Последний рабочий день (Полная версия)

Снег, занесённый в подземный переход, хрустел под колёсами. Плитка местами обледенела, и меня заносило. Люди смотрели с пониманием, но сочувствием, что выдавало отсутствие понимания на самом деле. Инвалидная коляска бойко чесала между пешеходами, напоминая медленный, но тяжёлый и уверенный электросамокат. Спинка и подлокотники увешаны сумками снаряжения. — Извините, — послышалось из-за спины, — не знаете где?.. — Какая-то старушка решила, что я подходящая цель для этого вопроса. Люди чуяли, к кому обратиться — её благодарность приятная подпитка, а значит, отказа не будет. Проскользив мимо, я остановилась. Коляска пробуксовала и назад не поехала. Почертыхавшись на непокорные колёса, с которыми никак не могла найти общий язык, я вертелась на месте, по итогу лишь уронив что-то со спинки. Вздохнув, я встала поднимать. Отряхнув от грязного снега зонт, встретила изумлённый взгляд старушки. Первая мысль, что её смущает складной щит, не подходящий под сезон, но людей задевал другой вопрос. — Куда вам? — спросила я, уходя от того, что я более чем ходячая, а это лишь средство передвижения. Показывая на телефоне карту, проводила её до нужного выхода из сети подземных переходов, и, звучно стукнув себя ладонью по лбу, поспешила забрать оставленную коляску. Её никто не тронул. Подбежавший к пустующей инвалидке человек, вызвал у прохожих недоумение, выросшее в геометрической прогрессии, когда я, проверив вещи, села и уехала. Расставаться мне с этим агрегатом было запрещено. Я считалась чем-то сломанным, истратившим срок годности. Как это работает, никто не проверял, но законам следовали. Возраст наступил — значит, пора. Вечером у меня отберут удостоверение на работу. А пока что меня ждали. Обледеневший пандус. Кто-то попытался помочь, но благодарю и прошу опустить меня. Встаю и толкают коляску по ступенькам сама. Без меня этот хлам двигается куда лучше. Вновь вопрос «зачем?». За месяц он успел пройти этапы: бешенства, раздражения, обиды и игнорирования. — Надо, — в этот раз ответила я и мысленно поблагодарила коляску, за способность разгоняться не хуже того же самоката, что даже самые любопытные прилипалы в конечном счете отставали. Меня притормозила обледенелая лужа. Всё же, лучше не гнать, а то коляска может понадобиться по назначению, даже весьма крепкому озверу, к коим я всё ещё смела относиться. *** Точка назначения. Кирпичное здание в четыре этажа. Заложенные кирпичом высокие окна с сохраненными снаружи целыми рамами и стёклами. Меня встретил отпертый чёрный ход. Длинный пустой коридор без единой двери в сторону. Здание — очередная жертва строительства поверх старых фундаментов. Если в центре казалось, что домики — игрушки из разных наборов, поставленные вперемешку, то здесь архитектор не просто бухал, а застрял в текстурах, и, не сумев переделать — сделал вид, что это по плану. Дома, что должны стоять впритирку, имели между собой треугольные щели, отличались по количеству балконов и форме крыш, а внутри поперёк квартир и офисов сохранялись стены от старой застройки. Что-то объединяли крышами и надстройками, отчего уличный проход между домами превращался в коридор внутри здания. Даже люди ходили и жили в подобных конструкциях, не задаваясь вопросами. Нам тем более не полагалось о таком спрашивать. В конце этого тупика красовалось окно. Такое же высокое, как были видны с улицы. И от пола высоко, если встать на ноги, то широкий отлив оказывается на уровне подбородка. Коляска доказала свою полезность ещё и в виде стремянки. Что внутри, по ту сторону, за помутневшим стеклом — не видно. Но отперто. Осторожно толкаю ставню от себя и сразу во что-то упираюсь. Лёгкое препятствие поехало и посыпалось, вслед за чем послышались озадаченное шуршание и звуки посуды. — Не беспокойтесь, мы вас ждём, — прозвучал мягкий женский голос, еле слышный от общего копошения, — это кое-кто решил окно замаскировать… Меня впустили. Высокое окно по центру здания чувствовало себя неловко. И даже когда с его пути убрали стойку с подносами, створка быстро уперлась в одну из массивных труб вытяжки, что толстыми лианами заплетались по всему потолку. Я пролезла без проблем, чего нельзя было сказать про коляску. Повара вылезли собрать с неё оборудование и в сложенном виде запихать всё в местную двухметровую форточку. Под прямым углом к «входному коридору» здесь лежал ещё один, сплошь криво заставленный кухонным оборудованием. Расставлено все наспех и крайне неудобно. Кто-то в стороне продолжал, что-то жарить, с любопытством оглядываясь на организованный мною кипиш. — Начальству мы не сообщали, — продолжила она, — скинемся — оплатим своими силами. Такие случаи и сотрудничество с вами стараются не афишировать. — А наш считает это постановой, — добавил кто-то у неё из-за спины тягуче-усталым голосом. — Кто именно у вас тут? — Я сидела между электроплитой, выпирающей на полкоридора и горой разделочных досок. Люди переглянулись. Кто-то пожал плечами, кто-то отвернулся, ещё пара поспешно отошли из передних рядов, освободив мне немного места. — Не знаю, в ваших терминах не разбираемся. — Ладно. А что он сделал? — Он тут незаконно и рядом с ним алюминиевые кастрюли плавятся, — ответил всё тот же безразлично-усталый голос. Тощий и высокий мужчина встал со своего места и, горбясь, повис над коллегами. Любому из окружающих он смотрел на макушку, ссутуленные плечи, выставленный вперёд отсутствующий живот и подогнутые колени, явно кто-то из наших, — но это когда злится. Нам-то не жалко, но от него же и проводка портится. Мы с одним цехом сюда переехали. Работе вставать нельзя, — чуть выпрямив шею, сразу проявившую свою излишнюю длину и гибкость, он поверх всех посмотрел на оставленных готовить. Те в панике схватились за свою посуду, изображая активную деятельность, — лужа металла и покусанные сотрудники отговоркой не считаются, — краткий смешок при его безэмоциональности мог трактоваться любой интонацией, или всеми сразу. — Он кого-то покусал?— уточнила я. — Пока что нет, — вернула себе слово шеф, оборачиваясь на перебившего её коллегу, — но судя по тому, как он кинулся на сработавший таймер у плиты и откусил ручку от духовки. Покусает — это мягко сказано. — Ещё он массивный, весь почерневший и незрячий, — добавила другая кухарка, — он видит, но только если увидит. И… он как вы, — она покосилась на каталку, что даже в сложенном виде из-за движка и снаряжения оставалась порядочным чемоданом. Забавно, что кто-то из людей обращает на это внимание. Колёса — привилегия для нас, человечных, ни нависающий над ней богомол, ни «больная» гипертрихозом крыса в тридцать инвалидом не становятся. Вздрогнув, она продолжила: — И там моя дочь. Я не знаю где она, её никто не видел. И звонить боюсь, он же услышит, а сообщения она может не услышать. А он и их может услышать. *** Все дружно кивнули на дальнюю дверь, загороженную стульчиком. Для тени это вообще не препятствие. Оставив куртку и перевесив на себя часть снаряжения с каталки, я заглянула внутрь и сразу повесила на дверной откос печать. Если никто из людей за мной не сунется, то дверь останется слепой зоной, и даже в ярости тень не решит сюда пойти. С кухни бежали в спешке. Оборудование из этого зала почти не забрали. Да и посуда с продуктами остались разбросаны, где получилось. По центру, среди столов, стоял парнишка и с ужасом и дрожью смотрел на меня. Взгляд бешеный, но живой. Этот ручку у духовки явно не откусит. «Да, приятель, про ребенка сказали, про тебя нет. В коллективе не прижился, или всё ж умалчивают, что кого-то покусали? Говорить, похоже, не будешь». — Спокойно, я не обижу, — подняв руки и показывая, что у меня ничего нет, я подошла ближе. Парень еле заметно замотал головой, а вместо слов издал придавленный сипящий писк. — Тише-тише. Напугал он тебя, его тут нет, всё в