Часть 6

1987 год, Академия магии Пяти даров Часы Николая Александровича сработали и телепортировали их в 1987 год. Следуя плану, Николас должен был поступить в академию по программе обмена из Фоудра, присвоив себе личность одной из нейтральных сторон войны. Его выбор пал на Людвига Перкса. Парочкой простых заклинаний он достиг образа того юного Николаса, каким был в свои студенческие годы. Надурить ректора, заставив поверить, что он и есть тот самый мальчик, не составило особого труда. Академия приняла его в свои ряды без всяких проблем. Карл, тем временем, оставаясь сторонним наблюдателем, держал чету Перкс под своим четким контролем. Людвиг и его семья находились под искусными оковами разума. В ином случае они вполне вероятно могли помешать их планам. Ради счастья матери близнецы готовы пожертвовать целым миром, так что упущенное время и помутненный рассудок пары-тройки магов их не особо беспокоили. Николас и Карл прилагали большие усилия, чтобы не нарушить ход событий, влияющих на исход войны. Остальное не их ответственность. Братья не могли позволить себе спустить все свои труды в канализацию отверженных, даже если это стоило больших жертв. Они с особой педантичностью орудовали чужими жизнями. Это все, что они могли сделать для них. Прожив некоторое время в одном с отцом подземелье школы, Николас обеспокоился, не поразила ли его болезнь отверженных, которую мозгоправы прозвали «посттравматическое расстройство озлобления». Его раздражение к отцу переросло в слепую ненависть во время их совместного проживания. У него едва получалось сдерживать приступы ярости при столкновение с ним в одной гостиной, кухне или ванной. Что еще хуже, обстоятельства его миссии вынуждали его преследовать Лота двадцать четыре часа в сутки. Ради их общего дела с Карлом Николас был вынужден терпеть отца. Опуская на себя чары невидимости при очередной вылазки, он прикидывал, какой урон принесет их операции случайное убийство Лота. В его голове Пендрагон уже лежал возле его ног с продырявленной грудью и побелевшими зрачками. А в реальности дела обстояли совершенно иначе. Наконец-то его терпение окупилось. Кончики пальцев волшебника покалывали от возбуждения, представляя, как боевое заклятье, выброшенное палочкой в его руке, попадает прямо в грудь Лота. И никто не сможет упрекнуть его в этом. «Перехожу к следующему этапу операции», — отправив записку брату через почтовую сову, Николас наконец-то покинул спальню факультета Тьмы. Каждый его шаг отдавался легкостью в межреберье. Родители ожидали встречи с ним. Распустив галстук, Каликс слегка покачал головой. Он совсем не представлял этих двоих рядом друг с другом. Фрэнсис — это тепло, уют и нежность, а Лот — холод, злоба, боль. Они огонь и лёд! Воздух и земля! Красавица и чудовище. *** Кассиан воспитывал своего единственного законного наследника по всем канонам традиционной чистокровной семьи, чьи корни уходили глубоко в эпоху правления Вильгельма Завоевателя. В сына он вкладывал все то, чему учил его собственный отец. Будучи носителем голубой крови, чистой от грязи отверженных, Лот был вынужден перенять многие качества своих предшественников. По праву рождения он был лишён возможности самому строить собственный путь. Пендрагоны — гордые, тщеславные, коварные, ищущие во всём выгоду. Поступки их складываются из корыстных замыслов, а не благородных порывов. Его учили быть таким, без права даже помыслить о том, чтобы свернуть в сторону. Он не осмеливался желать иного. Действиями Лота руководили не собственные чувства и эмоции, а отцовские заповеди, вбитые ему в голову с малых лет. Совершая только то, что приносило удовлетворение Кассиану, он потерялся в самом себе. Каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох были заранее продиктованы столетиями семейных установок. Привыкший скрываться за холодной маской безразличия, он разучился оценивать свои эмоции и поддаваться желаниям. Он не помнил, когда в последний раз слушал голос собственного сердца. Отец твердил, что каждый поступок, движение, взмах жезла и лишняя эмоция могут навеки