Часть 26

      После похорон время стало каким-то другим.       Оно тянулось медленно, вязко, как будто застряло между «было» и «теперь».       И я всё ещё не до конца понимаю, как жить в этом «теперь».       И, наверное, поэтому так остро цепляюсь за вещи, которые раньше казались незначительными.       Например — за его молчание.       Телефон по-прежнему глух к моим желаниям.       И я ловлю себя на том, что жду его так же, как ещё недавно ждала совсем других звонков. Становится неловко от этой мысли. Неправильно.       Но остановиться я всё равно не могу.       Потому что вчера всё оборвалось слишком резко. И теперь в голове наперебой крутятся лишь две мысли: чем закончился вчерашний разговор в кабинете директора и почему он так и не связался со мной?       — Доброе утро, — здороваюсь я с Ириной Викторовной и Николаем Антоновичем в учительской, зайдя за журналом.       — Доброе, Ксюшенька, — расплывается в доброжелательной улыбке Ирина Викторовна, и я чувствую на себе её сочувствующий взгляд. Хочу сбежать как можно скорее, но мой взор останавливается на Николае Антоновиче.       — Доброе, Ксюша, доброе, — отзывается он задумчиво и рассеянно, даже не замечая, как пристально на него смотрю.       Если бы здесь был только он, то я спросила бы напрямую, но Ирина Викторовна не даёт чувствовать себя свободной в достаточной мере, и я теряюсь, не решаясь задать свербящий со вчерашнего дня вопрос.       — А вот ещё, Ксюш, передай своим однокашникам, что сегодня спорта у вас не будет. После седьмого урока можете отправляться прямиком домой. — Так и не заметив моего вопросительного взгляда, объявляет Николай Антонович, задумчиво потирая подбородок большим и указательным пальцами.       — Что-то случилось? — робея, спрашиваю, не выдерживая этой пытки неведеньем. Сердце ухает вниз от мысли, что его уволили. Вот так просто взяли и уволили. Без отработок и двух недель. А если Маша убедила всех в том, что между ними и правда что-то было? Это же уголовное дело!       Прежде чем мысли успевают дойти до ещё более страшных сценариев, Николай Антонович наконец обращает на меня внимание и широко улыбается, опуская руку мне на плечо, похлопывая.       — Да не трясись ты так! Всё с твоим Кир Палычем нормально. Ну как нормально — похоже, подцепил какую-то бациллу. Уж не меньше недели будет отлёживаться дома. А я говорил ему: выходишь курить, хоть одевайся тепло! — вздыхает директор, ворча ещё что-то о том, что и так физрука не было слишком долго, как успеть всё наверстать? К слову, именно поэтому в некоторые дни у нас стоит дополнительный восьмой урок. И не только у нас, а у всех старших классов.       С души точно камень падает, и я отмечаю, что наконец могу дышать. Значит, всё хорошо, ведь так? Раз Николай Антонович так спокойно говорит об этом, то бояться нечего?       Прощаюсь и, подхватив журнал, выхожу из учительской, тут же прижимаясь спиной к стене, как только закрываю за собой дверь.       Прикрываю глаза, стиснув журнал в своих руках, прижимая его к груди, и делаю глубокий вдох и выдох.       «Он не написал из-за самочувствия», — успокаиваю себя и решаю, что если он не напишет сегодня к вечеру, то я сама свяжусь с ним.       От этого количества храбрости сердце начинает биться сильнее. И как я так осмелела?       Но несмотря на то, что я всё понимаю, внутри что-то недовольно и разочарованно свербит — надежды на то, что сегодня мы закончим вчерашний разговор, рухнули. Хотя ещё остаётся вечер и телефонный разговор…