порядке, — приговаривала я. Тот, казалось, прилип к углу между столами. — Шевелиться можно, — я протянула ему руку. Он засипел ещё жалобней и сел, прижавшись лицом к ящикам. «Меня боится? Если его заразили, может чуять присутствие озверов и теней. Но тогда бы знал, что я не опасна… Рядом агр». С другой стороны стола, за которым он сел, что-то зашуршало. Тени сначала впадают в апатичное брождение, на этом этапе они страшны, но не опасны. А после стремятся к темноте и организуют себе защищённый от света угол, занимающий любое помещение, часто довольно обширное. Но от избытка ярости и необходимости её выплескивать на кого-то — идут к людям. Совмещаются эти два процесса плохо, отчего тени приходят строить гнездо там, где есть на кого нападать и изгонять со «своей территории». Оставшись же на свету, они тают. Но ящик с кастрюлями на гнездо не тянет. Не успела я обойти стол, как на меня выпрыгнуло нечто. С диким ором и темным лицом. Вцепившись в ремни снаряжения, оно ударило мне ногами в живот и вместе со мной завалилось на один из столов. Бил нападающий крайне умело и осознанно, точно отличив, кто я такая. Получить стопой по солнечному сплетению — стопроцентное попадание по одному из желудочных кристаллов. По рождению — капсула для пищи на очень длительный срок, по хищной натуре — способность глотать кого-то заживо. Сейчас всё свелось к выполнению службы и транспортировки тех, кого нельзя вести по улицам. Удар был болезненным и унизительным, а обидчик запрыгнул мне «на шею». Сам случай велел его проглотить. Поварёнок уже не просто сипел от увиденного, а пищал на ультразвуке. Удерживаясь, что бы во время внеплановый трапезы не прокусить обидчика до дыр, я вдруг осознала, что длиннее ног ещё есть хвост. Сглотнув ком после провалившегося пленника, я выдохнула. Крыса. Эта тварь была крысой. И весьма умной, по крысиным меркам. Вот кто бывает невовремя и агрессивнее преступника. Крыса была их коллегой. Таких любят брать в сторожа. Ни страха, ни мозгов, и рьяно блюдут свою территорию. Хотя силы свои тоже знают. Каждый раз смешно наблюдать, как на работу берут озвера, да ещё иноликого, как крыса, а потом всё называют шарлатанством. Её следовало выпустить. Насильное удержание, моральный вред, унижение чести и достоинства или, не дай бог, пищеварительной ожог, даже если он физически не успеет произойти — его припишут, и ещё какие-нибудь штрафы. Этим словом, впрочем, называлось всё. Смертная казнь так же относилась к штрафам, как и выплата компенсации за чужой чай. Только крыса — это не тот, кто простит такое обращение, а эта и до моих действий дружелюбием не отличалась. В отместку захотят сожрать меня, для якобы равновесия. Этот вид озверов всё прикрывал «равновесием», хотя их ответ на обиду всегда был сильнее и опаснее того, что их ранило и обидело. На эти ритуалы совершенно нет времени и доверия. Съесть? Меня? Поперёк выполнения задания? У крыс также есть кристальчик меж рёбер, но всего один и вообще не экономичный, а сразу жгущий кислотой. Эти мутировавшие собратья во всём больше походили на зверей, чем на озверов и, уж тем более, — людей. Оставлять её так тоже нельзя. Дальний родственник бился в кристалле желудка хлеще любого другого вида. Крысы не становились тенями и в целом находились на учёте. Даже люди имели к ним особую симпатию. Иноликую внешность с шерстью на лице и хвостом в штанине, как и умственную деформацию, принимали за болезнь, и устраивали как инвалидов для набора статистики таких мест. Арестовывать их было нельзя и якобы не за что. А в бытовых условиях брать подобное в зубы добровольно не захочется. В ребрах заломало. Тень, ребенок, зараженного тоже надо проглотить для транспортировки, за это время она меня изувечит даже в размере, уменьшенном до реальной мыши. Зараженный теперь боялся меня искренне и оправданно. Я заглянула в следующую дверь. Замок выломан, работа данного помещения сегодня явно не подразумевалась. Скорее всего — банкетный зал. Узорчатый паркетный пол. Всё те же высокие окна, но не заложенные кирпичом и даже смотрящие на улицу. Большая часть из них задёрнута плотными красными шторами. У остальных шторы сорваны вместе с карнизами. Тень не смог развязать подхват, чтобы их задернуть, и теперь заваливает окна мебелью. Свалка из столов хоть и потребовала много сил и самих столов, одно окно как-то закрыла, а заодно частично прикрыла соседние. Оставалось последнее. По диагонали от меня что-то двинулось. Тень, через так же выбитую дверь, одной рукой приволок гардеробный шкаф. Силы в этом тени было порядочно. Почти всегда тенями оказывались мужчины, но силой отличались не все. Женская версия тени была не столько сильная, сколько быстрая. Скорость при отсутствии мозгов — бóльшая проблема, чем эти увальни. Очередной толчок от крысы меня выбесил. Придавив двумя пальцами горло и зажав занятый ею кристалл, я выплюнула взбешённое существо в зал, назначенный гнездом тени. Плюхнувшись об пол, она приняла свои родные размеры. Тень на вторжение отреагировал мгновенно. Пусть эти два упыря разбираются между собой. А то страж решил гонять меня вместо настоящего нарушителя. Отползя от двери, я вновь оказалась рядом с зараженным, к тому же на одном уровне — на полу. От моей улыбки он зажмурился. Осторожно беру его за подбородок, и большим пальцем нажимаю на уголок рта. Он давится, и начинает течь черная слюна. Он мычит и паникует, я собираю с него образец на обследование, на фоне грохот ломающейся мебели и рык крысы. — Я не наврежу, — прошептала я, расправляя челюсти, — тебя вылечат. Трапезе повар не сопротивлялся. И, в отличие от бешеной крысы, что стремилась выбить мне челюсти, что у неё почти получилось, несмотря на всю их подвижность и раздельность по центру — этот уменьшился почти сразу и проглотился уже хомячком. Гулом пронёсся последний вопль крысы. «Конечно… Чего защищать территорию от того, кто сильнее, он ж порвет». Кроме крысы он заметил в дверях и мой силуэт. Расправившись с одним гостем, заведённый тень пошел искать меня. Пришлось дальше пятиться на карачках между столами. Отползя так в дальний угол, я наткнулась на ребенка в VR-очках. Угораздило же её сюда забраться. Но по этой же причине её не могли найти. Она была «не здесь» и пахла тем миром, за которым наблюдала. Я села рядом и вытерла рот. Эту кроху пугать нельзя, а то убежит от меня ему под ноги. Потёрла подбородок, чтобы он симметрично сошёлся, и подождала, пока зубы уйдут обратно в челюсть. — Что у тебя там? — с искренним любопытством спросила я. Мир, в котором она сидела, явно был спасающим. — Покемоны, — сообщил довольный ребенок, снимая очки, и протянул их мне, — там Клефейри. Я быстро спряталась в виар. 3д-шное существо, развесив шипастые уши, виляло хвостом. — Только это Нидокинг, — поправила её я, — от Клефейри тут только рост. Они должны варьироваться по габаритам? Девочка обиделась и потребовала очки обратно: — Он розовый, значит Клеф. Меня это искренне возмутило: — Он фиолетовый… Новичку хотелось помочь. Два эти покемона шли по списку подряд. Я начала гуглить, чтобы показать их разницу, спиной ощущая приближение тени. Он искал, чуял, но не видел и терял. Отстегнув крепёжную резинку, мы вместе смотрели в очки. Она — правым глазом в левую половину, я — левым в правую. От девочки веяло озадаченностью и нежеланием соглашаться с чужим мнением мимокрокодила, а от меня — холодным потом и попытками отстраниться от работы. Где-то на фоне яростно хлопнула дверь и по инерции открылась обратно, стукнув о стенку. — А почему он тогда такой маленький? — озадаченно спросила девочка, признав их разницу. Ворча на баги виара и рассказывая о своих любимцах, ребенок был благополучно вынесен с кухни и вручен в руки матери, откуда мгновенно выпал и ушел в кладовую играть дальше. Тень потерял нас в пространстве и, даже проходя мимо, ничего не заметил. Но