.

сначала пространство черное. оно мягкое и тесное, и если бы лука, рожденный из чудес генной инженерии и инкубаторов, напоминающих лавовые лампы, когда-либо испытывал на себе давление утробы, то мог бы сравнить этот душный чулан посреди абсолютного ничего с пребыванием в материнской матке. он находит себя полуспящим и очень потным, липким, как растаявший мёд. подушечка большого пальца сморщилась и припухла, от того что лука по привычке держал его во рту. луке жарко. он чувствует себя черной плесенью в этой темноте и духоте и царапает стены, осыпающие его меловой побелкой и асбестом, от которого дышать ещё сложнее. заросшая серыми клочками пыли вентиляция не работает, да и вряд ли она была нужна в помещении два метра на два метра. тут только лука и ингалятор, который по сути уже давно считается его дополнительным органом. лука почти стонет, почти пищит: – э-эй. а потом бьет кулаком об дверь, но место не отвечает ему ничем. никто за дверью не отвечает ему ничем. лука подтирает выступившие из-за пыли сопли внешней стороной ладони и ложится обратно на твердый пол, мажась виском по его грязной мелкой плитке. он не привык применять силы, чтоб избежать чего-то. как обычно – он просто ждет. проходят часы или дни, это неважно – бесполезно ориентироваться по урчащему желудку, он вечно голоден. лука спит и видит во снах зеленое вместо черного. иногда красное – темной вишневой вспышкой, которую хочется жадно слизать с экрана воспоминаний. оно на вкус как сладко-терпкий джем. луке снится это и он просыпается с этим на языке – его первая кровь, выбитая из кого-то собственными руками. его щенячий язык, который познает мир вокруг себя на вкус, будто луке было не четырнадцать, а четыре, когда гранатный сок, брызнувший из хенву, испачкал его пальцы и его душу, и ткани его желудка. потом оно ярко-белое. лука жмурит глаза – по ощущениям их режут стеклорезом. с закрытыми глазами он ориентируется по запаху – алкоголь, табак и женский пот под цитрусовым дезодорантом. эта женщина похожа на шоколадный фондан – под коркой плоти горячая кровь. настолько горячая, что луку плавит от одного присутствия. – ты здесь, – говорит хёна с таким удивлением в голосе, будто ему есть где ещё быть. её язык чуть спотыкается о буквы, словно неумело прыгает на скакалке. – пр-релестно. она входит – впадает – резким движением в это пространство через порог и наваливается на луку, впиваясь ладонью в шиворот. и несколько секунд (это так странно) – лука чувствует /счастье/. его белые зубы с гладкой поверхностью без налёта – ухоженный мальчик – блестят, ловя на себя свет из дверного проема. его руки робко чертят линии у хены по спине, и он рад, он так рад, он так рад, что сейчас описается, как взбудораженная собачка. его губы присасывются к плечу хёны, а она лишь смеется, смеется как раньше, когда он трогал её живот и подмышки нелепой щекоткой, и на одну минуту всё опять зелёное – в реальности, не во сне. а потом луку выдергивают – и он снова в пыльной коморке, где невозможно ни двинуться, ни по-человечески подышать. мужской голос строго говорит женское имя, и хёна поднята с похищенной тушки жертвенного агнца чужими руками – лука чувствует себя так, будто от него топором отрубили сиамского близнеца. – н-ну, – хёна пытается оттолкнуться от мужского тела, но её опьяненным рукам слабо это удается. – хватит, я могу за себя посто… постоять. – а бутылка рома в твоем желудке говорит обратное. не лезь к нему, это плохо кончится. лука заторможенно моргает. хёна извивается в цепкой хватке, и её даже слегка приподнимают над землей, чтобы бесполезно барахталась не скоординированными движениями своих непослушных ног. лука хватает себя за пропотевшую рубашку и оттягивает ворот, и пытается дышать-дышать-дышать, пока хену снова прячут от него, пока тяжелая дверь запирается на два поворота ключа и лука в очередной раз оказывается отрезаным от мира. его губы и пальцы синеют, но пространство вокруг черное. так что он не замечает этого. *** лука любит пальцы. это его самая любимая часть тела – у себя и у остальных. пальцы можно сосать и кусать, пальцами можно приятно чесать макушку, пальцами можно тыкать в больное место, пальцами можно зажимать нос, когда очень сильно тошнит и не хочется залить ноздри рвотой. пальцами можно делать себе чуть лучше, если руки не связаны или их не держат над головой. лука любит хёнву – всего лишь на тридцать капель меньше, чем любит хёну. хёнву разрешает луке неумело елозить пальцами по клитору, когда стягивает с него грязные штаны с желтоватой промежностью – это самую малость неловко. лука провел здесь достаточно много времени и ему не было чем себя вытирать. хёнву то ли не видит этого в темноте, то ли его в принципе не смущает – лука чувствует, насколько у того налитый кровью член, когда хёнву трется об его ногу как собака, обезумевшая от гона. влажный шепот в ухо бьет разрядом тока по позвоночнику, задевая и спинной, и головной мозг. – если ты скажешь хёне об этом, я отрежу тебе руки и ноги, а потом скормлю их сегуину. лука не понимает, о чем «об этом». чужой вставший член для него едва ли превосходит по стыдности штаны, испачканные мочой. но сказанное хёнву отдается притоком