Дом, милый дом

***

      Хана шла домой, словно ступала по вате. Каждое движение казалось неестественным, будто тело больше не принадлежало ей, а ноги налиты свинцом. Они еле слушались, как если бы земля под ней вдруг стала вязкой, цепляющей, тяжёлой. Сердце до сих пор колотилось в груди, сбивчиво и громко, отдаваясь в висках, в ребрах, в горле. Оно не хотело замедляться, словно отказывалось отпускать пережитое.       Мысли скакали, беспорядочно и рвано — как спутанные провода, из которых летят искры. Слова, образы, воспоминания спотыкались друг о друга, мешались. Страх, до конца не ушедший, всё ещё дрожал под кожей, как нервный тик. Он затаился в каждом взгляде через плечо, в каждом внезапном порыве прохладного ветра, в каждом шаге, который отдавался глухим эхом по пустой улице.       Она не помнила, как прошла полгорода. Всё вокруг утратило форму, растворилось в серой, неуютной пелене, словно мир перестал быть настоящим. И вдруг — знакомый подъезд, будто мираж. Она моргнула и поняла, что уже стоит перед ним. Рука сама поднялась к звонку.       Пальцы дрожали. Настолько, что едва попали по кнопке. Да, ей удалось позвонить. И осталась ждать,  напряжённая, как натянутая струна. Сердце подскочило к горлу, а сомнения все лезли в голову. А вдруг…       Образ Сехвана, как ядовитая змейка, снова скользнул в сознание. Его лицо — близко. Слишком близко. Его голос, тянущийся, мягкий, липкий, будто затягивает в болото.       Хана отпрянула от двери, сделав полшага назад, ладонь уже судорожно потянулась к сумке — не за телефоном даже, а просто чтобы что-то держать, чтобы не остаться с пустыми, трясущимися руками.       И раздался щелчок, после чего дверь окончательно открылась. — Хана? — голос мамы с той стороны был таким обычным. Удивлённым, человеческим. Такая живая, родная, как будто ничего и не было. Ни школы, ни тех троих, ни Сехвана, который до сих пор будто прожигал спину.       Хана застыла. Казалось, всё сжалось внутри. Она не сразу осознала, что уже плачет. Губы задрожали, и без слов она шагнула вперёд, уткнулась в мамину грудь, обвила руками, судорожно вдыхая знакомый запах — немного ванили, немного кофе, немного дома. — Эй... что случилось? — мама, растерянная, обняла в ответ. — Хана, милая, ты вся дрожишь...—       Девушка покачала головой, не отрываясь. Ей казалось, что если отпустит, всё исчезнет. Этот момент, эта теплота и эта невозможная, пугающая реальность, где вдруг стало по-настоящему безопасно.       Из гостиной донёсся голос отца, ленивый, как всегда по вечерам. — Что там?— — Хана плачет...— Мамины пальцы чуть дрогнули на спине дочери, прежде чем она ответила, всё ещё обнимая Хану. — Что?! — почти мгновенно раздались тяжёлые шаги по полу. И вот он, высокий, слегка взъерошенный, в домашней рубашке, уже рядом. Вглядывается в лицо дочери, озабоченно хмурится, опускается на колени рядом. — Что случилось, дорогая? Всё в порядке?—       Хана попыталась что-то сказать. Хотела объяснить, найти слова, которые бы сложились в фразы, которые бы имели смысл. Но из горла вырвался только сдавленный всхлип, почти беззвучный. Она покачала головой, сжала губы, чтобы не сорваться, и еле слышно прошептала: — Я вас так люблю...—       Мама застыла, отец тоже замолчал. Они переглянулись — взглядом, в котором было всё: тревога, растерянность, нежность. Женщина медленно подняла руку, коснулась щеки дочери, вытирая дорожку слез. — Мы тебя тоже любим. Очень. — Мягко и нежно произнесла мама. — Что произошло, Хана? Тебя кто-то обидел?—       Девушка снова покачала головой. И, наконец, сделала шаг назад. Немного, но настолько, чтобы суметь вытереть глаза, моргнуть, сделать глубокий вдох. На ее губах появилась кривая улыбка — полусмех, полусудорожный выдох, словно эмоции всё ещё путались внутри. — Всё хорошо. Честно. Просто... — она провела рукой по лицу, выдохнула. — Просто я вдруг поняла, насколько вы мне дороги. Насколько это важно.—       Слова повисли в воздухе. Тихо, просто и без украшений. И от этого — до боли искренне. Оба родителя снова обменялись взглядом. Никаких слов не было нужно. На их лицах появилось что-то светлое, почти тронутое. Смешанное с облегчением, с тихим счастьем, с теплом, которое умеет быть только в доме. — Может, тебе завтра не идти в школу? — предложила мама, всё так же мягко, не отпуская дочь и не переставая поглаживать её по плечу. — Не идти, — почти мгновенно выдохнула Хана, в голосе скользнула резкая, почти паническая нотка. — Да. Можно не идти?— — Конечно, — кивнула мама, не раздумывая. — Конечно, — вторил отец, но в его голосе уже было иное. Хмурясь, но не на неё — на что-то воображаемое, будто уже решал, кому звонить, кого бить, если что.       Хана чуть сжалась, но уже не от страха. Это была странная, тёплая дрожь — от осознания, что за неё есть кому заступиться. Она медленно прошла в гостиную, села на диван, словно тело всё ещё сомневалось, можно ли доверять этой опоре. Девушка сделала глубокий вдох, её немного отпустило. Дрожь под кожей всё ещё жила, словно послевкусие кошмара, но здесь, среди знакомых стен, любимых голосов и запахов ужина, она впервые за весь день почувствовала себя собой.       Здесь не было чужих глаз, не было взглядов, от которых кожа стягивалась, будто чужая. Не было слов, которые будто бы знали о ней больше, чем она сама. Не было давления — того странного, липкого, пронзающего изнутри чувства, будто ты — часть чьего-то плана и не имеешь возможности выйти.       Это её дом. Её родители. Их объятия, их растерянность, даже этот старый, поцарапанный стол — всё было её. Настоящее, настоящее до боли. И этот мир, каким бы странным он ни казался… каким бы глючным ни был, в нём всё же оставались островки нормальности.       Если бы только не трое… этих недоразумений, иначе и не назовёшь. Хаян, Доен, Сехван. Три куска головоломки, которые насильно пытались встать в её жизнь, будто она — поле, где все играют, кроме неё. Эта их настойчивость, слова, которые звучали так, будто они уже знали, кем она будет. Кем должна стать.       И всё же сейчас — не было ни их, ни их теней. Только мягкий свет лампы, тяжёлое одеяло заботы, и родители рядом. Впервые за долгое, мучительно напряжённое время, ей не хотелось бежать.