в состоянии ярости он ушёл искать, куда, а точнее на кого, её выплеснуть. — Сюда он не войдёт, — успокаивала я кухню, — где здесь ещё люди? — Через этаж выше «что-то чего-то кого-то». Выставка современного искусства, — всё так же спокойно отвечал богомол, — со стороны залов лестница удобнее, но тут тоже есть. *** Через этаж — это было достаточно далеко, и коляску полагалась тащить с собой. Вновь лестница, не скользкая, но высокая. С-образная двухмаршевая, с большим пространством по центру, но даже без страховочных сеток. На нужном этаже выделялась витражная дверь с замком. Нелюбимая часть работы. Открылся он раза с пятого, и скорее от проклятий, чем от отмычки. Коляска оставлена при входе. Тень уже добрался до этого дальнего зала. Выдохшийся и тающий, он стоял, вцепившись в поломанными женский манекен, одетый в черно-белое платье в полосочку, не то под зебру, не то под берёзу. Лица она не имела, но тень упрямо всматривался, стараясь его найти. Держал он её крайне осторожно. Попытался поставить на ноги, но она не стояла. На свету и далеко от гнезда он терял силы. Многие другие предметы были раскурочены, а может, это их первоначальная суть. Я подошла ближе, держа наготове фонарик. Тень покосился на меня стекающим лицом и прижал к себе манекен. Глазницы уже опустели, рот слипся и опустился на уровень подбородка, ниже нижних зубов. Общие пропорции всё равно выдавали, что живым он был красив. — Я не отберу, она твоя, всё хорошо, — кивнула я, обходя тень кругом. Стоило проверить, не встретил ли он людей по дороге сюда. Предыдущий зал казался даже целее. — Живые? Раненые? Помычите… — последнее было на случай зараженных. Рядом со мной открылся розовый шкаф в вензелях и цветочках. — Оно ушло? — шепотом спросила девушка. Молодая, пухленькая, с кучерявыми волосами и громадными круглыми очками, сдерживающими причёску, лезущую в лицо. — Пока нет, но я его заберу. Вам нужна помощь? — Мне нет. Но он. Он много поломал и утащил Тигрицу. Я должна за это отвечать. А что я против него сделаю? — Он здесь с первого этажа… — у меня за спиной повисло отсутствующее дыхание. Взяв манекен на руки, тень хотел уйти. Девушка охнула и закрылась в шкаф. — Нет. Назад-назад. Сидим там и ждём, — я направляла его фонарём, пресекая дорогу на выход. Тень шипел и морщился, как побрызганный водой кот, — жди там, — я прикрыла дверь в дальний зал. Бороться за путь в гнездо он уже не мог и еле ходил. Перевозить было нечего. — Вот вам номер из организации, где я работаю, — постучалась я в шкаф, — они помогут с компенсацией вреда от тени. Помогите мне подготовить площадку для его обнуления. Смотрительница старательно раскатывала рулоны, пока я ставила на них маркером руны. — А вас не оштрафуют, что даёте шанс на компенсацию? — спросила она, выполнив свою часть работы. — Уже не важно, это мой последний рабочий день. — А что так? Если что, можете к нам приходить. Тут не только кляксы и непотребство. Одежда, миниатюры. Хранится пара работ Дурня, — заметив в моих движениях паузу, она поправилась, — Алексея Петрова. Оно доброе. Правда. Иногда тематические стенды сами приносят, а это от Таксидермии до Лего. Я махнула ей помолчать, и мы открыли дверь в дальний зал. Манекен сидел, подпертый другими предметами, и грустно смотрел на нас пустым лицом. Тени рядом не было. Печатей с этой стороны нигде не стоит, но тень уже не опасен, и толпа перепуганных поваров его до гнезда не пустит. Я выскочила на лестничную клетку. Тень сидел в моем кресле и смотрел перед собой на высокие окна за лестничным пролётом. Весь растекающийся, обволакивающий инвалидку. — Пойдём, — шепнула я, беря ручки кресла, но не смогла их удержать. Из последних сил тень прокрутил колёса коляски и влетел в ограду между лестницами. До брызг ударившись грудью, он перевернулся через поручни и, утянув с собой инвалидку, рухнул до первого этажа. — Ваш тень!— вскрикнула подглядывающая смотрительница, — он же разбился, — в ужасе констатировала она, глядя вниз. — Растёкся, — скорректировала я. Мы спустились к черной луже, по центру которой лежала инвалидка. Переднее левое колесо, на которое приземлились, выломалось, вместе со стержнем и подножкой. Тень лишился формы, но, даже таким, продолжал существовать, издавать звуки и барахтаясь амебой. — О Боги, — прошептала девушка, — бедолага, он ещё жив?— она расплакалась. Похоже, я впервые видела, как человек жалеет незнакомого тень. Случаи, когда человек отрицал, что его знакомый какой-то не такой, да и ещё стал ходячим трупом, не способным самостоятельно покинуть этот мир — случались. Но от посторонних хотели исключительно избавиться. — Всё будет хорошо, — я осторожно дотронулась до лужи, — ты же у нас хороший. Отдашь это? — я потянула к себе коляску. Жижа отпустила её, теперь цепляясь за отломанное колесо, как за соломинку, связывающую его с полноценным физическим воплощением. Я разложила камни по самой луже. Некоторые совсем маленькие из-за дороговизны на такие цели. Многие коллеги считали использование каких-нибудь рубинов или арбузного турмалина для успокоения теней транжирством, и в подобных ситуациях оставляли беспомощную жижу на саморазложение, которое, впрочем, могло занять и несколько суток. Тень притих и замурчал. Лужа черни стала испаряться. Вскоре не было ни тени, ни камней, ни колеса. — Вот собственно и всё, — поднялась я. — А те особенные штуки, что мы готовили наверху?— всхлипнула девушка. — Можете оставить как экспонат, вместо того, что он сломал. Всё равно никто ничего не поймёт. — Тигрица теперь так выразительно сидит, — вздохнула она, — даже ставить на место не хочется. Ну а вы подумайте, если что. Тайным агентам ведь можно заходить в соцсети?— шмыгнув носом, она протянула мне цветастую бумажку. — Наша группа. Я там в админах. Думаю, узнаете, — она вытерла мокрое лицо, стараясь улыбнуться. — Ему больше не больно. И вы ничего не бойтесь, — я похлопала её по плечу, — не забудьте позвонить, желательно сегодня. *** С поломанной коляской и чем-то лопнувшим из снаряжения в сумке я возвращалась к поварам с победной новостью. — Тени больше нет. Вашего зараженного коллегу я доставлю в лазарет. Можно заносить всё по местам. Богомол даже оживился и сделал вид, что аплодирует. Начальство появилось как всегда невовремя. Сегодня и здесь его вообще не ждали. А он не ожидал увидеть кучу техники и народа в проходной. — Вы тут чего все? С ума посходили? Это что такое? — метался он между людьми, не зная, на что посмотреть, чтоб не ужаснуться, — это полное нарушение правил безопасности, санитарии, и вообще всех правил! — Мы всё возвращаем на место, — кратко ответила шеф. — А это что за охотник за привидениями?— в своих метаниях он наткнулся на меня, — вы совсем с ума сошли, пускать сюда это? Вас разводят на мои деньги, на ровном месте! Я села в коляску и уже хотела исчезнуть отсюда в сторону полноценного выхода, а то уход инвалидки в окно этот гость морально не переживёт. — Ты ж ходячая на кой чёрт тебе коляска? — возмутился этому пришедший. — Так положено. — Мозгов кому-то не положено, в башку его суеверную. — Даже если отдельные традиции смотрятся странно, вы не станете спорить, что некоторые люди отличаются, — неожиданно открыто заговорил богомол, повиснув над фигурой начальства. — Да, а ещё негры есть и эскимосы. А это не традиции, а сюр и аффирмации. Традиции это история, культура. — Почему идея таким образом беречь женщин у нескольких поколений одного народа вам кажется хуже, чем ломание ступней у женщин Китая для ног-лотосов? — Кучка идиотов — не народ! Чем они другие? Да ничем! Все вы тут одинаковые. Что она, что ты, что я! — негодовал начальник. — У нас с вами явно разная наследственность, — захрустев спиной, озвер выпрямился. Тощее существо выпрямилось по струнке, вытянув шею и привстав на длинные ступни для большего эффекта, отчего уткнулся в одну