отбросить тень на весь их род. Лот научился контролировать себя лишь поэтому. В конце концов, статус и имя породили в Лоте множество пороков. Но кто мог предположить, что за всеми этими масками скрывался растерянный, неуверенный в себе мальчик? А ей удалось его разглядеть, сквозь призму чужих ожиданий и амбиций. Образ, который год за годом упорно шлифовал его отец, разбился под внимательным, чутким взглядом посредственной волшебницы. Она разглядела в нём то, чего другие не видели. Полюбила все его стороны: плохие и хорошие, приняла таким, каким он есть, со всеми недостатками и пороками. Навязанный им образ оказался ничтожным перед ней. Он распался у её ног, словно стеклянный шар. Узнав его настоящего, Фрэнсис причислила ему все возможные достоинства. Любовь лечит и превозносит, она делает людей счастливыми. Она сделала её такой. Ей нравилось слышать треск голоса Лота в толпе студентов, громоподобный хохот и остроумные комментарии. Видеть его бескровные губы, расплывающиеся в надменную ухмылку, — ей хватало всего этого для счастья. Волшебница не могла так просто взять и выбросить его из своей головы. И это всё несмотря на то, что существует много других, более благородных и достойных чародеев. Маккензи или Паркинсон, например. Ответ настолько очевиден, что не нуждается ни в каком объяснении. Фрэнсис растворилась целиком и полностью в своих чувствах к нему. Просто так. Она снова и снова влюблялась в него, как бы сильно он её не разочаровывал. Разумом девушка понимала, что должна упрекать его за все злодеяния, пока тот не опомнится. Сердце же упрямо отказывалось принимать холодную правду. Ею овладевали сотни страхов, и самый мучительный из них — потерять его, ранив своими упрёками. Она могла положить конец их хрупким отношения одним неверным словом. Позволить этому случится — навсегда лишить себя расположения Лота. Фрэнсис взвешивала каждое свое действие, наедине с ним. Получалось у неё это из рук вон плохо, но она старалась держаться как можно дольше. Сейчас же, Фрэнсис готова была кричать на него, бросаться с кулаками и обвинять во всём, о чем ранее старательно и трепетно умалчивала. Лот не выглядел так, будто чувствовал вину за свои поступки. Те минуты в призрачной башне теперь казались плодом её собственных фантазий. Мог ли такой холодный человек открыться перед девочкой-призраком? Обнажить свои чувства и раскрыть страхи? Отступив на шаг, Фрэнсис встала спиной перед Людвигом, ограждая его своим маленьким телом. — Ты выслушаешь Перкса, — это был не вопрос, а утверждение. И лишь один Господь и она знали, какие силы ей потребовались, чтобы голос звучал её твёрдо. Щека Лота дернулась, словно от удара. Неужели он был так уверен, что после всего она встанет на его сторону? Собственная реакция на её поступок вызвала у него вопросы. Сжав кулаки, он шагнул вперёд. В любом случае, он не позволит собой манипулировать, ведь никогда не станет чьей-либо марионеткой. «Ты уже сделал это, приняв костяную метку», — прозвучало у него в голове голосом Фрэнсис. Замерев, он бросил на неё почти отчаянный взгляд. С каких пор совесть у него в голове приняла форму этой глупой, надоедливой волшебницы? — Я ничуть не удивлен, что инстинкт твоего самосохранения где-то на уровне безмозглого тролля, — дернув плечом, презрительно усмехнулся он, вернув себе прежнее — надменное выражение лица. — И я также убежден, что у Перкса хватит смелости самому отвечать за себя, если он не растратил весь свой запал, шпионя за мной в Камменелопе. — Твой яд меня не заденет, Пендрагон, — ответил ему Людвиг, прикрыв ленивый зевок. Он всем видом показывал свою скуку, словно специально пытаясь вывести его из себя. — У меня уже давно выработался иммунитет к идиотам. Фрэнсис прикрыла веки, предчувствуя зарождающуюся перепалку. Она вполне могла кончиться серьезными последствиями для них обоих. Зная вспыльчивый характер Лота, она в этом не сомневалась. Каким бы подавленным ни был сейчас Пендрагон, он никому не позволит насмехаться над собой. Крылья его носа мгновенно взлетели, губы поджались, а жезл в руке предательски