— // —

      На подходе к кабинету физики обнаруживаю, что к первому уроку уже подтянулись одноклассники.       — Доброе утро, — здороваюсь первой с Юлей, Женей и Настей.       Настя привычно смеряет меня высокомерным и недовольным взглядом, точно я кость в её горле. Но за годы я уже привыкла — ей все не нравятся, и общается она с нами, делая одолжение, ибо не её полёта мы птицы, но выбора нет.       А вот Женя и Юля отвечают приветливо, улыбаясь мне.       — Пойдёшь на новогоднюю дискотеку? — интересуется Женя, сдувая разноцветную чёлку со лба.       — Дискотеку? — переспрашиваю растерянно. Со всем произошедшим я потеряла счёт дням, потерявшись в них.       — Ты как с луны свалилась, — фыркает Настя, поправляя очки. — В конце недели будет дискотека, а потом каникулы. Две недели лафы. — Смягчается Настя и тянет мечтательно.       — Я не знаю, не думаю, — отвечаю честно. Кажется, что сейчас совсем неподходящее время для того, чтобы веселиться. Да и желания особого, если честно, нет. Мне хватило дискотеки по случаю Хэллоуина. И хоть в этот раз Артём наверняка не будет распускать руки — кажется, он искренне сожалеет о том, что сделал, — но осадочек остался.       — Я понимаю, почему ты сомневаешься, но… время идёт, и жизнь продолжается. Но я ни в коем случае не давлю, просто хочу сказать, что буду рада, если ты придёшь, — говорит Юля, ярко и ласково улыбаясь мне.       — Спасибо, — улыбаюсь вяло в ответ, но слова Юли странным образом отзываются внутри теплом.       — А где Маша? Она обычно в это время уже здесь, — интересуется Настя, поглядывая то на меня, то на Женю.       Я лишь пожимаю плечами. Я давно перестала интересоваться, где она и когда будет. Как она. Как её жизнь и что нового.       От этого внутри неприятно царапает и даже отзывается сосущей болью где-то под ложечкой, но исправить я ничего не могу.       — Она побудет дома какое-то время, — уклончиво говорит Женя, как-то странно поглядывая на меня.       Впрочем, мне глубоко наплевать, как долго не будет ходить в школу Маша и будет ли вообще. После всего, что она натворила, нить, что нас связывала, стала настолько тонкой, что готова разорваться в любой момент. Если ещё не разорвалась.       Я не раз думала о том, как мне теперь быть рядом с ней. Но на ум приходил лишь один вариант — отстраниться.       Я пыталась, честно пыталась простить её, но, зная обо всём даже раньше, чем поняла я сама, она всё равно поступила так подло и мерзко. Разве может подруга так поступать?       Из мыслей выдёргивает подошедший Орепов, громогласно здороваясь со всеми. Мельком глянув на него, я лишь вздыхаю — в последнее время всё чаще и чаще ловлю его пристальный взгляд, и никуда от него не деться.       Отхожу в сторону Юли, даже почти прячусь за неё, на что она лишь понимающе поджимает губы.       Так мы и стоим, пока не раздаётся звонок на урок.       Прошу разрешения занять несколько секунд у Веры Витальевны, молодой и миниатюрной черноглазой учительницы физики, после чего, дождавшись, когда все усядутся, объявляю об отмене уроков физкультуры.       По классу прокатывается волна улюлюканья вперемешку с недовольными возгласами. Савичевой, разумеется.       Я возвращаюсь за парту и готовлюсь пережить этот день в ожидании хотя бы одного сообщения.