из труб вытяжки головой. Казалось, росту в нём метра три, если не больше. — Не лезь, жирдяй. — Посмотрите на меня внимательнее, — все так же с угрюмым спокойствием говорил повар, — жир выглядит так? — Ты сам о себе так говорил, — смутился начальник, оказавшись в незапланированной теме с очевидной ошибкой. — Жердяй, — выдохнул тот, — от слова жердь. Совокупность худобы с ростом. Славянское… — Не умничай, — перебил его начальник, — шпала говорящая. Мне этой симулянтки хватает, — он вновь указал на меня. Но это было последнее, что он сказал. По коридору ещё долго звучало эхо из шагов и возмущения. Разницы начальник и впрямь никакой не замечал. Как и с крысами, рост — болезнь. Наверно, отказать такому в работе трудно. «Извините, ваши навыки нас полностью устраивают, но ваш рост превосходит высоту нашего потолка» — так это, наверно, звучит. Крыса, Жердь и неверующий, как ни ворчи на Союз, о репутации безобидных ущемленных он позаботился. Добровольная слепота лучше вил и факелов, главное — всё «научно обосновать». *** Ехать было близко. Зараженного следовало как можно быстрее доставить в лечебницу. Люди плохо переносили это состояние. Не зверели, а просто гибли. Метро. Уже пару раз чуть не навернувшись с эскалатора, я на нём предпочитала стоять. В остальных моментах к имитации калеки вопросов не было. Хотя люди косились на отсутствие колеса. Я постаралась отвлечься на телефон. По визитке и впрямь быстро нашла свою смотрительницу. И внезапно обнаружила, что она старше меня. Это повергло в состояние тоскливой задумчивости. Похоже, людям было безразлично всё то, что у нас узаконили с идеей больше на них походить. Не зависть, тоска. Что у кого-то жизнь может быть дольше, чем 20 лет обучения не пойми чему, а потом за 10 лет успеть все остальное, даже не понимая, а чего именно надо успеть. До конца жизни осталась последняя сдача памяти с заданием и последний выговор. После чего навязанные бесполезные колёса и запрет участвовать в жизни Союза, на который нам всем так свято наставляли пахать и молиться, а значит, лишившись всякой личностной ценности. Всегда было страшно видеть девушек в колясках, это неизбежность. Многие запираются дома и живут семьей. Не все же такие отчаянные, соглашаться на высший ранг и бегать кругами двадцать четыре на семь ради всеобщего блага. Распространение курьеров снизило количество колясниц на улицах. Другие садятся за учёбу и выходят вторым пришествием, как глав-секретарь. *** Выйдя на своей станции, я заметила, как мужчина, достав из сумки перчатки, выронил документы. Решение поднять паспорт было однозначным. Ещё один повод для питательной благодарности. Но через мгновение он меня нагнал: — А позвольте с вами тогда познакомиться? Я улыбнулась, оскалив зубы. В меру незаметный, но понятный своим знак. Вдруг это редкий шанс пообщаться со своими не на работе. Хотя стыка на подбородке не видно. Симпатии к незнакомцу не было. Кто-то из южных, с бородой, но лысый. И, даже по нашим меркам, вышел из ранга «ребенка», хотя внешность может быть обманчивой. Незнакомец отшатнулся: — А… Да, хороший косплей. Я понял. Я отвернулась. Говорить было не о чем. Не озвер, просто человек. — Ты чего? Я серьёзно, клыки классные. — Извините, мне пора. — А, тоже поздняя смена, да?— приободрился он, — кем работаешь? — Никем. — В смысле? А деньги в семью что, приносить не будешь? А пособие по инвалидности какое?— резко возмутился он и упрямо шёл рядом. — А лет тебе сколько? — Мне пора, — повторила я и встала, чтобы завести коляску на эскалатор. Мужик исчез, еле слышно пробормотав «ненормальная какая-то». *** Здание Совета — ещё один представитель непостижимой тяги строить там, где уже что-то построено. Центральный зал на первом этаже делила кирпичная стена на каменном фундаменте от старой застройки. Стояла она криво по отношению к любой из новых стен. В ней хотели сделать окошки приёма или кассы, но родные окна были слишком высоко. К ним даже сделали ступеньки, но на этом всё и закончилось, оставив этот айсберг в покое и бессмысленности. Милым объектом, для большинства, был маленький домик, сохраненный полностью. Выкопав вместе с фундаментом, его перевезли с места стройки, а потом на каком-то этапе затащили обратно, внутрь здания. Теперь в избушку с резными ставнями всегда была очередь. Это кабинет Стали, человека, что знал местные закону лучше тех, кто их издавал. Ходили слухи, что сохранение этого домишки — было его идеей. Хотелось иногда зайти внутрь. Посмотреть домик и сказать что-то доброе Стали, но туда выписывали направление. А очередь направленных не пропустит «просто посмотреть». Объехав его и его очередь, идущую вокруг избушки в несколько колец, я оказалась в медчасти. Здесь «срочно» надо всем и всегда, и вместо очереди входящих встречала толпа медсестёр. Единственный вопрос: «спасать меня или то, что я привезла?». Выплюнув зараженного и сдав его образцы, я уехала. Напоследок увидев, как медленно он возвращает свои габариты. На выходе, с меня попросили сдать память о задании — вырванный волос, живший с момента событий до сейчас. Одна из зон записи, без жертв можно было записаться в центральном пункте, а если с документами — то в избушку к Стали, с зараженными же сюда. Из всего прожитого дня они посмотрят важные им моменты и откроют доступ всему Союзу. Живи так, будто ты персонаж и оператор для своего народа, с максимально неблагодарными зрителями. У медиков были свои причуды по анализам и образу построения гнезда, что предстоит высмотреть в памяти, выяснять тип тени и чем от неё лучше лечиться. Я давала сразу несколько волосков, на что приёмщик смотрел с искренним недовольством. «Зачем мне лишнее? Я не мусорка» — читалась бегущая строка у него на лбу. Один раз, отдав мертвый, я насобирала штрафов, и за подлог документов, и за утрату части воспоминаний дела. *** Дальше — расстаться с работой и сдать всё, что выдавал Совет. Тревожно и пусто, будто у меня отберут меня саму. К тому же сейчас все узнают, что я подставила под тень крысу. И ещё неизвестно, какой список штрафов и последствий за это будет. Был бы это какой-то другой день, у меня был бы шанс это как-то отработать. Первое последствие меня встретило быстро. Как только я поднялась на этаж заседания, на меня налетела она из главенствующих крыс. С кулаками, бранью и призывами меня публично казнить. Из лап осатаневшей дамы меня забрал кто-то из секретарей. Въехав в кабинет спиной, я даже не разобрала, кто именно. Но судя по их лицам, позицию крысы они в целом разделяли — я им не нравлюсь. — Вы знаете, по какой причине вы здесь? — мрачно спросил глава. — После сегодняшнего задания их две, — кивнула я. — Верно… — выдавил из себя глава, — завтра вам исполнится 30, и вы лишаетесь права работать и выходите на пенсию. А в связи с сегодняшним событием лишаетесь всех допвыплат к этой пенсии. — Я предлагаю удовлетворить требование крыс и позволить им провести ритуал, — с плохо скрытой злобой обратилась к нему старший секретарь. Мрачная сухая дама за пятьдесят. После сорока пяти многих женщин приглашали обратно. Мне после такого последнего рабочего дня это не грозило. — Как же статья о самообороне? — вперед главы ответила я, — она была в зоне, откуда все вышли, в отличие от ребенка, которого я спасла, про неё не предупредили. К тому же она напала на меня первой, во время выполнения моей службы, чем ставила под угрозу жизни людей. Я ожидала встретить тень, а не сторожевого озвера. И я её выпустила. — Прямо под нос тени, — договорила она то, что считала в этой истории главным. — Да… Но гражданские целы, а единственный зараженный уже в лечебнице. — Это суть твоей работы, — она поднялась со своего места, — и то, что ты её выполняешь, не делает тебя особенной, — от возмущения у неё подвернулась одна нога, и она чуть не упала. Пятнадцать лет вынужденного пребывания в инвалидке не идёт ногам на пользу, даже если с того этапа прошло достаточно времени. — Но премиальные к пенсии выписывают именно за это, — вмешался глава. Они встретились взглядами. Секретарь села на место и оскорбленно отвернулась. — Люди мне о ней не сообщили. Её там не должно было быть. — Не сметь списывать что-либо на людей. Умей нести ответственность за свои поступки!