Часть 5

Короткое путешествие заканчивалось. Стало больше корабликов, окружающих их. Атлантика имеет границы, в древности в это не верили. Ночи заканчивались, ночи, в которые, они прятались друг в друга, предавались страсти и неспешным диалогам. У Руфи Бьюкейтер рыжие волосы, их не тронула седина, такие густые, что в них утопает рука. У Руфи Бьюкейтер белоснежные бедра, и она умеет без слов и без прикосновений, одним покачиванием их, на пути к столу с графином вновь пробудить в нем крепкий мужской интерес. Она кажется беззащитной, когда спит в солнечные утра, так что приходится охранять ее сон и забывать про затекшую руку. С ней интересно перекидываться фразами и долгими беседами о содержании картин и скульптур, о мифах, в которых руководствует всеми живыми, мертвыми, людьми и богами совершенно слепая судьба. Он засыпает, прочитывая вместе с ней страницы ее книг, его рука чувствует тепло и мягкость ее груди… Рядом с Руфью Бьюкейтер отступают все страхи и боль. Каледон Хокли уверен, что у нее с ним так же, но открыть рот и сказать это так непросто. Руфь Бьюкейтер может вновь с легкостью задать ему вопрос: «любил ли он ее дочь?», и теперь у него есть ответ, тот, который пока он не хочет ей озвучивать. За эти ночи и дни Каледон Хокли усвоил, что Руфь Бьюкейтер ненавидит, когда мужчины ставят ее на колени, чтобы проникнуть в ее тело. Уговоры о том, что она получит удовольствие, не работают. В эти ночи и дни Каледон Хокли усвоил, что она может быть с ним очень жестокой, забираясь к нему на колени, безжалостно продолжая движения в своем ритме, так что он сдерживается из последних сил, чтобы ее не подставить и не расплавиться вместе в одновременно охватившем чувстве отрыва и полета. Для этого слишком рано, он не все вопросы решил, которые должен решить, и не получил все ответы, которые Руфь Бьюкейтер давать не хочет. Этой последней ночью в свете лампы он поглаживает ее уставшее тело: — Прошу тебя сопроводить меня на юг Франции, — говорит настойчиво Каледон Хокли. — Нам не нужно ничего продолжать. — Ты лжешь себе, — уверенно говорит Каледон Хокли, заставляет женщину посмотреть в глаза. — Ты чувствуешь со мной себя счастливой. Несмотря на все безумие ситуации, которая нас с тобой привела… Ты чувствуешь, Руфь, что мы совпадаем во всем. — В том, что я отдаю тебе и получаю. — Беседы тебя не устраивают? — Устраивают, Кэл. Твои мысли мне интересны. — Я хочу знать, что тебя сдерживает продолжить со мной путь во Францию? — Что ты скажешь отцу? — Последнее, о чем тебе стоит переживать… Мы ходили с тобой по граням ненависти друг к другу, мы ее переварили и превратили… — Каледон Хокли прикурил сигарету. — Во что, Кэл? Скажи мне это! — Слишком рано. — Я сяду на поезд до Лондона. Я приняла решение, как только последовала за тобой-смертником на «Карпатию» и меня не устроил ни один мост в Нью-Йорке. — В Лондоне у тебя любовник? Руфь Бьюкейтер усмехнулась. — Есть кто-то более… менее травмированный, чем я или более веселый или более подходящий? Тот, кто лучше? Скажи правду, и я отпущу тебя, обещаю не задавать лишних вопросов. Я не буду навязчив и ревнив. В некоторых обстоятельствах… люди слишком долго идут к осознанию, Руфь, о том, что нужно правильно поступать в отношении людей которые имеют для них значение. — Ты второй. — Что?! — То, что слышал, Кэл. Первый любовник, который не очень меня хотел, как женщину, — мой муж. Он не доставлял мне такого удовольствия, как получается у тебя. Ты обещал больше никаких вопросов! Отвернулась. Дождался, пока заснет. Выбрался. Долго примеривался и присматривался. Пробежал грифелем по бумаге. Скомкал. Двадцать листов, прежде чем у него все получилось. Оставил на столе, положив перед рисунком книги, чтобы он стоял прямо на твердой бумаге. Чтобы он был первым, что она увидит, в тот момент, когда примется его искать рукой и не найдет. Плотный завтрак. Пухлый чайник. Весенние запахи носятся над океаном. Чайки — азартные, опасливые, вместе и порознь. Матросы подмигивают друг другу, и даже зал перестал быть таким придавливающим, напоминающим отдаленно другой. Руфь Бьюкейтер в черном, окутывающим ее высокую фигуру, которую он знает доподлинно, которую он предпочитает медленно изучать губами и соприкасаться с ней взглядом. Каледон Хокли улыбается ей, ожидая ее за столиком. Решительно прошла, вложила в руку смятый рисунок. — Позавтракаю в каюте! — буркнула Руфь Бьюкейтер, развернулась и пошла на выход. Догнал на палубе. Гордо мотнула шляпой, показывая всем видом, что не готова останавливаться. — Чем тебе не понравилось?! — Эта молодая женщина на меня не похожа! — Я тебя так вижу, учителя меня хвалили… Я думал, что я умею выхватывать и… — принимается разворачивать. Руфь Бьюкейтер фыркает: — Мне нужно было его сжечь! Эта пошлость меня позорит! Как ты посмел нарисовать так натуралистично мою грудь?! — Руфь Бьюкейтер шла к своей каюте. Хлопнула с силой дверью перед носом Каледона Хокли. Дернул, вошел следом, машинально запер, как много раз делал. Развернул перед зеркалом, удерживая женщину за плечи, развернул рисунок. — Это ты, и все у меня получилось. Ты прекрасна! — Мне через два года сорок! — произнесла Руфь Бьюкейтер, — Это, может быть, мой последний шанс! Ты не разу не кончил в меня! Каледон Хокли побледнел и вышел прочь. Рисунок остался, и подпись под прекрасной женщиной, уснувшей на смятом одеяле: «Восхищаюсь безмерно и безгранично. Прошу тебя еще раз подумать о том, чтобы отправиться со мной во Францию».