Чёртова девка

       Пока одноклассники вихрем рассыпались от Бакуго, как поток воды, обтекаемый камнем, одна фигура не сдвинулась с места. Уже издалека было понятно, кого принесли черти: Аруки закинула ноги на парту, да с таким довольным видом, что хотелось размозжить её череп о бетон. Эта чёртова девка завела традицию заколебывать до белого каления именно тогда, когда и без сторонней помощи он бешеннее псины.        — Уваливай, я сижу один, — рыкнул парень, бахая рюкзаком. Больше не ожидая от неё здоровой реакции, — вместо того, чтобы пуститься в извинения, она колупалась в носу, — он выразительно скрипнул стулом на весь класс. И глазом не повела – палец занимал её куда больше него. — Ты офанарела?        — Бакуго, прелесть моя, о чём ты? — с издевательской улыбкой, прочно приросшей к лицу, она повернулась. Интонация, с которой разговаривают только с нервнобольными, каждый раз выводила. Эта чёртовка ничего не представляет из себя на поле боя, какого хера она себя так ведёт?        — Чё? — зарычал Бакуго уже на тон громче, не поверив собственным ушам. — У тебя много лишних зубов, колупалка?!!        — Почему колупалка? — с интересом придвинулась девчонка, невинно моргая. Поддельно невинно. Ах ты мерзкая стерва! Кацуки раскрыл рот и гаркнул:        — Потому что ты колупаешь мне нервы!!! — от раскатистого баритона стёкла пугающе задрожали, гомон притих и Каминари, сидевший спереди, дернулся, роняя из рук учебники. — Ты, заноза в моей треклятой заднице! Не жди пощады на практике! Разорву, мать твою! Убью! Убью!!!        — Ой, ты снова в припадке, — прикладывая ладошку к щеке, обеспокоенно отметила девушка, приторно-приторно, аж на зубах заскрипело. — Ты такой красный... Я беспокоюсь за твоё здоровье, Баки.        Терпение, откровенно недолгое, кончившееся ещё в первый день, когда эта чокнутая прилепилась к нему со своими тупыми подначками, взорвалось в щепки, с оглушительным грохотом переламывая стол пополам. Дерево хрустнуло под кулаком и вспыхнуло от огня, обугливалось, и под общий вой обрастало языками пламени.        Брызжа слюной на фоне пылавшей парты, группы, с тоской болтавшей о том, что это третий раз за неделю, он взревел разъярённее медведя, надрывал связки похлеще металлиста во время самого жёсткого выступления и был готов уничтожить всё на своём пути.        — Как ты меня назвала?! — разогнавшись до невероятных масштабов, Бакуго было замахнулся, чтобы съездить уже по девичьей роже, казалось, ничто не могло его остановить на полпути к цели, к такому желанному моменту, моменту мести и расплаты за всё то дерьмо, которое Кацуки по большей части оставлял без внимания. — Сдо-о-охни-и!        — Поубавь пыл, засранец, — равнодушный голос прервал самосуд. Огонь, обуявший руку стих, ребята не мучились – Айзава пришел. Шутки кончились. — Сегодня ты один драишь общежитие.        Поднялся галдеж.        — Э? Какого...        — Ха-ха, кого-то наказали, Бакуго? — подшучивал Киришима, сразу получив «завались».        — Эй, придурок, ты зачем пытался ударить Аруки?! — вмешалась та стрёмная девчонка с рожками, пока тот, кто обломал час расплаты, вернулся к спальному мешку. Будь проклят учитель.        — Пошла на хер, розовая...        — Да, ты что, не видел, какая она милашка?! — Киришима взвился, уже шепотом акцентируя внимание на деловом костюме, в котором девушка, по мнению пустоголового, выглядела сексуально.        — Закройся, придурок...        — Не пересекай черту, Бакуго, — сделал замечание очкастый.        — Завали хлебало, торпедная чувырла, — оскалился парень, и пока чувырла поднимала с пола челюсть, схватил рюкзак, судорожно выискивая другое свободное место. — Чёрт побери... Эй, уроды!        Обратившись к классу, он ткнул пальцем в объект ненависти, как в виновницу всех Семи грехов на планете:        — Кто хочет сидеть с этой тварью?        Группа ничего не ответила. Смерив его скептическими взглядами, они не сговариваясь отвернулись, делая вид, что ничего не происходило. Никто не был против компании Аруки. На самом деле, этих ублюдков просто веселило до чёртиков наблюдать за позором Кацуки.        То, чего в здравом уме не мог сделать даже Деку, она делала без промедлений. Не колебали её ни угрозы, ни взрывы, ни оскорбления, а удары, от души пущенные в периоды тренировок, казалось, особо не волновали наглую рожу: отплевываясь от крови, морщась и содрогаясь, она сквозь слёзы пыталась посмеиваться с любой мелочи. На спарринге отпустила язвительную шутеечку. При том, что была уже на земле.        