— возмутился глава. — Получи у Стали пенсионную справку и сдай удостоверение, пусть он с тобой разбирается. И… — он приподнялся со своего места, — что у вас уже с коляской? Он вдруг заметил дефект каталки. — Побочный эффект от работы на колёсах. — Даже с такой машиной дамы неспособны справиться? — усмехнулся второй секретарь, но от прожигающего взгляда пожилой коллеги замолк. — Хотите попробовать на ней сбежать от тени по лестнице? — оскалилась я. — Что за оскорбления? Предлагать колеса! — хором возмутилась мужская часть аудитории. Старшая секретарь прикрыла лицо рукой. *** После заседания я вновь нагнала главу. — Вы ведь не оставите меня без всех прибавок? — смотреть на него снизу вверх было непривычно. При его росте, обычно, было наоборот. — Вы понимаете, что тогда я не смогу оплатить общежитие. — Понимаю. Мне жаль, но таковы законы. Да и в общежитии должно освобождаться место для новых сотрудников. — Но не за счет того, кто отработал на столько титулов? Смысла мне от этих медалей, что для обычных людей ничего не значат, если мне негде жить? — Семья там, я не знаю, — отвернулся он. — Семья? Вы помните, какой договор вы мне давали десять лет назад? Приём на должность при запрете декрета на эти десять лет. И без отпуска, иногда без выходных. Вся моя жизнь принадлежала вам. А сейчас без удостоверения и на инвалидке, отбракованная, кому я такой нужна? — Извини, мы ценим твой вклад в работу Союза. Но твоя личная жизнь — не наша проблема, — он неловко обошел меня и спрятался в ближайшую дверь, переждать, пока я уеду. — И не забудьте починить коляску, она ваше новое лицо! — напоследок крикнул он из-за стенки. *** «Новое лицо» привезли мне торжественно с бантиком и без документов, так что, как она называется, и как заказать колесо со всем прилагающимся, я не знала. Но знала, кто должен знать. При виде травмы транспорта, заведующая по их распределению рухнула на пол разглядывать место отлома. — Как так можно?! — Как можно отправлять на задания, привязывая к колёсам? — Нет! Так зверски испортить хорошую вещь. — Что с этим делать? Кроме «не наклоняться в эту сторону». — На вас на всех ремонта не хватит. Какой у тебя код модели? — Это я у тебя хотела узнать. — Серьезно? Ты не знаешь номер модели своей тележки? Они же все с разным дизайном. — Они не тележки, а коляски, и как по мне, они все одинаковые. Ты мне её отдала без документов. Ни паспорта, ни гарантий. — Я, между прочим, с тобой ношусь. Такую красоту выбила, и за тебя занимаюсь её регистрацией. — Да, я, конечно, признательна, но она до сих пор не зарегистрирована. Так что, прежде чем спрашивать с меня её паспорт, дай его мне, хорошо? — Не истери на меня. — Я объясняю отсутствие документов и причины незнания модели. — Тебе так что угодно можно дать, никакой благодарности. — Ладно. Спрошу у Стали. Её возмущение перешло в открытую злобу: — Да-да, он что угодно добудет. Но если он решит давить и ускорять меня документами и правилами, то я тебя прокляну. *** Сталь. Все уже забыли, как его зовут на самом деле. По документам он не вышел из статуса «ребенка», но уже давно не выходил на задания. Сидел в этой отдельной комнате из избушки и разбирал чужие косяки. Весь бледно-серый. Волосы и брови седые и будто поцарапанные. Бледная кожа от вен казалась синей. А светлые глаза почти сливались с белком. Дождавшись своей очереди и всмотревшись в Сталь лично, невольно подумалось, а живой ли он вообще. Стены вместе с окнами загорожены шкафами, вся интересующая красота исторического здания спрятана в поглотившем её архиве. Сталь сидел по центру, за круглым ресепшеном с высокими бортами. — Справка на премию?— тихо спросил он. — Нет. — О повышенной пенсии? — Нет. — Ведение стажёра? — его голос становился всё мягче и грустнее. Поговорить с самым адекватным человеком в Союзе сейчас, когда уже для всего поздно. — Какие же имбецилы, — внезапно и по-глубокому тихо прорычал Сталь, — дашь волос. Я задокументирую полную версию памяти и акцентирую выигрышные позиции, — он провёл рукой по своей челке, уже привыкший давать подсказки посетителям. Он принял волоски, с уважением кивнув, что их несколько. Кажется, он единственный из оформителей памяти, кто понимал смысл такого действия. У него за спиной зазвонил один из телефонов. Он обернулся и, проведя рукой над десятком городских трубок, взял звонящую. — Да, центр последствий, — произнес он вместо представления себя или Союза, — да, поможем. У вас тень? Сколько и куда нужно перевести для погашения случившегося инцидента?— он подъехал к ближайшему монитору, — всё в порядке, конечно. Как вас зовут? Я внесу вас в реестр, и можете перезвонить, когда всё полностью пересчитаете. Нет, ограничений и условий нет. Если будет занято — продолжайте звонить, и я освобожусь. Да, до скорого. Обернувшись, он кивнул: — Что-то ещё? — Коляска. Инва-Тех ею хоть и горд, не называет её модель. Он привстал с места и выглянул из гнезда ресепшена. Я откатила инвалидку, чтоб ему было видно. — Ничего страшного, — произнёс он и плюхнулся на место, берясь за личный мобильный. — Подойди. У нас тут девушке на задании колесо у инвалидки сломали, а наш тех-отдел опять тупит. Переднее. Левое. Вместе с подножкой. Не суть важно, с инструментами и вариантами для замены подойди, пожалуйста. *** Работник пришёл удивительно быстро и уверенно распихал очередь при входе, наехав кому-то на ногу чемоданом с инструментами. Встретившись с работой, долго молчал и примерял колёса. — Откуда у вас этот дизайнерский хлам? Если дадите разрешение, я её просверлю, тогда вот это колесо встанет, только оно красное, — он показывал и колесо, и где будет сверлить. Я на всё согласилась. Этот транспорт мне не был дорог, в отличие от помощи Стали. — А стажёр у тебя был, — продолжал искать Сталь, — это после сегодняшнего встречу отменили. Я организую. У тебя будут все выплаты. Кстати, в общаге реально дорого, лучше снимать у людей. Сейчас напишу место встречи со стажером. Новое колесо немного заносило, мастера это бесило, меня устраивало. — Я пойду с тобой, — неожиданно поднялся с места Сталь, — коль я организую встречу в Ночь Мрака, то отвечаю за вас. Я смутилась и раскраснелась, это был человек идеальной репутации, знаний и статуса. Мы вышли вслед за ремонтником. — Стоп, куда? — возмутились в очереди. — Всё, приём окончен, — на ходу надевал куртку Сталь. — Нет, ты не можешь! Мы тут ждали. Живо обратно!— наперебой орали направленные, хватая его за одежду. — Вот такой я, уйду за двадцать минут до конца рабочего дня! — Ты ж до десяти работаешь, а не до шести?