Танцуй, но все трезвые

И всех вокруг как ветром сдуло, Нас как магнитом притянуло Друг к другу, и теперь на берег Волна бежит и что-то бредит       Птицы завершали свои затянувшиеся вечерние дела, с сосредоточенным видом поклёвывая припорошенный снегом песок. Море умиротворяюще шелестело лохматыми чёрными волнами, пронизывающий ветер холодил уши даже через шапку, а белая полоска месяца гордо белела, окружённая по-южному редкими точками звёзд. Луна чувствовала себя королевой этой тёмной ночи, и никто её не пытался переубедить.       Даже через три притащенных из общаги пледа и плотные джинсы отчётливо ощущалась промороженная земля. Но пока было как-то всё равно: Галя сидела рядом, приваливаясь к боку тёплой меховой курткой, и касалась плеча пушистыми волосами — днём светло-русыми, но сейчас густо окутанными мраком ночи.       — Жень, смотри, похожа на усы Степаныча.       — Кто?       Галя махнула пушистой копной и указала куда-то вверх. Женя с трудом проследил в темноте направление длинного ногтя и наткнулся взглядом на самый удачный портрет, какой ему когда-либо доводилось видеть: с неба на них уверенно сверкал научрук Гали — его седые кудри-облака, крошечные глаза-звёзды и перевёрнутый месяц его уникальных ковшеобразных усов, неизменно строгих и вместе с тем по-наставнически сочувствующих недотёпам-студентам. К Гале, впрочем, слово «недотёпа» не относилось. К Жене почти что тоже.       — Вылитый, — восхитился Женя. — И как я раньше не замечал?..       — А я раньше никогда не видела такой луны, — ответила Галя, с подозрением разглядывая Степаныча. — Кто-то перевернул как будто. Разве так бывает?       — Бывает, получается. Эх, физика…       Всего час назад, когда они только пришли и расстелились, пляж был запружен людьми. Но стоило им прижаться друг к другу — и никого в радиусе километра не осталось. Было странно и удобно, что подобное происходило каждый раз, когда двое студентов-радиотехников выбирались из водоворота зачётов посмотреть на водовороты таганрогского моря, проникаясь такими романтическими настроениями, какие у радиотехников было непросто заподозрить. Объяснялось ли законами физики всё то странное и приятное, что происходило на этом берегу, ещё предстояло выяснить и доказать общественности. При необходимости.       Сейчас повод встречи двух студентов и моря был более чем значительный: затянувшиеся до февраля экзамены были все сданы, скоро Галя умчит к себе в Каневскую станицу повидать родных, а Женя вернётся в Гагру к своим. Они и так отметили начало двухтысячного года вдали от дома. Для Жени и Гали тысячелетие началось своеобразно — с Таганрога и конспектов. Обычно Галя встречала Новый год, поджигая бенгальские огни в огороде, а Женя — наряжая гирляндами пальмы. Тоска по дому успокаивалась тем, что корпели они над тетрадями вместе — на одиночество жаловаться не приходилось. А вот день всех влюблённых предстояло провести порознь, каждому на родной земле. Нужно было налюбоваться друг другом, наговориться вдоволь и попрощаться.       — Как-то тихо сидим, — заметила Галя.       — Да… холодно на гитаре играть, не принёс. И разговаривать тоже прохладно.       — Давно ты не играл.       — Совсем забросил. А когда мне? Но, знаешь, хочу одну песню написать… Ночь уж больно вдохновляющая, напомнила мне.       — Что за песня?       — А вот узнаешь.       Галя с тёплой насмешкой выдохнула через нос, пуская ватный клубок пара. Имела в виду, что не очень-то ей и нужна эта песня? А может, просто сдула пылинку, заскользнувшую в ноздрю.       — А ведь раньше я в группе солировал… помнишь, рассказывал? Нас даже заприметила одна гагринская продюссерша, хотела выставлять на конкурс. Мог стать кем-то, музыку писать свою, и играть, и петь, но решил поступать в Радик…       — Жалеешь? — Галя повернулась к нему. Её волосы нефтью заструились вниз по куртке Жени. Она с любопытством смотрела блестящими в свете луны глазами, помогая своему соседу по пледам окончательно определить, что он ни о чём не жалеет.       — Помнишь Рому?       — Это в общаге твоего друга, к которому мы заходили? Из ПТУ?       — Ага, он. Сидел бренчал всё время — соседи на стены лезли от счастья. Но прикольные у него песни, конечно, не спорю… Так я о чём: сейчас он группу новую основал. Далеко пойдёт…       — То есть всё-таки жалеешь?       — Да нет… Просто к слову пришлось.       Женя считал, что связь — это величественно. Протягивать волны на километры, чтобы дать людям с разных уголков планеты прикоснуться ушами к голосам друг друга или, может, разделить друг с другом песни, чтобы и во Владивостоке услышали, как кто-то дёргает струны в соседней комнате таганрогского общежития — дело, сидевшее в Жене внушительной, немного наивной, но при этом реалистичной мечтой. И да, относительная близость и доступность поступления на бюджет с гагринскими знаниями тоже играли свою роль, как и «безопасное стабильное будущее», не казавшееся теперь пустыми громкими словами. Парни из группы уже медленно начали катиться по наклонной, а Самвела вообще успели арестовать. И всё за три года, которые Женя чинно провёл в университете.       — Тебя вот здесь встретил. И с Вальком подружился. На что мне жаловаться? Музыка хороша, когда она — вид досуга. А инженер-радист уже хорош в качестве профессии. Солидно. Признаю поражение перед мнением моего деда.       Посидели ещё несколько долгих минут. Разговор, после которого они разойдутся и не увидятся пару недель, клеился устало, медленно, но не угнетающе.       — Непривычно, да? Что теперь есть «девяностые». Я всё ещё не привыкла, что моё детство прошло в «восьмидесятых».       — Что ждёшь от тысячелетия? — спросил вдруг Женя, ковыряя перчаткой песок.       Галя задумалась.       — Инопланетян жду. Пора бы уже. А ты?       — Ну… за всё тысячелетие говорить не буду, но какой-то подъём технологий случится, наверное. И, надеюсь, войн поменьше станет…       Помолчали ещё немного и со значением.       — Грозятся достроить отель рядом с нашим домом. Пытались ещё до девяносто второго, а сейчас вот решили возобновлять. Мол, оклемались после грузин. Но это сомнительно. Может, закончат лет через десять.       Женя ошибся всего на десять лет. Гагринский отель продолжил стоять недостроенным вплоть до двадцатого года. Зато представьте удивление старожилов, когда новая «Европа» открыла двери отдыхающим, не подозревающим о древности балок, на которые насадили современную облицовку.       — Море ворчит, — сказала Галя, следя за бушующими вдали волнами. — Не нравится ему тысячелетие новое.       — Опять приметы! Все приметы к деньгам, между прочим. Может, несварение у моря просто, вот оно и ворчит. А если море правда думает, что что-то пойдёт не так, то оно точно ошибается. Пусть себе ворчит.       — Я шучу, — усмехнулась Галя, — а ты суеверный.       — Я сказал, что у моря несварение. Я тоже шучу.       — Но ты волнуешься.       — Возможно… разве что совсем чуть-чуть. Календари Майя там всякие не помогают. Как и крики Елизаветы Степановны о нашей пропащести.       — По календарю Майя у нас ещё двенадцать лет. Успеем тёте Белле внуков подарить?       — Тебя сегодня будто подменили. Ты же говорила мне даже не зарекаться о детях до выпускного.       — Да, извини. Говорила. Но ты мне очень нравишься, так что я, вопреки своей воле, задумываюсь о будущем. На тысячелетие вперёд, разумеется. — Темнота прятала смущение, в которое завернулась улыбка Жени. Галя видела только улыбку и, вероятно, не распознала смущение отчётливо и во всех оттенках. Но она точно его почувствовала.       Женя хотел бы связать с ней жизнь. Он знал об этом с первого курса, едва ли не с первых недель. Одна из пяти девушек на факультете, которая ещё и шарит, добрая, невозмутимая и с чувством юмора, пускай иногда немного едким. Но ведь так и надо.       Галя неожиданно поднялась с пледов.       — Ты куда? — взволнованно спросил Женя. Если они сейчас уйдут, то не увидят друг друга ещё две недели: завтра рано утром Гале на вокзал.       — Я не ухожу. Просто замёрзла сидеть немного. Давай потанцуем? Знаю, ты умеешь. Знаю, обычно я против, потому что не умею. Но сейчас нас видит только луна, да и она будет смотреть из перевёрнутого положения, в котором трудно фокусироваться.       Женя быстро поднялся. Он не пытался скрыть, что неожиданному предложению обрадовался.       — Я-то тоже не очень умею. А ты наверняка королева дискотек, уставшая от танцев. Я знаю твои «не умею». Прибедняешься.       — Иди сюда и танцуй. Сейчас посмотришь и сам во мне убедишься.       Для медленного танца по песку много мастерства не требовалось. Радиотехники справились. Но медленный танец не согревал. Когда ещё сильнее подмёрзли, они раскрепостились окончательно. Рассуждая, что выпитый литр чая напоминал по цвету и консистенции виски и что можно использовать это как оправдание безумия, забыв про подглядывающего Степаныча, Женя и Галя закрутились в динамичном танце, сталкиваясь, как молекулы при броуновском движении, отлетая друг от друга и смеясь.       В ту минуту в воздухе между ними снова повисло и заискрилось какое-то чувство, которое будут определять многими возвышенными словами через несколько дней. Чувство, которое Галя так не любит называть своим словарным названием, считая его чересчур торжественным.       Они не знали, что принесёт им тысячелетие. Закончатся ли войны, случится ли конец света, изобретут ли средства продления жизни, чтобы вопросы о планировании тысячелетия стали актуальнее. Ещё меньше они знали про десятилетие: удастся ли пойти по специальности и вместе с тем устроить личную жизнь, переехать в Москву или найти скромный городок по душе. Но в ту минуту, когда море продолжало жаловаться на несварение, когда усы и звёздная щетина отечески улыбались танцующим, а Рома и его ребята где-то взрывали криками уплотнявшуюся вокруг них толпу, Галя и Женя не были против того, что их тысячелетие началось с Таганрога.