Эта чокнутая всегда так. Она ничем не лучше него, а ведёт себя как имеющая право дышать с ним одним воздухом. Точно чокнутая. Отбитая на голову колупала достаёт 24/7, и сколько не топай ногами, сколько не спрашивай, какого хера ей надо, она тупо лыбилась. В лучшем случае, потому что в худшем подписывала смертный приговор, отмачивая что-то наподобие сегодняшнего «Баки».        От «Баки» свело челюсть. От лимона Бакуго кривился меньше, чем от «Баки».        Когда он болел, мама часто засовывала ему, ещё шкету, лимон, разливающийся по языку кислотой. В знак протеста он сжигал выплюнутый огрызок. Будь его воля – сжёг бы и ту наглую девку.        — Каждой твари по паре, солнышко, — как вилкой по стеклу. Шестерёнки заскрипели. «Солнышко». Шестерёнки закрутились. «Солнышко». Бакуго вытаращился на неё.        «Солны-...»        — Чего, блять?!! — и опрокинул стул.        — Боже, у Бакуго кровь из ушей... — стали перешептываться какие-то засранцы с параллельного ряда, а Бакуго, закрыв глаза, заскрежетал зубами.        — Ты-ы-ы... — выпуская пар из ноздрей, тяжело задышал самый способный ученик класса. — Чёртова девка... Убью... Убью... Копай могилу... Заказывай гроб... Чёртова девка... Ублюдочная... Убью...        Нашептывая себе под нос проклятия, звучащие как призыв Дьявола, Бакуго сокрушенно обрушился на сидение.        — Так-то лучше, — похлопала по плечу Аруки, а от позвоночника до поясницы пробежалась дрожь. От отвращения желудок завязался на узел, только бы содержимое не облило тетради, – бюджет у предков и так трещал по швам, – и Кацуки захотел выпустить руку вперёд, чтобы резким движением пресечь приставание. Захотел. Напрягся, чтобы выпустить. Замер в секунде, сосредотачиваясь. Но рука не шевелилась. Кацуки сдвинул брови к переносице, откровенно охренев от того, что чужая грабля всё ещё лежала на плече и, казалось, обжигала, хотя причуда засранки не была связана с огнём. Он начинал догадываться, какое у неё сегодня настроение. От догадок к горлу подкатила тошнота, а где-то внизу оседало что-то тягучее, осушающее горло и оживляющее память.        Чувствуя себя радио, настроенным на нужную волну, Бакуго молча уставился на доску, прекрасно видя боковым зрением приближавшееся лицо и слыша правым ухом шёпот, сравнимый лишь с шёпотом самого Сатаны:        — В шесть.        Урок начался. ***        Срывался дождь. Небо, будто одеяло, наброшенное на выстроенные из конструктора улицы, давило на психику серостью, а от вони мусора, прибитой ливнями, невольно слезились глаза. Район, на первый взгляд пиздецки важный, ведь в нём отстроены школа и общага, был до закатывания глаз жалким зрелищем, не вызывавшим ничего, кроме разочарования. Иронично, что пятиминутный путь переулками, обязанный быть безопаснее в связи с последними событиями, был куда менее безопаснее километрового пути от дома родителей. Впрочем, такому человеку, как Кацуки, незачем беспокоиться за свою шкуру. Пусть другие боятся сталкиваться с сильнейшим учеником. Потому что после встречи с Бакуго они будут обречены.        Поток безликих теней, тянущийся вдоль длиннющего тротуара, рассасывался на перекрестке – слева громадное здание торгового центра, впереди унылое сосредоточение банков и ломбардов, а справа, если перетерпеть однотипные кубики, терялся кинотеатр. Где-то оттуда должна была тащиться та ненормальная, описав круг: так как им запретили покидать территорию школы, единственная возможность пересечься на нейтральной территории – по дороге «домой».        Он уже представлял, как фигурка вывернет, скользя взглядом по прохожим в поисках макушки Бакуго, белобрысой и непричесанной; поплывет навстречу, в своей идиотской манере ступая не пятками, а носками, и будет на ходу допивать чай из автомата, матерясь на кипяток, выплескивающийся на руки. У неё не будет никаких девчачьих побрякушек, вроде серёжек или колье, а форму эта безбашенная снимет в биотуалете, натянув джинсы, водолазку и кеды.        Так и случилось.        — Привет, милый, — раздалось ехидное приветствие. — Заждался?        — Чё надо? — без перехода буркнул Бакуго, прекрасно зная, что ей надо. Заправив выбившиеся пряди за уши, она неожиданно чётким движением впилась пальцами в воротник рубашки и рывком дернула, уволакивая за собой. Попадись бы им одноклассник, стало бы на одно удобрение лесополосы больше: никто не должен быть свидетелем того, как лучший из лучших вырывался для вида.        — Куда ты меня, мать её, тащишь..? — и засопротивлялся: — Отцепись, сам дойду!        — Какая покорность, — сладким голосом, словно медовым, мурлыкнула настырная рожа, переключаясь с воротника на ладонь. Жест пальцев, сьезжающий вниз от верхних пуговиц до нижних и выцепляющий кисть, заставил поежиться. Задавливая нервную оглядку, Бакуго мрачнее тучи шагал за девушкой, отмечая, что полоса, прочерченная её жестом на мышцах, пульсировала под рубашкой.        — Эй... Куда мы, колупалка?        Аруки странно улыбнулась.        — К тебе домой, конечно.        — Чё?.. — не успел он закончить, как земля стремительно провалилась из-под ног, улица мигнула, как пропустивший помехи телеэкран, вспыхнула и сменилась сплошным черным. Сначала Бакуго подумал, что ослеп. Из мер предосторожности он принял решение не швыряться взрывами направо и налево – мало ли, что на этот раз... Но секунда за секундой силуэты становились чётче, а темнота разбавлялась глубокими оттенками синевы. Стукнув подошвой кед по полу, Кацуки узнал скрип половиц своей комнаты. Едва до него снизошло озарение, как от скользкого прикосновения, оставившего после себя влагу на кончике уха, кровь прилила в голову. Оно повторилось: густое, напористое и мокрое, оно проникало во все уголочки и щели, заполняло раковину с таким голодным остервенением, что Кацуки одеревенел, не шевелясь и даже не дыша – он ощущал как редел воздух и тяжелело её дыхание.        Эта сволочь... Когда-то, когда с очередным избиением младенца, было покончено, вдруг распоясалась, как будто именно она была тем, кто отправил соперника в нокаут, что неимоверно выбешивало Бакуго. Особенно в день, проведенный в недельном лагере. Особенно в вечер «проверки на выдержку». И особенно – когда их поставили парой. Его выбешивает больше всего на свете, больше успехов Деку, то, что какая-то мелочь возомнила себя невесть кем... повторяя ту секунду заново. Скольжение и зуд где-то там, где-то в районе бедер, усиливал мрак, насыщая и углубляя то, что при свете дня можно было бы убить в зародыше.        — Харе... навешивать на меня свои слюни... Отойди от меня... — отшатываясь, в бреду пробормотал Кацуки.        — Солнышко, — жарко шепнула в ушко Аруки, а слова, в данной ситуации звучавшие бы с приторностью, приобрели какой-то жёсткий оттенок: — сегодня я возьму тебя.        — Чё..? Ты... Отцепись... — поворачиваясь, он на ходу оттолкнул голову от виска, но не успел среагировать на неё, нырнувшую гораздо ниже положенного. Вопреки обыкновению, Бакуго замер. Не отскочил, как от злодея на поле битвы, не шмальнул причудой. Тупо врос в пол, как кретин. Казалось, все органы мобилизовались. Всё на взводе. Почти необъяснимо на взводе. Он вслушивался в зароившееся по телу покалывание, сбитый с толку. Слегка надавив, ладонь соприкасалась. Бакуго чувствовал, будто она играла с оголённым нервом – стоило сдвинуть пальцы хоть на миллиметр, провести, словно мазком кисти, или щекотнуть легонько подушечками пальцев, как что-то внутри переломится пополам.        — Эй... отпусти... — неуверенные интонации казались чужими, и собираясь привычно закричать, он вдруг остановился сам: за дверью, буквально в трёх шагах, пронеслись перекрикивания одноклассников.        — Хэ-эй, вы не видели Бакуго? Он ещё не вернулся? — этот баритон был звонким и бодрым, точно принадлежав Киришиме, а следующий, точно зачитывающий пособие, – очкастому:        — Он скоро превысит лимит разрешения на выход за пределы академии, — его перебил другой:        — Да пофиг, что важнее: вы видели как Ашидо сегодня...        Аруки приблизилась. Теперь, вплотную к нему, она прижалась ещё ближе, запредельно близко, и её шёпот, который, кажется, донимал в сто раз больше лица, расплывшегося в улыбке, оттеснил смешки на задний план:        — Тш-ш, не кричи лишний раз. Ты же не хочешь, чтобы нас увидели?        — Я об этом мечтаю... — буркнул он первое, что пришло на ум. Всё было чётким как никогда, – порез на предплечье, полученный три дня назад, холод вечера, пропускаемый расстегнутым воротником, – но остальное – подчёркнуто нереальным. Лязг ремня, сторонние, настырные касания там, куда бы не сунулись и под страхом смерти, расстегивавшиеся пуговицы, – Кацуки как в дурном сне вытаращился на злейшего врага. Посреди молчания, нарушенного шелестом за стеной, не возникало ни единой мысли. На замену пришло что-то пиздецки новенькое. Бакуго не подавая виду, потрясенно ловил себя на бездействии. Допускать хотя бы на уголке разума, что двинутая, возившаяся с молнией, таки подпалила это новенькое в лагере, сумев разжечь желание, мать твою, просто забить и показать ей, кто тут папочка, значило поехать крышей. Бакуго ежился. Чёртова девка. Уже видно атласную рубашку из-под кофты. Чёртова девка. У неё, сильно прижавшей локти, чуть показывалась ложбинка между груди. Чёртова девка.        Одним резким движением он довел молнию до конца.        — Как же ты бесишь, — выплюнул Бакуго, и, не долго думая, прилип губами к её шее.