— кто-то вдруг задумался. — До шести, — огрызнулся Сталь, — но вы приходите, а мне за вас, дураков, отвечать, — он вырвался из возмущенной толпы. — Это всё из-за неё, — кто-то указал на меня. — Продолжите нарываться — прилетит портфелем, — обернулся на них ремонтник и хлопнул рукой по чемодану. *** — Извини. Это первый раз, когда мне удалось уйти с работы вовремя, — Сталь говорил непривычно тихо и запинаясь, будто вся его уверенность осталась за ресепшеном, — до твоей запланированной встречи больше 3х часов, и… приглашаю в одно место. Оно мне нравится. Хотя с такой работой бываю там редко. По дороге на нас вновь обратили внимание и одернули за рукав. От странно пищащего голоса женщины я успела испугаться, что у них что-то случилось. Мужчина же молчал и показывал что-то на телефоне. Пара глухих с неработающим навигатором. Мы со Сталью дружно полезли по карманам. Не помогать, как и не встречать тех, кому что-то нужно, было трудно, но я остановилась. Пусть эта благодарность достанется Стали. Он старательно объяснял, показывая по карте в их телефоне и направление по самой улице. Жестами изображал арку, до которой им идти. Те дружно кивали и, поблагодарив, обогнали нас с коляской. — Не побегу, — выдохнул Сталь, — так тоже можно, но… — он задумчиво наблюдал, как два силуэта, вопреки его инструкции пройти до конца улицы и повернуть, ломанулись куда-то через дворы. Порцию позитива и благодарности они ему, конечно, выделили, хотя вместе с ними и сомнения в том, было ли это помощью. *** Мы дошли до соседнего ТЦ и поднялись на самый верх. Пройдя через яркие вывески и шумных людей, он завернул к неприметной двери. Парковка на крыше. Машин немного. В дальнем углу небольшое строение. — Я когда-то тут Палочника ловил. Они, доходя до состояния тени, дурные становятся, по стенам лазят. Набегался за ним по всем этажам. Тут магазинчик автотоваров был, я его себе в награду выпросил, — он отпер дверь и включил слабый свет, — сейчас нагреется. Место два на два метра. Холодильник, плита, стол и панорама на тонущий в темноте город. — Палочник, — задумалась я, — наверно, я такого сегодня видела. Больше на Богомола похож. — Сами себя они так и называют. Палочниками их прозвал даже не Союз, а люди. Слова от них приживаются как-то лучше, чем наши самоименования. Редкие твари в последнее время, толь переехали куда коллективно. Тебе повезло. Пропустив меня к столу, он полез в морозилку. — Блины с… с чем вы? С мясом. Будешь? Я кивнула. — Признаться честно, мне стало страшно тебя отпускать. В Ночи Мрака теней становится больше, — он грел плиту и выковыривал полуфабрикаты из попавшего в целлофан снега, — не в смысле, что опасно их встретить, — он беспокойно шуршал пакетом, — это отчаявшиеся. Когда озвер не может и не понимает, как жить, он сбегает, оставляя никому не нужное тело. А оно выплёскивает накопившийся негатив и тоже пытается исчезнуть, — Сталь обернулся, — мне вдруг стало так страшно, что без работы, дома, денег и в такое время, ты можешь стать тенью, — говорил он медленно, будто подбирая каждое слово отдельно, — иногда мне страшно, что сам таким стану. Кого-то отправят меня зачищать, и в этом живом трупе меня не узнают. Я замерла. «Сталь, вот сам Сталь волновался обо мне? И боится за себя? И…» — О происхождении теней не упоминают, — эту часть мысли я вдруг произнесла вслух. — Обо мне, наверно, никто так не заботился, как вы сейчас. Я видела в нём такое же смятение. — Я… Минуту, десять, двадцать. Переверни, — он указал на сковородку и, суетясь, выскочил на улицу. Моя инвалидка успешно играла роль второго стула. К возвращению Стали блины были перевёрнуты дважды, а так же обнаружены чайник и канистра с водой в холодильнике. — Редко что-то покупаю сам, — Сталь закрыл за собой дверь ногой, — Совет все выписывает по нормативам. Но надеюсь, что-то из этого съедобно. Набор продуктов у него получился трогательный. Два чесночных багета, шоколадные печеньки в узорчатой коробке, пончики с глазурью и упаковка острой корейской морковки. Сталь взял это по какой-то детской памяти. Угощения вызывали трепет и от обстановки, и от Стали, и от того, что мне самой оно нравилось. Только с момента охоты не прошло ещё и десяти часов, из-за чего основное горло было открыто, и его приходилось контролировать. Отвлекшись, я всё же проглотила один пончик целиком. То, что я замерла, Сталь заметил сразу. — Я принёс что-то не то? — растерялся он. Я, посидев так с едой поперёк пищевода, всё ж проглотила, и закашлялась. — Ай, точно, извини, ты же после охоты. Я не подумал. Лучше сразу выплюнь, чтоб не забыть, — видя моё переживание, вечно бледный Сталь порозовел, — я не брезгливый. Это часть нашей натуры. Сам подобному только позавидовать могу… — он всё же прикрыл глаза рукой, чтоб меньше смущать, — давно ничего не ел. В смысле, как положено. — А разные наградные или ритуалы?— удивилась я, уже нормально жуя тот же пончик и придерживая под расстёгнутой курткой зудящий кристалл. Ему сегодня досталось, буйная крыса, ещё и выплёвывать в третий раз. Он слабо просвечивал фиолетовым через водолазку, требуя уважения и полноценной жертвы на убой. Такие моменты полагалось пережидать. Иначе пленника сам организм не отдаст, чего бы озвер о себе ни думал. — Наградных дают раз в столетие, — пожал плечами Сталь, — совсем всё надоест — переведусь в палачи. Вот у них с едой проблем нет, так ещё и обратно отдавать не надо. Союз полон идиотов. Осталось вспомнить, как вообще рот открывается, — усмехнувшись своим словам, он замолк и кивнул на мою руку, — болит? — Светится, — показала я световое пятно на одежде, — устал от меня за сегодня. — Красиво, — приглушенно выдохнул Сталь, — их два, да?— смущался собеседник. — Недавно третий прорезался, — я нащупала на животе и под ребром ещё две точки, они так же отозвались светом, синим и рыжим, — часто приходилось таскать двоих. А запасной должен быть всегда. — Вот из кого получился бы хороший палач, — раскраснелся он, полностью утратив свой синий вид, — и дисциплина вырастет, если пригласить тройного в палачи и со штрафным прошлым. — Звучит красиво, — согласилась я, — а челюсти можно тренировать, даже без жертвы, — подъехала ближе. — Можно? — уточняю, протягивая к нему руку. Тот беззвучно кивнул. Осторожно глажу подбородок: — Вот тут. Давно забытая косточка щёлкнула. Сталь с перепуганным видом осознавал, что у него тоже расходятся челюсти. И неважно, что всего на сантиметр. Прощупав языком дырку между передних нижних зубов, он поспешил собраться обратно. — Я… Я слишком давно этого не делал, — волновался он, — а ты просто профи. Я погладила Сталь по подбородку, успокаивая, что всё в порядке и на месте. — Жаль только, я так больше никогда не смогу есть. Я больше не член Союза. — Они не узнают, — щурился Сталь, — куча законов, и всё держится чисто на коллективной совести. Я выпишу тебе любую бумагу, — он откинулся на спинку кресла. — Речь не про пончик и не про голубя. Люди не очень готовы к идее быть сожранным заживо, даже в целях транспортировки. — Ну, а если это будут… не люди? — с каждым словом он затихал и смущался, — я, например, в отличие от каких-то там людей, тебе верю. Где-то отдалённо слышался шум торгового центра, будто даже сердце замерло. Добровольцев не встречалось, о них и не спрашивали. Привилегии семьи. И то в основном относилось к обучению младшего поколения. — Извини, — тихо выдавил Сталь, — а тебе когда-нибудь доводилось кого-то не транспортировать, а прям есть? — с глубочайшим любопытством решил он скопом озвучить всё, что могло прозвучать неловким. Я покачала головой. — Нет, привилегий казнить мне не выписывали. Ты знаешь мою память. — Не все задания проходят через меня, — Сталь насупился, — они есть, и немало, но у меня ни одного не числится. Кому-то выпадает честь быть тем, чем мы все являемся по рождению. — Но не у меня. Теперь самой бы не разучиться. Да и без работы будет странно, — я отодвинулась на место, — вроде и наконец никто не раздражает, и никуда не бежишь. Но уже предчувствую состояние «ты ничего не делаешь и отсиживаешься дома, в то время как можно делать что-то полезное». Какое тут полезное с вот этим, — похлопала по подлокотникам коляски. — Первый день можно и не дома. Тебя сегодня пригласили в очень милый музей, а внутри помещений «вот это» не принципиально, — напомнил он, — да, видел-запомнил. С завтрашнего дня я не смогу жить твоей памятью. Но смогу общаться по-нормальному, спрашивать, узнавать то, что сама решишь озвучить. Когда все по-честному, без архива. Ты ведь… будешь мне что-то рассказывать, правда? — Буду, — киваю я, — и, да… мой музей должен тебе позвонить, а мы с поста ушли… — При тебе твоя и звонила, — кивнул Сталь, — она ведь не для себя, ей с начальством всё надо будет