— // —

      Зайдя в дом, я снова смотрю на дисплей телефона — пусто, как было пятнадцать минут назад, как и ещё минут двадцать назад и ещё столько же до этого. За целый день ни эсэмэски, ни, тем более, звонка.       Откладываю телефон и быстро раздеваюсь. В ритме вальса мою руки, ставлю чайник, переодеваюсь и снова на кухню — заварить кофе и что-то перекусить.       С сомнением смотрю на суп и гуляш, но всё же выбираю суп, решив, что на большее меня не хватит.       Закончив с приёмом пищи, беру кофе и уношу его в спальню, где тут же устраиваюсь на кровати уже снова с телефоном в руках.       В чатах очень быстро находится нужный, и прежде чем начать печатать, я зависаю на мгновение, прикусив губу.       А что, собственно, я могу спросить? Почему не написали? Что случилось? Я ведь даже не до конца уверена в том, что именно он пытался мне сказать.       Послав все свои сомнения далеко и надолго, я, наконец, решаюсь.       Ксения Мотылькова [19.12 15:57]       Здравствуйте. Как ваше самочувствие?       Нажимаю кнопку «Отправить» и падаю лицом в подушку, чувствуя, как внутри рождается крик от смелости, которой я набралась.       Готовясь проверять телефон на предмет ответа каждую минуту, я никак не ожидаю звонка, резко раздающегося на всю комнату.       От неожиданности подскакиваю, а увидев абонента, звонящего мне, теряю дар речи, но в следующее мгновение отвечаю так быстро, как могу, пока звонок не оборвался.       — Да, — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал привычно спокойно и никак не выдал бешено бьющееся сердце.       — Привет, Мышонок. — Голос Кирилла Павловича звучит сипло и тихо. — Извини, что не позвонил вчера — самочувствие было паршивей некуда.       — А сейчас как? Что у вас? — Усаживаюсь на кровати удобнее, прикусывая кончик ногтя, как только замолкаю.       — Похоже на грипп, но ничего, через несколько дней буду как огурчик. Да и Николай Антонович очень просит не пропускать дежурство на дискотеке, — с хриплой усмешкой почти шепчет учитель.       — Вам принести что-то из лекарств или продуктов? Может, надо что? — интересуюсь аккуратно, а сердце готово вот-вот катапультироваться через рот.       — Николай Антонович уже обо всём позаботился, не переживай, — смеётся на том конце Кирилл Павлович, и я широко улыбаюсь, радуясь его смеху. — Ты придёшь на дискотеку?       — Я… Не знаю, я… Сейчас будто бы не время для подобного, — отзываюсь честно, хотя внутри всё подмывает сказать «да».       — Понимаю, — тянет он и вздыхает. — Ну, тогда поговорим в другой раз, ничего.       — А может, сейчас? — спрашиваю робко, снова удивляясь тому, какой смелой я стала.       Кирилл Павлович снова смеётся.       — Нет, Мышонок, такое надо говорить лично, глядя в глаза. — Не вижу, но точно знаю — он улыбается, и я не могу сдержать улыбки и щемящего чувства в груди, от которого хочется пищать.       — Почему? — спрашиваю с трепещущим сердцем, вознося молитвы всем богам, чтобы я не ошиблась.       — Хочу, чтобы всё было правильно. Хочу, чтобы твой опыт был хорошим, — спустя короткую паузу раздумий отвечает Кирилл Павлович, и моё сердце замирает, пропускает удар, а может быть, два или три.       Я забываю, как дышать.       — Кирилл Павлович… — замираю с приоткрытыми губами, медленно и глубоко вдыхая воздух, сама не зная, что собираюсь сказать.       — Ничего, Мышонок, я понимаю, — улыбается он в трубку моей неопытности. — Не волнуйся, я не забыл о тебе, но сейчас мне надо поспать, хорошо? — Его голос звучит до одури ласково. Несмотря на всю сиплость и хриплость, несмотря на то, что его голос сел, я буквально утопаю в той ласке, что он источает, и голова начинает идти кругом.       — Конечно, выздоравливайте, — отвечаю почти шёпотом, не в состоянии перестать улыбаться, как дура.       — Я напишу, — уже совсем шепчет он и отключается. А я продолжаю сидеть и смотреть куда-то перед собой, пока наконец из груди не вырывается визг и я не падаю на кровать спиной.       Мне же не показалось? Я же всё правильно поняла? Это же было оно? Почти признание, да? Или нет?       Он сказал, что такое надо говорить лично, глядя в глаза. Если это не признание, то какое же оно будет?..       Переворачиваюсь на живот и обхватываю подушку, снова в неё утыкаясь лицом.       От переполняющих меня эмоций не могу сдержаться, быстро стуча ногами по кровати, не в состоянии перестать улыбаться и сдерживать рвущийся из меня смех и писк.       Может ли это быть сном?       Если да, то я не хочу просыпаться. Никогда. Ни за что.