дрогнул. Фрэнсис, недолго думая, бросилась к нему, чтобы предотвратить его замысел, но не успела. Ярко-красная плеть пролетела прямо над её головой, на мгновение осветив всю комнату. Она замерла, боясь обернуться на своего друга, который уже наверняка изгибался от невыносимой боли. Тошнотворный ком подступил к горлу от ужасной картины, представшей пеленой перед её глазами. В тот момент впервые в её груди зародился безмолвный ужас. Заклятье, брошенное Лотом, будто бы поразило её саму. Она почти упала на холодный пол, но лишь благодаря силе воли удержалась на дрожащих ногах. В её представлениях Пендрагон не был настолько жесток, чтобы по собственной прихоти причинить кому-либо боль. Она боялась оглянуться на него и увидеть в нём пса Костяного владыки. Взгляд девушки был прикован к чёрной рубашке, наглухо застегнутой на все пуговицы. Прошла секунда, вторая. Она заставила себя поднять взгляд выше. Светлые, почти платиновые волосы были аккуратно заложены набок. На бледном лице застыло невозмутимое, неподвижное выражение, словно не он минуту ранее изверг проклятье. Фрэнсис нахмурилась, удивляясь его отрешенности после выброшенной им плети. Для своего первого раза он был слишком невозмутим. Обернувшись, она почти заплакала от облегчения, когда поняла, что Людвиг успел вовремя поставить защиту. Он стоял крепко на своих двоих и наблюдал за своим противником с таким же, как у него, нечитаемым лицом. Тогда девушка впервые заметила их внешнюю схожесть: в манере держать осанку, едва заметном наклоне головы, уверенности, проявляющейся в каждом жесте, и взгляде — холодном, выразительном. Они будто бы смотрели куда-то сквозь. И вдруг мысль, ещё не оформленная, но уже ощутимая, кольнула её изнутри. Между ними было много общего, даже если они были совершенно разными. Они словно одной породы, одного сорта. Неудивительно, ведь, как и Лот, Людвиг принадлежал фракции Тёмных. Но это не единственная причина их схожести. Объяснение этому феномену будто закралось где-то в потемках головы. Перкс, столкнувшись с ней взглядом, понял: мама почти подошла к истине. Всё ещё далеко, но по-своему близко. Его губа дрогнула, он открыл рот, чтобы что-то сказать, как Лот снова бросил на него проклятье. — Ты не сможешь причинить мне вреда, — усмехнулся Людвиг, переводя взгляд на отца. — Но, также и быть, я позволю тебе немного размяться со мной. Подтянешь навыки ведения боя, — добавил он тихо, едва слышно, словно говорил себе, а не Пендрагону. — Чтобы, когда придет настоящая битва, ты понял, с чем имеешь дело. — О, как трогательно, Перкс. Ты не думал, что тебе самому понадобятся уроки фехтования собственным жезлом? — спросил он, вопросительно изогнув бровь. — Твоей вечно встречающей проблемы заднице это будет жизненно необходимо. О твоих подлизываниях к предателям крови передают из уст в уста уже несколько месяцев подряд. Не думаю, что Владыка одобрил бы подобное поведение. — О, не сомневаюсь, тебе известно об этом, как никому другому, — бросив взгляд на его левую руку, усмехнулся тот. — Я не принадлежу никому, кроме самого себя, чтобы быть чьим-то предателем, Пендрагон. Так что мне не нужно ничье одобрение, — нарочито спокойным голосом добавил он, хотя его выдержка трещала по швам. Лот принял последние слова на свой счёт и обозлился сильнее прежнего. Но он этого не понял или предпочел сделать вид, что не понял. Спорить с отцом, который бросил их, а теперь твердит о чести, не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Людвиг совсем не думал, что Лот в этом времени — все еще девятнадцатилетний мальчик, не подозревающий о том, что через год или больше станет отцом. — Если бы хоть половина твоих подозрений на мой счёт имела смысл, ты бы давно об этом знал. И вся школа в том числе. Никто бы не стал молчать о том, что в их школе учится приспешник Грейвстоуна и планирует захватить Академию пяти даров. А ректор сделал бы все возможное, чтобы предотвратить угрозу вторжения, — уклоняясь от уверенных и быстрых выбросов проклятий, холодным тоном ответил Людвиг. — Тогда почему ты продолжаешь молчать? — в перерыве