посчитать. Так что там пара дней в запасе. А если и перезвонит, то трубки — не я. Они в 6 выключаются. Сообщение «рабочий день окончен, звоните завтра с десяти утра» людей обычно успокаивает своим наличием, — он зажмурился и, вдохновленный, оскалил клыки. Тот самый знак приветствия. Но клычки от неиспользования короткие и острые. — А вот знаешь, да. Хочу в музей. А на встречу со стажером что-то даже не хочу. Ничего хорошего мне там не ответят. — Можешь после неё вернуться сюда. Думаю, у тебя есть о чём предупредить новичка. И не теряйся, а то я себе не прощу, — он протянул тонкую бумажку, с трудом тянущую на визитку, — мой настоящий номер. — Ты сейчас для сокращения числа теней делаешь больше чем весь Совет, — я спрятала бумажку в паспорт. — А чего им? Тени одна из главных статей дохода. Люди готовы платить бешеные деньги, чтобы это чудовище не вило гнездо на их территории. И никого не жрало, — он пожал плечами, — ещё конечно, всякие курсы, типа «как общаться с коллегой Крысой» или «Как отпугнуть Тень от своего дома». Но даже крысы отличаются по характеру, так что… это подло. А нас, пусть по сравнению с людьми нас мало, но среди других озверов мы занимаем больше половины. Нас не жалко. Можно ещё какой-нибудь глупый стереотип узаконить. Это тень-Палочник — катастрофа, траур, драма. А мы — нет. Оба замолкли. — Ты из-за этого перестал охотиться? — Изначально — нет. И, кроме охоты, много других видов работы. Побывать где-то, поесть, как нам полагается по виду, даже если потом всё отберут, и получить за это премию? Любой этого хочет. Когда я был на выездах, то очень старался, не совершал ошибок, не пользовался статусом «возраста». Других поправлял — думал, что помогаю. Но это, естественно, — он пренебрежительно закатил глаза, — всех бесило. Где это видано, чтоб мелкая «тупая блондинка», которого при рождении природа забыла покрасить, выполнял свои обязанности лучше других? И вякал, что как делать? Вмешиваешься — неси ответственность. И я сел в офисе на привязи. Возраст стал не важен. Ждали ошибок — не дождались, — он опустил глаза. — А можно попробовать. Ну? — робкий жест на инвалидку. Мы поменялись местами. Он попытался подъехать к столу, но, не поняв управления, развернулся к нему спиной. — Ща я всему научусь. — Оставь колёса, лучше пультом. На «классику» потом будет своё время, — вздохнула я. — А вот и нет. Это забота о прекрасном поле. А мы до сорока дети, потом подростки. А болеть, хромать и прочее — не солидно, не положено. Как там? Чтобы какой-то семидесятилетний мужик! Да сел в инвалидное кресло! Это недопустимо! — на каждом последнем слове он прикрикивал, грозя пальцем в потолок, но резко притих. — Ты не сдашь меня, я знаю. — В чём? — Если узнают про примерку к твоему креслу, можно и премии, и зарплаты лишиться, — он отвёл взгляд, и глаза слились в пустой белок, — хотя я чувствую себя как раз на эту коляску, — он откинулся на спинку. — Через шесть лет я перестану быть «ребёнком». Дурацкие красивые слова. Сорок, кому ты в сорок нужен? По документам — дитя, а на деле — без семьи, без нормальной работы, без здоровья и шансов на будущее. Говорил он тихо, по-змеиному шипя. Забыть, что коляска моя, и не подумаешь, что он здоров и может сам ходить. Но что тяжелее, слова отзывались во мне согласием и безысходностью. — Ты ходишь, — обернулся он ко мне, — на задания, по городу, хотя бы по зданию Совета. Я из своей клетки не выхожу. Ко мне очередь из тех, кто в чем-то облажался, но каков шанс встретить кого-то приятного? Мне внезапно стало стыдно. Я могла зайти туда, зная, что там он. Он не мог выйти, не зная к кому, куда и когда. — Я знаю, что ты хотела зайти ко мне, и рад возможности поговорить, — он притих, — я знаю о тебе больше, чем полагается тому, с кем ты ни разу не общалась. Смотрю ваши жизни, из фрагментов памяти. Помогаю исправить ошибки. Моя жизнь состоит из чужих, и я не имею права выбирать, из каких именно. Твои мысли и действия мне близки, — он беспокойно накручивал хвостик от чайного пакетика на ручку чашки. — Совет обеспечил меня всем: жильё, еда и очередь дураков сверхурочно. Память того, кто не противен — редкая возможность дышать. Сам-то ни разу никуда не ездил, ни свидания, ни концерта. Раб. — Но Совет к тебе прислушивается. Ты можешь… — Нет. Это всего один случай — домик моего кабинета. Люди приходили с митингами, чтобы сохранить памятник культуры. Когда же об этом сказал я, все вдруг заметили, что там что-то есть, — хлопнув в ладоши, он развел руками, — после месяца протестов, я оказался последним, к кому смогли обратиться местные жители. Хотя по итогу они даже не знают, что избушка цела. — Этот домик прекрасен. А ты имеешь право спросить про отпуск. — Имею. Но не совсем. Как и тебе на самом деле не нужны колёса. Кто будет разбираться с моей работой? Я когда-то консультировал одного приятеля, на случай своего больничного, но Совет хочет заместителя со стажем. При оформлении заявления его сразу вычеркивали и больничный аннулировали. Да и он никогда ничего не говорил. — Заболеем внепланово, — я хитро смотрела в его глаза, — без заявления. Идею поставить Совет перед фактом Сталь одобрил. На звонок ответили быстро, а на предложение побыть на замене трубка ответила громовым воплем: — Наконец-то!— звучало это даже угрожающе, — да неужели мне не нужно ждать твоей смерти, чтобы сесть на это место. А то ты как пони, ни одного шанса мне не дал. Бессмертная железяка. Пароль от избушки и от компа пришли сразу, да? — Я и не думал, что ты так этого хотел. — Да а чего думать? Любой хочет на твоё место. — Не стоит говорить за всех. Копаться в чужих проблемах дело специфическое и довольно ответственное. — Ты сейчас назвал меня безответственным, да? — Нет, я пытаюсь объяснить, что я не знаю твоих мыслей, а твои желания не однозначны для всех. — Я ничего не понял. Но если ты прекратил ныть, то да, я принимаю твоё приглашение, и можешь валить на любые стороны, пока я предстану в роли мозга Союза. — Я предполагал, что ты можешь возмутиться, — растерянность смогла собраться в возмущение, — но если ты этому рад, можешь быть немного дружелюбнее? — Да в смысле? Это я радуюсь, если ты не понял, — отозвалась трубка, но утонула в каком-то устрашающем вое. — Опять?— тихо спросил Сталь. — Да, опять. Всё понять не могу, это у них ребенок ревёт или хаска воет. Но звучит, будто у меня в шкафу тень заперли, — уже поверх шума докрикивал коллега, — завтра на работу ни ногой, понял? Да? Там я завтра заведую. Разговор прекратился. Сталь озадаченно смотрел перед собой в пустоту. — Ну допустим, — выдохнул он. *** Сталь поставил мне точку в навигаторе и остался ждать на крыше, осмысляя свой первый в жизни больничный. Улицы опять перегородили, и до места я шла в обход. Заезженные тяжелой техникой дороги с вывезенным под ноль снегом превратились в окопы из льда и грязи. Коляску пришлось везти перед собой. Частые деревья загораживали невысокие дома. Опустившийся Мрак топил оставшиеся источники света. Фонари освещали сами себя. Мрак. Самая длинная дочь топталась в области конкретных дат, а люди как смогли обозначили её рождеством. Ночи мрака сопровождали приход нового года, каждый раз приходя неожиданно. По одной или подряд, но за зиму их случалось минимум десять. Про них знают, но не говорят. У большинства людей хватает своих забот, чтобы не задумываться, почему фонари меркнут, а снег не отражает света. Кого-то напрягало, а кого-то напрягали отказы верховенства на идею это изучать. Привязывали то к посту, то к морозу. А озверы отводили взгляд и со страхом ждали, кто на следующий день не выйдет на работу. Для работников зачистки же страхом было встретить тень от кого-то знакомого. Выбирали заявки из незнакомых районов, выезжали куда-то за город. Побегаешь кругами, но душе спокойней. Знакомых всё меньше, риска кого-то потерять тоже меньше, а