— // —

      Вечер подкрался незаметно.       Всё прошедшее после разговора время я потратила на учёбу. Кто бы знал, насколько сложно сосредоточиться на логарифмах, когда мысли то и дело возвращаются к человеку, небезразличному тебе человеку, который почти прямым текстом признался в чувствах.       Правда, есть и ложка дёгтя в этом всём.       Я ужасно боюсь, что додумываю. Что понимаю неправильно, и есть что-то ещё столь же важное, что он должен сказать мне, глядя в глаза.       Проматываю каждое его слово раз за разом, пытаясь понять — то ли я придала им значение? Не обманываюсь ли я?       Так сложно не впадать в крайности, когда ждёшь чего-то так сильно и боишься, что ожидания не оправдаются.       — Ксюшенька! — Из коридора доносится мамин голос, вырывая из грёз о скором будущем. Накидываю белую вязаную шаль на плечи, засовываю ноги в тёплые тапочки и спешу к маме. Похоже, сегодня у неё хорошее настроение.       — Привет. — Встречаю её и сразу забираю сумки с продуктами, направляюсь на кухню.       — А ты чего ничего не говоришь про ёлочку? — вполне миролюбиво, с любопытством интересуется мама.       — Про ёлочку? — удивляюсь, высовываясь из кухни. Мой мозг не сразу соображает, о чём говорит мама.       — Ну как, у вас же дискотека перед каникулами. Тётя Рита рассказывала, что Катя ей все уши прожужжала, отпрашиваясь, — мама снимает зимние ботинки и ставит их в сторону, после чего, продолжая говорить, направляется в ванную.       — Не знаю, я не думаю, что хочу пойти, — честно отзываюсь и сталкиваюсь с маминым удивлением, когда она показывается на кухне.       — Почему это? Ты же обычно на все ваши, как вы говорите, движухи хочешь.       — Ба только-только не стало, — веду плечом неуверенно. — Это будто бы неправильно.       — Глупости, — отмахивается мама. — Скорбь, понятное дело, никуда не денется. Но жизнь продолжается. Ба не хотела бы, чтобы ты кисла дома, когда все твои сверстники развлекаются. Ты этим ничего не изменишь.       — Но…       — Никаких «но», иди. А у меня как раз корпоратив. Так будет правильнее, — легко выдаёт мама, доставая кружку и наливая воду в чайник. — Можешь у подружек остаться, я не против. Четверть ты заканчиваешь хорошо, несмотря ни на что, так что заслужила.       Мама всегда была такой. Из крайности в крайность. Но даже в моменты, когда она была столь щедра и добра, я не имела права сказать «нет», иначе это будет принято всё в штыки, и впереди обязательно будет скандал.       Поэтому улыбаюсь, стараясь выглядеть как можно более счастливой.       — Спасибо, мам, — благодарю её, пытаясь быть как можно довольнее.       — Помню, мы с твоим папой познакомились на такой зимней дискотеке, ммм… — мечтательно протянула мама. — Я была всего на год старше тебя. Эх! Где мои семнадцать лет?       Мама всё говорит, размышляя о прошлом с папой, о том, как они полюбили друг друга, а потом перескакивает на одежду для корпоратива, а следом и на мою для дискотеки.       Мне всегда казались такие моменты очень странными. Мама ведёт себя как подруга, но я-то знаю — одно неосторожное слово, и весь этот образ рассеется, как дым на ветру.       Хуже всего не это.       Пережить ссору было не сложно, хоть и неприятно. Пусть останется осадок, но это мелочи.       Хуже всего другое.       Страх, что мама дойдёт до грани своих эмоций.       Такое случалось нечасто, на моей осознанной памяти всего два раза, но оба я помню как вчера. И каждый случался после слишком позитивных её метаморфоз.       Но самый страшный случай был в моём детстве. Его я помню смутно и урывками. А вот Лёша помнит. Уверена, он помнит каждую минуту того злосчастного вечера.       