться, может, оно отчасти и так. Но сильно задумываться Хайди не любит, это энергозатратно. Он раз за разом говорит что-то вроде "Могу тронуть ежа", "Могу по крапиве пробежать! Ни капельки не больно!", а потом придумывает какую-нибудь отговорку, чтоб не дать Ники за ним по крапиве идти, ведь на самом деле очень-очень больно, и щиколотки уже скоро красными пятнами пойдут, и она ничего не скажет на то, да, но смотреть будет так укоризненно, что до самого завтра перехочется выделываться. Босые ноги на педалях. Они с речки возвращаются, с обеда там сидели, в тень не прячась, потому что так это на лето больше похоже, и о том, что каникулы у них весенние, напоминают только листики не распустившиеся на деревьях и вода холодная, для купания неподходящая. Тормозят около дома Ники, и во двор спешно велосипеды затаскивают, чтоб не заметили их и домой не потащили, чтоб ещё хоть немножко погулять; стаскивают с багажника обувь, когда решают в посадку пойти, ведь, как бы не хотелось, босиком по веткам и кустам не побегаешь. Берёзы в посадке будто скопированные, берёзы – как одна. Или правда одна. Никто не разберётся. Те деревья, что растут, потому что кому-то так нужно, всегда под копирку, и кусты между ними всегда не такие густые, и мха на стволах нет. Посадка огромная, её за день всю не оббежишь, она деревню окружает и вдоль дороги продолжается. Ники перед ним бежит голорукая, голоногая, красная от солнца, тощая, со спутанными за время прогулки волосами, веснушчатая и улыбающаяся своими чуть-чуть торчащими вперёд клыками, из-за которых летом брекеты ставить собирается. Ободок с рожками слегка вперёд соскальзывает, на лицо не падая. За посадкой – поле, незасаженное и заросшее, а за полем – такие высокие липы, над полем – далёкие звёзды, и как море шумит трава. Пищат цикады, будто со всех сторон, и показаться может, что они сейчас от домиков и от людей очень далеко, и что даже дорог поблизости нет, вот только в поле ЛЭПка возвышается. Оттого даже лучше, даже круче, – Хайди не может объяснить, почему, но круче. Антенны и линии. – А ты знаешь, у взрослых от них болит голова, – Ники в ЛЭПку пальцем тычет, говорит так громко для такой тиши, что сама этого, кажется, пугается, но продолжает тут же, – У моей бабушки так, и бабушка говорит, что на старых они больше влияют, поэтому мы ничего и не чувствуем. Ники к нему поворачивается, руку всё ещё навесу держа. – А мама говорит, что бред это всё. Что это маразм. – Маразм? – Это когда старые что-то себе сами внушают подобное. – Не-е, что такое маразм, я знаю. Просто ведь и баба Лёля и Реза так же говорят. – А значит, наверно, моя мама неправду говорит. Если у всех – значит не маразм, не может быть, чтоб маразм у всех, – легко соглашается Хайди даже не оттого, что нежелает спорить, а оттого, что и правда маме не верит. Но и ощущать ЛЭПки, когда вырастет, не хочет, так что в глубине души надеется, что это всё бредни. Туман вдалеке будто сгущается, будто плывёт, накрывая постепенно поле, желая приняться затем за посадку и за деревню, туман – как дым. Ники его за руку хватает, тащит к деревьям снова, между кустами варьируя, и ладонь у неё теплая, жгучая, а кончики пальцев – ледяные. Ники сначала смеётся, потом мычит, потом кричит, ничего конкретного, а просто "у", просто потому что весело и хочется сделать что-то такое глупое, и Хайди за ней вслед воет, то ли от плещущей через край энергии, оттого, что хочется скакать и бегать, и смеяться, и смеяться, и ещё раз смеяться, то ли от любви. Как кот мартовский. В посадке заметно темнее, и горизонт наверняка уже погас, но этого не видно – мало что в принципе видно, только волосы Ники белые светлячком блестят впереди. Ники – фонарик в каком-нибудь долгом путешествии из посредственной книжки, где герой тёмными лесами продирается. Ники взвизгивает, взгляд где-то сбоку заостряя, и Хайди краем глаза движение в той стороне улавливает перед тем, как первому вперёд ринуться, по просеке чужой наутёк, хоть и понятно, что наверняка они тени только испугались. Смешно и страшно, и на расширении коротком тропинки они останавливаются отдышаться и посмеяться, а Ники липнет к губам, как дачное варенье. Ещё чуть-чуть пройдут, а там, глядишь, и дом, правда не их, а просто какой-то синий дом, что, вообще, тоже неплохо, – неприятно бы получилось, выйди они где-то не в деревне, на другое поле с ЛЭПкой. На дороге опять обувь сбрасывают, знатно натёршую ноги из-за того, что те уже грязные были, когда во дворе у ники обулись. Хайди из кеда пытается пыль вытрусить, затем ступню о другую ногу отрушивает. Вдоль дороги домики и посадка, вдоль дороги ещё провода на низких столбах, вдоль дороги ещё заборы, а вдоль заборов – клумбочки, цветов на которых ещё нет, ростки зелёные, разве что. О том, что не лето – только нераспустившаяся листва и эти ростки. Во дворе у Ники велосипедов не оказывается, значит, их уже увидели и в дом затащили, и сворковать, что они только сейчас вернулись, не выйдет. И это не то, чтобы страшно. На пороге их мама Ники встречает, из кухни выглядывая, и смотрит зло-зло, надеясь, наверно, что они сейчас застыдятся и покаятся, но слишком весело для этого, еле удаётся улыбку держать. Они специально долго мнуться, чтоб тётя Эль ушла, чтоб можно было быстро заскочить в ванную ноги вымыть, но та будто специально ждёт увидеть их грязные ступни, а потом ругать принимается. – Бегали босиком! Пропахли васильком или чем там таким?! В кусте что ли валялись?! И сгорели все – вы ж в тень залазьте или крем берите, глупые! Ага, прям щас они ваш крем и возьмут. И в комнате Ники свет включать решительно не хочется, и надеяться остаётся, что не зайдёт сейчас кто и не скажет, что не надо в темноте сидеть. У неё подоконник широкий, они на нём сидят по разным сторонам, ноги под себя подтянув. Под окном такие высокие липы, за их ветвями – далёкие звёзды, и не понять, шорох слышный – от ветра или трава шумит. Антенны и линии – зачем их так близко к домам, если голова у всех болит? – А на летние каникулы вы же приедете? Хайди понимает, что вопросы у него глупые, ведь всегда же так было, с самого детства, что они приезжали. Не может быть по-другому – но из-за того, что уже послезавтра каникулы заканчиваются и уезжать надо в город, беспокойно как-то. Ники уезжать чуть позже – до её города два часа всего, они к обеду едут, а Хайди – в шесть, а то и в пять утра. – Не, блин, не приедем, – она глаза закатывает, – Ну не глупи же! – Ну а вдруг, – мычит Хайди, понимая, что ответить на то нечего. Ники с подоконника соскакивает, окно со стороны, где сидела, открывает на распашку, так, что дверь от сквозняка дрожит, и пересаживается к нему под бок. Туман с поля плывёт, плывёт, в деревне оказывается, прозрачным, как паутинка, одеялом на домики накидывается. Ники за его ладонь рукой ухватывается, вторую на колени уложив, перебирает его пальцы молча и рассматривает, будто первый раз видит. Хочется, как коту мартовскому, от любви завыть.