риск потеряться самому — выше. Слова Стали дополняли эту историю. Куда и почему мы исчезали, старались умалчивать, не задумываться. Чем больше об этом думаешь, тем вероятнее исчезнешь. Будто сам мрак нас забирал. А тени, это просто тени, не связанная ни с чем крайняя степень депрессии. Когда-то полагалось сбиваться по видам или где-то в гостях. Кто-то даже арендовал гостиницы. Слухи, подкреплённые чёрно-белыми фото. Приход мрака лишения расписания и порядка. Жаться по углам, варить кашу и с одним случайным соседом ворчать на другого случайного соседа на протяжении всей зимы из-за нескольких аномальных ночей уже никому не давали. Что вполне логично, по сравнению с другими их законами, подстройки под поведение людей. Одинокая фигура. Кто-то неловко двигался навстречу, перешагивая рытвины и проскальзывая. — Извините, — резко обернулся он, когда мы поравнялись, — на, на зелёненькую. Я в перчатках, — говорил он с мягкой растерянностью, будто сам удивлялся своим словам. И повернул ко мне телефон. Я кому-то позвонила. — Алло! — уже звучало у меня за спиной. Мгновение. Возможно, он и не вспомнит, что этот момент был. Стройку, судя по отсутствию физической логики и наличию рун на столбах, вели озверы. Никто не удивится, если после долгих работ на улице ничего не появится. А на деле проложили какие-нибудь рунические линии. Люди со своей стороны считали это маразмом своих чиновников. Всегда кажется, что именно твое руководство самое отбитое. На деле, они часто сотрудничали. Для людей тут тоже будет хоть что-то. И горящая пламенем яма, куда уместилась пара экскаваторов, обернется остановкой с зарядкой для телефона. Я села в инвалидку, делая вид, что всё это время ехала. Строительные огнемёты освещали уличную веранду закрытого кафе. Стажер была уже на месте, стояла у деревянной арки входа и переминалась с ноги на ногу, пряча руки в карманах короткой шубки. — Не знаю, почему такой как Сталь отправил меня на встречу со штрафной, — с презрением оскалилась она, — уложись в пару тезисов, и я пойду по настоящим делам. — Не соглашайся на высший ранг, — уложилась я, вызвав у собеседницы искренний кашель негодования, — отпуск и право декрета при взгляде из будущего дороже регалий и пропусков. — Серьёзно? Мне это говорит та, что уже получила весь набор титулов? Право голоса при Совете, значимые задания, прибавки, почёт в Союзе. — И риск остаться без всего этого. И без семьи… — Без семьи — это без проблем. И я не облажаюсь, как ты. А ты не имеешь права решать, кому что должно быть важнее. Убийца, — она оскалилась, выпустив клыки, и резко отвернулась. Длинные волосы просвистели, подобно кнуту. Будь я на ногах, получила бы ими пощёчину. Девушка, перескочив ограждение, направилась сквозь стройку. — Это наша работа! — глубоким рыком ответила я. Слово «убийство» я не уточняла. Из дурки Совет ещё доставал, а из людской тюрьмы не очень. — Пропустите её, — от тихого глубокого шепота ближайший рабочий вздрогнул и махнул остальным. Зачарованная стройка замерла, пропуская возмущенного неофита. В пламя огнемёта она всё ж чуть не вошла. Через время огонь запылал вновь. Я понаблюдала, как выскочивший на поверхность бур греют докрасна, а он задним ходом никак не может врыться обратно. *** Идти через стройку было близко и даже в такую ночь светло, но рискованно, тем более с колёсами. Я встала, сложила каталку. И пошла назад во Мрак, катя её за собой. Последний момент службы был позади. Голова опустела, наверно, как у Стали после звонка о замене. Другой стороны дороги не было видно. Небо легким оттенком синевы отличалось от деревьев. Впереди маячила полоса света торговых рядов. Во время заданий мне никогда не удавалось посмотреть подобное. До конца работы у них была ещё пара часов. Все понимали, что в такое время никто до них не дойдёт, но продолжали сидеть, отрабатывая часы аренды. Многие сидели на земле и так же по асфальту раскладывали свои прилавки. Под вывеской «камни» девушка поправляла то, что и на стекло не тянуло. — Посмотрите, какой кианит, — заметив моё внимание, она гордо указала на громадный пластиковый кристалл ядрёного синего цвета. — Кианит выглядит так, — я одернула рукав и приподняла на пальце один из браслетов. Непрозрачный синий камень с иризацией. Некомпетентность в своей сфере — частое явление среди всех народов, но такого откровенного надувательства я давно не встречала. Восхищение продавщицы появилось и сошло мгновенно: — Вы просто невежда, — возмутилась она. — Его проверяют по УФ, — из верхнего кармана инвалидки я достала фонарик. И заслонив спиной свет, посветила на руку. Кианит из синего стал розовым. — В полном мраке это будет выглядеть эффектнее. Ваш посветим? — я подняла взгляд к исчезнувшей в нигде улице. — Нет, туда — ни за что. Я и ночую здесь, — гордо подметила торговка, уклоняясь от идеи проверять её кристалл, — там же эти бродят. Психи. Что считают себя животными. Крысы да Палочники. Кто-то из сидящих рядом хихикнул, кутаясь в плед, накинутый поверх куртки. Скрученная из шерсти бахрома промокла и примерзала к асфальту и молнии куртки. Он продавал магнитики со всех городов вперемешку, часть и вовсе иностранные. Пройдя вдоль рядов, я отметила, что сувенирка больше походит на барахолку. Причем не выставочную, а то, что нашли на антресолях и теперь пытаются спихнуть. Человек, собравший себе в товар старую мебель, имел роскошь сидеть не на асфальте и даже не на походном стуле, а верхом на комоде, хотя стульев у него было так же предостаточно. Рядом с ним, привалившись к наклонной школьной парте, стоял дед, а за ним пара костылей. Я остановилась. — Ваши? — я кивнула на костыли. — Его, — махнул дед, решив, что вопрос про мебель. — Костыли. — А, — просипел старик, — это да, мои. Мешают?— он шатко потянулся отодвинуть их, чтобы не заслоняли сервант. — Нет-нет. У меня предложение, — я хотела этого разговора, хотя сомневалось в своей адекватности, — хотите её? — я выставила вперёд инвалидку и разложила, расправив сиденье. Дед притих, указав на моё предложение пальцем. — Вы головы не дурите, — нахмурился сосед со своего комода, — просто так ничего не бывает, зачем инвалида обижаете? — В-вот да, — заикаясь, выговорил дед, получив какую-то поддержку, — за всё платить надо. А это, оно же это. Я внимательно рассматривала его ящик, застеленный пожелтевшей скатертью. Фарфор. На какой-нибудь винтаж-выставке подобные фигурки стояли бы раза в 3, а то и 5 больше. — Пусть так. А если я её обменяю? — Тут такого нету у меня, — замотал головой дед. — Я вижу, что есть, — улыбнулась я, — вон та немецкая зайчиха в фартуке. Можно посмотреть на её штамп? Я подняла фигурку. Ровная печать. У моего гуся из схожей серии она была перечеркнута глубоким штрихом — знак брака. Тут такого не было. — Она вполне равна для обмена, — с умным видом отыграла я, — откуда они у вас? Старик лишь развел руками: — Брат старший собирал… — Заверните. Я заберу её. Он дрожащими руками принял зайца и ловко замотал фигурку в газеты. Беря её обратно, я подошла к продавцу совсем близко: — Если кто-то спросит про коляску, — шепотом заговорила я. Фигурка застыла в четырёх руках, — ответьте, что нашли её в Ночь Мрака за лесом без колеса и починили, — мы оба обернулись на инвалидку. Красное колесо будто посмотрело на нас в ответ, — хорошо? А фигурки цените. Дед кивнул. Экипировка была перевешена на меня, как ей и полагалось изначально, до церемонии пенсии. Опустевшее кресло потеряло половину своей эпичности, а перейдя к новому хозяину, спряталось под тканым покрывалом. Дед хромал вокруг «подарка», боясь его испачкать и вообще трогать. Сосед с мебелью недоумевающе наблюдал. Кресло исчезло. Озвер не посмотрит на старика с барахолки. Зайчиха спряталась во внутренний карман куртки. Потеряв всё, я впервые могла идти куда угодно. На завтра стоит просить два блатных билета в музей.