Как вернулись с прогулки. Как мама отругала за то, что так поздно. Как слово за слово пришла к мысли — мы не любим её. Она не нужна. Она не справляется. Тогда зачем это всё? Как кровь растекалась по кухне. Как он в ужасе кричал, звал её, но она, кажется, не слышала его. Как выскочил на лестничную клетку, как бился в двери соседей. Как я, маленькая, плакала, не понимая ещё, что происходит.       Как выла сирена скорой помощи под окнами, окрашивая полуосвещённые комнаты в синий.       Лёша помнил всё. И с тех пор он уже так и не смог стать прежним беззаботным мальчишкой.       С тех пор их с мамой отношения стали хуже.       Я стою у кухонного стола, слушаю маму вполуха и киваю в нужных местах, хотя мысли давно уже не здесь. Они точно каучуковый мячик прыгают с одной темы на другую.       Дискотека.       Слова Кирилла Павловича всплывают в голове сами собой, будто их кто-то прокручивает на повторе.       «Такое надо говорить лично, глядя в глаза».       Сердце болезненно сжимается. Если я не пойду — я так и не узнаю, что он собирается сказать.       Если пойду — всё может оказаться совсем не тем, что я себе придумала.       Или… наоборот.       — Ксюш, ты меня вообще слушаешь? — мама щёлкает пальцами перед моим лицом.       Я вздрагиваю.       — Да, конечно… Просто задумалась.       — О ком это ты так задумалась? — прищуривается она с лёгкой усмешкой.       — Ни о ком, — слишком быстро отвечаю я и отворачиваюсь к раковине.       Глупо.       Слишком очевидно.       Но, к счастью, мама не продолжает. Или делает вид, что не замечает.       — В общем, решено. Идёшь, — подводит она итог таким тоном, будто вопрос уже закрыт.       И я вдруг понимаю, что… не хочу спорить.       Не потому, что нельзя. А потому, что мне самой это нужно.       — Ладно, — тихо говорю я.       Мама довольно улыбается, а я ловлю себя на том, что пальцы дрожат.       От страха.       И от переполняющего меня предвкушения.

— // —

      Дни до дискотеки пролетают слишком быстро и в то же время тянутся бесконечно долго. Я мечусь между «хочу» и «правильно», между своими чувствами к Ба и между жизнью, которая и правда продолжает свой неумолимый ход.       Каждый день мне приходят эсэмэски от Кирилла Павловича, и я бесконечно радуюсь каждой. Сначала мне кажется, что эти разговоры немного искусственные — я будто нарочно и с усилием придумываю тему для каждого. Пусть все они коротки, но всякий раз сердце трепещет, бьётся маленькой птичкой, готовое вот-вот упорхнуть.       Праздничный вечер наступает внезапно, и вот я уже стою в школьном фойе, машинально поправляя причёску.       Будто намеренно, я выбрала непривычный наряд: платье на тонких бретельках оказалось темнее, чем я привыкла носить, — глубокого синего, почти ночного цвета. Ткань мягко скользит по фигуре, непривычно подчёркивая хрупкость, которую раньше так легко можно было спрятать под мешковатыми вещами.       Я невольно веду ладонью по боку, словно пытаясь убедиться, что это действительно я.       Волосы собраны в высокую причёску, и от этого шея кажется непривычно открытой, уязвимой. Лишь несколько выбившихся прядей мягко касаются щёк, щекочут кожу при каждом движении.       Причёска кажется слишком хрупкой — как будто достаточно одного неосторожного движения, чтобы всё рассыпалось.       Серебряные гвоздики с белым камушком ловят свет, цепочка холодит ключицы, а клатч в тон блёсткам на туфлях кажется слишком нарядным для моих рук.       Я на секунду задерживаюсь у зеркала.       Будто передо мной кто-то другой.       — Ксюша? — Юля поднимается по главной лестнице, держа в руках две сумки с вещами. В её глазах читается недоумение и… восторг?       