между бормотанием заклинаний резко спросил Лот. Они оба словно забыли о присутствии Фрэнсис, устремляя друг на друга ненавистные взгляды и жезлы. — Мне все равно на судьбу этой школы, — заранее предупредил его Людвиг, быстрым движением убрав со лба взмокшие пряди волос. Отец заставил его немного попотеть. — Я преследую… похожие с тобой цели. Мне тоже нужно кое-кого защитить, и этот человек — Фрэнсис. Ее преданность, которую ты ни разу не заслуживаешь, может выйти ей… боком. Я лишь должен сделать все возможное, чтобы это предотвратить. Фрэнсис, все время с ужасом наблюдающая за ними, дрогнула. Слова Людвига о том, что он шпионил за Пендрагоном лишь из-за страха за нее, никак не складывались в голове. Несмотря на то, что некоторое время назад они стали друзьями, у него нет достаточно оснований так сильно беспокоиться о ней. Лот молчал, но это молчание продлилось недолго. Он не поверил его словам, как и сама Фрэнсис. — Тебе лучше сказать правду прямо сейчас, — процедил Лот, бросив на Перкса очередное проклятье, которое почти коснулось его плеча, но он успел отскочить в сторону. Девушка, оценив ситуацию, наконец вышла из оцепенения и взяла себя в руки. Ни один из них не хотел навредить ей, даже Лот. Она могла предотвратить неизбежное, снова встав между ними. Чудо, что они еще не успели ранить друг друга. Фрэнсис шагнула вперёд, её трость была поднята, как и у остальных. Она чётко осознавала, что если не вмешается, ситуация выйдет из-под контроля. Это последнее, чего она хотела добиться этой встречей. В тот момент, когда казалось, что напряжение в комнате достигло предела, звучный голос Фрэнси разорвал тишину, которую рассекал лишь свист проклятий: — Стоп! — её голос прозвучал громко и твёрдо, как раскат грома. Она решительно встала перед Лотом, сурово взирая на разгоряченного боем Людвига. — Я больше не позволю вам сражаться здесь, и не допущу, чтобы кто-то пострадал! — Выставленный ею щит не особо впечатлил Перкса. Слишком хрупкий. Он не выдержит и самого простого боевого заклинания. Как она собирается противостоять преступникам, когда они захватят школу? — Отойди, Каликс! — ослабив свой напор, скомандовал Перкс. — Я не причиню тебе вреда, но тебе лучше отступить. — Прекратите! — жалобно закричала она в ответ. — Прекратите сейчас же! — Фрэнси пожалела, что у нее нет той силы характера, которая была у любого призрачного мага, например. — Лот не принимает правду в той форме, какой она есть, не желает меня слушать, так какого черта я обязан смилостивиться над ним? — усмехнувшись краем губ, ехидно поинтересовался Людвиг, сильнее сжав жезл в своих потных руках. Оказывается, Лот не так уж неуклюж в магии, как он предполагал ранее. — Грейвстоун дал ему задание, и он его выполнит, хочешь ты того или нет. Я пришел сюда лишь для того, чтобы заключить с ним сделку. Но, как видишь, безуспешно. Все трое стояли в оцепенении, держа трости наготове. Фрэнсис пристально вглядывалась в их лица. Она не знала, что ответить. Слова Людвига озадачили ее и Лота. Она видела посеревшее лицо Пендрагона и непроницаемое — Людвига. — Что тебе нужно? — заговорил блондин, уставившись своими серыми… усталыми глазами на Перкса. — Я лишь хочу защитить Фрэнсис, — переведя взгляд на девушку, ответил Людвиг. — И ты мне в этом поможешь. Это и есть условие моего молчания. — Зачем тебе это нужно, — проговорила Фрэнси, смотря на него с недоумением. — От чего меня нужно спасать? — У неё никак не укладывалось в голове. — Почему я? *** В июне 1988 года Алекс и Анна обнаружили у ворот своего поместья небольшую плетёную корзину, в которой беспокойно ворочались двое младенцев. Один из них сжимал в крошечном кулачке бумажный свёрток — не больше мизинца взрослого человека. Алекс с улыбкой вспоминал, как Карл хмурился каждый раз, когда он пытался забрать записку, и упрямо не разжимал маленькие пальчики. «Новорождённые младенцы Фрэнсис из дома Каликс» — вот и всё содержание короткой, таинственной записки, которую удалось прочесть лишь после того, как маленький проказник крепко уснул. С тех пор утекло немало воды, но Алекс