К ноге!

Многим из нас уже жить не хочется Все мы дрочим или дрочимся Никого не жалко — Ленинград — Лицо попроще сделай. — Вуаля. — Ребенок, я серьезно. Мне тоже здесь не нравится, но один день придется пострадать. — Угу, я всю жизнь страдаю, и ничего. И я не ребенок, мам, мне почти тридцать лет. Ну, реально, сколько можно говорить? — Один раз ребенок — всегда ребенок. Заканчивай и выходи на улицу. Нечего тут нюхать стоять. Мама была права, конечно. В деревенском доме запахов была целая энциклопедия, правда, почему-то все они начинались на букву «Г». Наверное, под стать планам хозяев — грандиозными — иначе как объяснить завал каждого свободного угла барахлом, которому явно за полтинник перевалило. Вон там, в пакетах из «Шестерочки» загружены старые подушки и постельное белье — это чтобы гостям было на чем спать. Гость в моем лице готов был проблеваться от брезгливости прямо на месте. А подальше, в обитом дерматином коридоре — черт знает, какому гению пришло в голову так сделать — валялись склянки из-под покупной консервации, потому что новые банки в магазине покупать — это расточительство. Эко-активисты, как пить дать. Вот, попить бы сейчас было самое то: жара в августе стояла невероятная, и на реке еще вовсю купались. И меня обещали сводить. Где же там хозяин? — Дядь? На мне только сарафан и купальник, на улице — пекло, а на дяде — жуткого вида шорты, шлепанцы и здоровый такой крест на груди. Дядя был меня старше лет на пятнадцать, сын не маминой, а бабушкиной подруги — хорошенький был по молодости, а сейчас… Ну, если не считать его орущей жены, орущих детей, его собственного ора и килограмм двадцати лишнего веса… Дядя был еще не старым. И даже не лысым. И даже, может быть, с рабочим членом. Да даже лицо еще миленьким осталось: ему бы только пить и курить меньше. Но все остальное — увольте. И ведь ему все-все-все нравилось. Вот, бывали такие интересные люди, которым все нравилось. Охота на выходных, водочка, сальце с огня. А в воскресенье вечером мочалка в роли жены бросала на стол тарелку с супом, а в уши — пару не ласковых. На работе перекидывались с двумя подчиненными, курили, глядели голых девок на толчке. И… — Красота какая, — дядя, утерев пот, махнул рукой, чтобы я ближе подошла. — Дядь, на речку пойдем? — Да некогда мне. Значит, придется идти одной. Дядя, как и ожидалось, поплыл за пару часов: ну, подумаешь, пару раз ему улыбнулась, разочек намазала плечи кремом, чтобы не сгорел на солнце, ну, еще прижалась сиськами утром. — Стой! Ну, куда одна-то?! Ты дна не знаешь, утонешь еще чего доброго, — он свистнул своему уже сильно нетрезвому другу, чтобы смотрел за углями, а сам побежал за мной. Дно я не просто знала: я его исползала, обтрогала и пробила. Пока мы до речки шли — минуты две, не дольше — под ногами месился песок, а в голове — мысли. На секунду даже захотелось взять машину отца и уехать в город, а оттуда — в другой город, под защиту Петра и его глаз-сердечек. Но не к кому было ехать. И тут же дышать расхотелось. — Дядь, а ты плавать со мной будешь или стоять на берегу? — Да я… — он замялся опять, потерев затылок. — Хочешь, до отмели наперегонки? Мне в воду забежать — себя показать: потрясти задницей, показать купальник, который ничего не прикрывал, против ветра встать, чтобы в волосы дул, как в рекламе. Дядя и представить не мог, какой стану. Пусть теперь смотрит сны наяву: ему такие, как я, даже и не снились. — Ты прямо как в кино, — он по-дебильному хохотнул, а лицо стало красным. — Дядь, я живее всех живых. Залезай в воду, а? Насчет «живой» я, конечно, погорячилась. — Кто первый до отмели — тот массаж делает. А дядя-то не промах! Придется поддаться. Правда, отмель оказалась дальше, чем хотелось, и последние метров десять даже поддаваться не пришлось. — Девчонка! — дядя отдувался и фыркал, плюхнувшись на песок, и похож был на моржа, которого занесло каким-то ветром в лето Ленинградской области. — Ты выиграл, дядь. Я тебе должна массаж, забыл? — на песке сидеть было противно, но что поделаешь — проспорила. Дядя замялся, как будто думал, что спорили мы в шутку, и что плыла я на эту сраную отмель просто так, лёгкого флирта ради. Дядя был дурак, каких поискать. — Ну же, давай, — придвинулась к его обгоревшей спине вплотную, обнимая коленями. — Расслабься, дядь. И расслабился же! Не втягивал больше живот, не держал плечи, чтобы казались шире, как по молодости. Вот я его сейчас и проверю на молодость-то. — Дядь… а ты про меня думаешь, м-м-м? — протянула в ухо так сладко, что самой не верилось. — Ты чего… Гм! А я ничего. Я просто залезла ему в трусы, пока он совестью мучился. Член у него тяжёлый, мягкий еще, влажный и чуть холодный от нашего заплыва. — Дядь… я тебя хочу. Ночью. Слышишь? — прошептала ему в самое ухо, у меня между ног горячо сделалось, а у него — член встал так, словно ему двадцать, а не сорок с лишним. Толстый, пальцы обхватывали едва-едва, а головка горячее, чем ствол. — Ты совсем… ты что делаешь? «Дрочу тебе!», — так и подмывало заорать, но сдержалась. А ладонь уже быстро скользила, даже смазка не понадобилась. Дядя стонал сипло, как будто все годы в браке молчал — точно псина, которой связки подрезали. — Бешеная девка! — голос у дяди прорезался, как у прыщавого подростка. Он и кончил так же: минуты через две жиденьким фонтаном мне в ладошку. Никакого удовольствия. Не очень-то и хотелось. — Дядь, приходи ночью в дерматиновый коридор. Я уплыла первая. Дядя отстал там ещё, на отмели. Весь вечер мы ели подгоревшие шашлыки, гости пили водку, а дядя пропускал и бегал от меня, как от прокаженной. Но, как видно, трахать прокаженных было интереснее, чем на них смотреть. Иначе почему дядин член уже минут десять толкался внутри — тугой, горячий и влажный, с громким хлопаньем и шлепками мошонки о мою задницу. — Дядь, быстрее давай! Он заткнул мне рот, чтобы не стонала так громко. Перед носом то и дело мелькал пластиковый крючок, а на крючке — пакет из «Шестерочки», а в пакете — пустые банки. Они позвякивали в такт дядиным толчкам: он пыхтел где-то там, сзади, и очень старался, а я боялась, как бы он не умер с непривычки. — Шлюха, стони громче! Стони! — дядя звонко шлепнул меня, и замычал сквозь зубы, а потом кончил — поярче, чем на том берегу реки днём. — Дядь, я в летний душ, пусти. Он присосался к шее, смазывая пот. — На неделе не хочешь встретиться? — Не знаю, дядь. Не знаю. *** — …ребенок, а ты что, не в курсе, что он разводится?! — Что это он? Совсем? — Сказал, что завел молоденькую любовницу. Вообрази? — Откуда только деньги берёт? — Не суди по себе. — Ну, ма-а! — А я всегда говорила, что он дурак. — Дуракам везет. Им жить легче.