От этого моментально смущаюсь, краснея до кончиков ушей.       — Привет, — здороваюсь тихо, не зная, куда деть глаза.       Юля выглядит не менее шикарно — из-под расстёгнутой куртки виднеется красное платье с красивым вырезом, каштаново-медные волосы волнами лежат на её плечах, алая помада, лёгкий макияж и золото украшений.       — Идём, — зовёт она весело, протягивая мне свободную руку, и ведёт за собой в кабинет химии, который вновь выделили нашему классу.       Рядом с Юлей становится легче, а потом постепенно подтягиваются и другие девчонки. Даже мальчишки в этот вечер нет-нет, но отвесят мне неуклюжий комплимент, от чего я теряюсь снова и снова, не умея их принимать.       А вот Орепов в этот раз держится от меня на расстоянии. Сдержанно, осторожно и не притрагивается к алкоголю. Впрочем, как и я.       — Маша? — слышу удивлённый оклик от Жени, очень похожий на тот, которым одарила меня Юля.       В классе появляется весёлая, широко улыбающаяся Агаева. Её внешний вид говорит сам за себя — она объявила охоту.       Она стоит чуть в стороне, словно ей и не нужно делать ничего, чтобы на неё смотрели.       Чёрное платье облегает фигуру, подчёркивая всё то, что я привыкла в себе прятать. Ни одной лишней складки, ни намёка на неловкость — будто она точно знает, как должна выглядеть и какое впечатление производить.       Длинные тёмные волосы спадают по спине идеально ровным полотном, ловят свет и кажутся тяжёлыми.       Она проводит пальцами по пряди — привычно, не задумываясь.       Уверенно.       Спокойно.       Как человек, которому не нужно сомневаться.       Я невольно выпрямляюсь и вдруг остро ощущаю свою причёску.       Слишком аккуратную.       Слишком… старательную.       Словно я собиралась на экзамен, а не на вечер.       — Ты же говорила, что не придёшь, — встревает Настя, подходя к Маше и поправляя её смоляные волосы.       — Решила, что нет повода пропускать веселье, — улыбается она и поворачивается в мою сторону. Поднимает взгляд, сталкиваясь с моим.       — Ты сегодня выглядишь на все сто, — с улыбкой комментирует она.       И от этих слов у меня внутри всё сжимается, будто меня поймали на чём-то лишнем. Хочется закрыться, спрятаться, хотя бы на секунду — но я только сильнее сжимаю пальцы.       — Ты тоже, — улыбаюсь в ответ и первой отвожу взгляд.       Слишком быстро.       Поворачиваюсь к Юле, будто это важнее всего.       — Пойдём?       Юля только кивает, и мы выскальзываем из класса в направлении актового зала.       В зале уже полно народу, и вовсю грохочет музыка так сильно, что отзывается вибрацией где-то внутри грудной клетки.       Юля снова тянет меня куда-то, и я иду, не сопротивляясь, ведь совсем не разбираю дороги — мой взгляд скользит по залу в поисках единственного человека, ради которого я оказалась здесь.       И чем дольше я его не нахожу, тем сильнее становится чувство, что я здесь лишняя.       Я уже почти убеждаю себя, что просто не заметила его в толпе или что он вообще не пришёл, когда взгляд вдруг цепляется за знакомый силуэт у сцены, рядом с дверью в подсобные помещения за сценой.       Он стоит чуть в стороне, не участвуя в общем движении, и от этого кажется ещё более чужим этому шумному залу. Сердце болезненно сжимается, а затем начинает биться быстрее, и я на мгновение замираю, боясь, что, если сделаю шаг, он исчезнет, как это уже не раз случалось в моих мыслях.       В какой-то момент он поднимает взгляд, и на этот раз не мимо — прямо на меня. Я будто спотыкаюсь на ровном месте, теряя дыхание, и не сразу понимаю, что стою посреди зала и просто смотрю на него, не в силах отвести глаза.       