и Анна так и не смогли выяснить, кем приходился отцом близнецов. А уж размышлять о том, при каких обстоятельствах произошло зачатие — по доброй воле или нет — не смел ни один из них. Карла и Николаса они приняли без колебаний и растили в любви. Винить двух невинных младенцев в болезни своей дочери — абсурдно и жестоко. Они были детьми войны, кроме того их объединяла общая кровь с Каликсами, что является достаточным поводом не бросить их где-то в сиротском приюте. К сожалению, какой бы сильной ни была их любовь, её братьям всё равно не хватало. Они не могли заменить им родителей. И даже их потрясающая идея отдать близнецов на попечение своего единственного сына и невестки, не была ими оценена. Никто не мог заменить им настоящих родителей. Алекс и Анна боялись ранить чувства внуков, но долго скрывать истину от них не имело смысла. Они имели право знать, кем была их мать. Это тяжелая правда, её нужно принять и осмыслить. Супруги ненавидели себя за то, что заставляли этих двух невинных ангелочков биться в мучительной агонии неизвестности каждый раз, когда оставляли их у порога комнаты Фрэнсис. Роза, жена Оскара, старалась встречать их у входа, чтобы тут же поймать в свои объятия и обнадежить теплыми словами. Каждая встреча приносила им боль. В свой первый раз они были полны приятный ожиданий и воодушевлены до предела. Им хотелось утешить мать, наполнить её тусклую комнату светом. Но на деле, они были вынуждены молча наблюдать за её бредом, взявшись за ручки. Они смотрели на неё большими напуганными глазами. На фото, которое стояло на тумбочке у их кровати, была изображена юная волшебница с мягкими чертами лица и нежной улыбкой. Тогда мальчики ещё не понимали, что болезнь обезобразила её до неузнаваемости. — Мама? — переспросил Николас. — Но моя мама… моя мама касивая! — он не мог выговорить букву «р» в свои три года. — Как вот здесь! — гордо ткнул пальцем в фотографию Фрэнсис, сделанную Алексом в её семнадцатый день рождения. — А… а она сташная, я её боюсь. Мальчик с трудом оглянулся на мать, чьё костлявое тело лежало на высокой кровати под грудами тёплых одеял. — Хочу к Рози! — захныкал Карл, уткнувшись носом в грудь дедушки, на коленях которого сидел. Не смотря на все нежелания детей навести мать после первого неудачного опыта, дедушка настоял и им снова пришлось пройти через это. Бабушка тщательно готовила детей, запрещая говорить это или делать то. Единственное, на что у них хватило смелости — это пристально, почти неприличного разглядывать Фрэнсис, словно она была редким экзотическим экспонатом. Как и в прошлый раз, они стояли у её постели, стараясь не дышать слишком громко, не издавать лишних движений и не говорить по возможности. Никто не ожидал, что один лишь взгляд способен вызвать у неё приступ. Встретившись глазами с Николасом, она шумно выдохнула, обняла себя тонкими руками и вдруг истошно закричала. — Мама… — шептал плачущий Карл. — Мама… Снова… она снова вопила, извиваясь на кровати словно рудонюх, случайно наткнувшийся на гору золота, с той лишь разницей, что вместо радостного повизгивания из ее груди вырывался душераздирающий вопль. — Выйдите, — попросила их бабушка Анна, целуя каждого в холодный лоб. — Всё хорошо, просто идите в Гостиную, мы скоро вернемся. Дети послушно выбежали. В коридоре их встретила тётя Розали. Она заметив их состояние, тут же присела на корточки, чтобы поймать их в свои тёплые объятия. Через час ребята уже спали на уютном диване, тихо похрапывая в такт тиканья настенных часов. Роза заботливо перебирала пряди волос Карла, а дедушка тихо нашёптывал колыбельную Николасу. Такие встречи повторялись неоднократно, но со временем Фрэнсис будто привыкла к их присутствию. Она реже устраивала сцены, реже бредила и даже позволяла Алексу выводить себя в сад. Маленький прогресс, но для них — огромная победа. Встреча с матерью в академии пяти даров потрясла Николаса, хотя он считал себя достаточно закаленным. Когда тонкая фигура матери мелькнула мимо, он почувствовал, что потерял связь с миром. Она была невероятна красива, красивее чем на фото.