Он не отводит взгляд. Смотрит дольше, чем обычно. Словно не сразу узнаёт.       И в этом взгляде вдруг появляется что-то новое — резкое, почти растерянное, от чего у меня внутри всё обрывается.       Будто я сделала что-то не так.       Или наоборот — слишком… правильно.       Он едва заметно меняется в лице, словно хочет сказать что-то прямо сейчас, здесь, но сдерживается, и эта короткая заминка оказывается ощутимее любых слов.       В этом взгляде слишком много всего сразу, больше, чем я готова выдержать, и я всё-таки сдаюсь первой, опуская глаза всего на секунду, чтобы тут же поднять их обратно.       И именно в этот момент рядом с ним оказывается Маша.       Она появляется так естественно, словно всегда там стояла, слишком близко, слишком уверенно, и что-то говорит ему, наклоняясь чуть вперёд. Он поворачивается к ней, чтобы расслышать сквозь музыку, и это простое движение вдруг оказывается неприятнее, чем я могла ожидать. Я не слышу слов, но мне и не нужно — достаточно того, как легко она занимает место рядом с ним, как будто имеет на это полное право.       Я отворачиваюсь слишком резко, будто меня поймали на чём-то лишнем, и только тогда понимаю, как сильно сжала пальцы. В груди поднимается странное, непривычное чувство — смесь обиды, злости и чего-то ещё, от чего становится неловко даже перед самой собой. Глупо. Я не имею никакого права на это.       Но и уйти вот так тоже не могу.       Взгляд сам цепляется за диджейский стол, и мысль приходит внезапно, почти пугая своей ясностью. Я не даю себе времени передумать и, высвободившись из потока людей, быстро направляюсь туда, почти не замечая, кого задеваю плечом.       — Можно заказать песню? — наклоняюсь ближе, стараясь перекричать музыку.       Диджей кивает, не задавая лишних вопросов.       — «Не отдам». Максим.       Я выговариваю это чуть тише, чем хотела, но он всё равно понимает, нажимает что-то на пульте, и через несколько секунд зал начинает наполняться знакомыми аккордами и моментально взрывается возгласами радости знакомой песне.       Сердце сбивается с ритма.       Я отхожу от стола и возвращаюсь, уже не торопясь, словно даю себе время перед тем, что собираюсь сделать.       Когда прохожу мимо них, поднимаю взгляд — прямо на него, не отводя, стараясь вложить в этот короткий момент всё, что не решилась сказать словами. Не знаю, понимает ли он, но надеюсь, что да.       Я не останавливаюсь.       Просто иду дальше, мимо, к выходу за сценой, куда обычно никого не пускают, и, не оглядываясь, толкаю дверь. Музыка остаётся позади, глухой и далёкой, будто из другого мира, а я оказываюсь в полутёмном коридоре, где наконец могу сделать глубокий вдох.       Но долго ждать не приходится. Слышу, как сквозь открытую дверь врывается музыка со словами:       «Раз не видишь по глазам — читай по губам:       Знаешь, я его никому не отдам!».       Петли скрипят, и с тихим стуком дверь закрывается. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто там. Потому, не мешкая, иду дальше — к боковой лестнице, а затем, вместо того чтобы спуститься вниз, поднимаюсь ещё выше — под крышу. Сам выход на крышу, конечно же, закрыт, но там есть укромное место — небольшой кабинет, отведённый под занятия пением, где мы могли бы поговорить, не опасаясь быть замеченными.       Дожидаюсь, когда Кирилл Павлович поднимется следом, и открываю дверь, проскальзывая внутрь. Включаю свет над учительским столом, а сама прохожу между задними партами и, наконец, оборачиваюсь к следующему за мной мужчине.       — И что это за ребячество? — с улыбкой, без капли недовольства, даже с нежностью интересуется Кирилл Павлович.       — Вы про песню или про салочки? — уточняю, в очередной раз поражаясь: откуда во мне столько смелости?       — И про то, и про то, — отвечает он, подходя ближе. Медленно, осторожно, будто боясь, что я отстранюсь.       Я лишь улыбаюсь и завожу руки за спину, сцепляя их в замок, а после пожимаю плечами. Что тут можно сказать?       — Вы хотели поговорить со мной, — выдыхаю немного рвано, а улыбка становится более робкой.       Кирилл Павлович замирает, а после с его лица исчезает весёлая улыбка. Он смотрит на меня вполне серьёзно. Долго и не мигая.       — Думаешь, сейчас подходящее время? — он спрашивает осторожно, даже как-то нерешительно.       — Подходящее может никогда и не настать, — резонно замечаю, касаясь ладонью стоящей рядом парты, и слегка склоняю голову, будто размышляя о чём-то.       — Верно, — улыбается он и вздыхает, подходя ещё ближе. — Ты сегодня очень красивая, — его голос становится тише. Кирилл Павлович протягивает руку к моему лицу, но замирает в нескольких сантиметрах от пряди моих волос и опускает её.       — Мне показалось, вам не нравится. Вы так смотрели на меня в зале…       — Просто ты выглядишь… старше. Ты не похожа на того нескладёныша, которого я встретил несколько месяцев назад. Сегодня ты какая-то взрослая версия себя. Это непривычно. — Он усмехается, мнётся немного, а затем продолжает. — Я собирался сказать своему Мышонку, что не могу выкинуть его из головы, что влюбился в него, как мальчишка, что все мои попытки вырвать его из сердца тщетны, но что я могу сказать тебе?       Кирилл Павлович с каждым словом говорит всё тише, почти переходя на шёпот, слегка склоняясь ко мне и неотрывно глядя в мои глаза.       — А как же Маргарита Степановна? — игнорирую его слова неимоверным усилием воли. Прежде чем что-то ответить ему, я должна знать, что меня не ждёт сюрприз.       Он усмехается, на мгновение опуская взгляд в пол, а затем снова поднимая его на меня:       — Мы поговорили ещё неделю назад. Всё кончено. Она взрослая, умная женщина и всё понимает.       — Понимает, что вы влюбились в школьницу? — говорю без попытки поддеть, широко улыбаясь.       — Про школьницу нет, но что ей нет места в моём сердце — да, — говорит он, наконец-то касаясь кончиками пальцев моей скулы.       От этого лёгкого прикосновения по коже будто проходит тихая волна, и я на секунду закрываю глаза, позволяя себе просто почувствовать это — его руку, тепло, осторожность, с которой он ко мне прикасается, словно до конца не верит, что имеет на это право.       Слишком много всего сразу.       Я ведь слышала его слова. Каждое. И понимаю, что должна что-то ответить, что-то сказать, но в голове вдруг становится непривычно пусто. Все мысли, все сомнения, все страхи — будто отступают, оставляя после себя только одно простое, почти болезненное ощущение.       Он здесь.       И смотрит на меня так, как раньше не смотрел никогда. Не смел.       Я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом, таким близким, что становится почти неловко, и вдруг понимаю, что если сейчас начну говорить, то всё снова станет сложным, неправильным, запутается в словах, в сомнениях, в «можно» и «нельзя».       Я не хочу этого.       Не сейчас.       Поэтому делаю единственное, что кажется правильным.       Подаюсь вперёд — совсем немного, почти нерешительно, словно даю себе последний шанс остановиться.       Но не останавливаюсь.       Между нами и так почти не остаётся расстояния, и я чувствую его дыхание, тёплое, сбившееся, прежде чем осторожно касаюсь его губ своими.       На мгновение всё замирает.       И я сама не понимаю, кто из нас делает следующий шаг.