крови в клитор и лука стонет – по звуку как мяукающий трехдневный котёнок. – тебя возбудило слово «сегуин» или мысль об ампутации? лука не понимает. скорее первое, чем второе. по заводским настройкам. он всасывает в рот мягкую шершавую наждачку чужого языка и случайно вспоминает жесткий костяной сегуинский рот – как у рыбы. жужжит ширинка, шуршит спущенное хлопковое белье и краем привыкшего к темноте глаза, лука ловит картинку тяжелого, покачивающегося члена с отчетливой вздутой веной. это вызывает довольно мало эмоций. смирение – самая яркая среди них. почему-то лука уверен, что его контакты с половыми органами происходили чуть ли не чаще, чем контакты с едой. особенно со сладкой. но человеческие члены он видел не так уж часто. это почти всегда были особые мероприятия – его сводили с другими питомцами для каких-то ночных сегуинских шоу по взрослым каналам с паролями и просто для трансляции на порно-сайтах для извращенцев. для зоофилов. извращенцев и зоофилов среди сегуинов более, чем достаточно. человеческие мальчики никогда не зажимали его по собственной воле. кому он сдался со своими соплями и синюшным лицом, как у общипанный куры из холодильника? он сдался хенву – во всех смыслах. хенву был… единственным исключением. луке не хотелось и не моглось отказывать когда они стали старше – он платил телом и послушанием за уродливый шрам на чужом виске. как и за всё остальное. хенву низко стонет, когда входит в него. пихает в него свой толстый фертильный член и автоматически – как раньше – сжимает луке горло, пожирая запястьем сердечный ритм. – всего пару дней как тебя не насиловал папочка и ты снова тесный. я даже не чувствую в тебе его слизи, как было раньше. «когда я ломал тебе нос и регулярно рвал внизу так, что два твоих отверстия почти превращались в одно». лука открывает синий рот и держит две маленькие тоненькие ладошки сжатыми трупной хваткой на крепком предплечье. его организм спроектирован с расчетом, что /это/ будет происходить. его организм –гормонально сбалансированный промежуток между мальчиками и девочками, чтобы не дай бог не росла щетина, делая его менее инфантильным и милашным маскотом, и чтобы маленькое мокренькое влагалище удобно вмещало члены, и не приходилось каждый раз излишне возиться с растяжкой и мытьем задней дыры. хенву так стонет – ему приятно. ему приятно гладить теплый бугор от собственного члена через полупрозрачную кожу на животе луки и приятно слушать как лука хрипит, ерзает и сучит ногами. не от сопротивления – было бы удивительно – а от того, что сознание потихонечку отрубается и лука уверен, что чувствует запах смерти. это просто кровь носом, на самом деле. тупорылая паникёрша. – глупенький, если тебе бо-бо, то братик может наклеить пластырь на это место, – хенву наконец отстает от измученного горлышка, чтоб издевательски ткнуть луке под пупок. – прости, что не могу туда подуть. я немножко занят. лука вспыхивает и румянец приливает к его лицу, сменяя трупный оттенок кожи – и дело вовсе не в том, что его перестали придушивать. он шмыгает носом и самую капельку /злится/ – как непривычно! – на то что его тупая пизда истерически сжимается и пульсирует после ерунды, сказанной хёнву. и луке совершенно не нравится, как мерзко над ним скалятся сейчас, почувствовав сигнал тела. – о, вот значит как. всё еще любишь, когда старший братик заботится о тебе? папочка не может такое сделать? папочка слишком занят тем, чтобы тебя бить? это не совсем правда. иногда отец добр к нему – когда лука лучше всех. луке даже можно поесть что-то вкусное – с последующим промыванием желудка, но все ещё. лука пытается отстраниться, но слова бьют его пощечинами. приятными пощечинами, от которых, в отличии от болезненных, отстраниться сложно. к сожалению, лука всегда тянется к солнечным отблескам приятного на холодном стеклышке своей жизни. его рот слюняво и наверняка омерзительно раскрывается, хенву трет свои пальцы об его мокрый язык и сцеловывает рвотные рефлексы, от которых у луки закатываются глаза. – я думал, чтобы довести тебя сейчас до такого состояния, нужны будут пара-тройка членов. пришлось бы позвать ребят, хотя я не хочу тобой делиться. но тебе бы это понравилось, да? больше или меньше, чем когда тебя трахают бесформенные липкие жижи? когда твои ребра гладят этими мушиными волосатыми лапами, а в рот пихают щупальца или что-то другое, скорее напоминающее внутренние органы чем член? о, лука бегло пролистывает эти воспоминания – их целая куча. например, как похожая на прозрачное желе сегуинка полностью вдавила луку внутрь себя и присосалась к каждой наружной клеточке его совершенно голого, покрытого мурашками тела мириадом непонятных иголочек. как репродуктивный орган, лишь отдалено напоминающий член, оставил гематому на шейке матки. все ужасные запахи, все чавкающие звуки, все голодные вонючие рты, все уродливые и странные гениталии, трущиеся, вставляющиеся, обливающие разными жидкостями – мочой, спермой, смазкой и чем-то, чему нет подобия в организме человеческого питомца. лука кончает нечаянно. потому что он сабмиссивная маленькая пизда, приученная к насилию как котёнок, приученный к лотку. хенву кончает следом – ему слишком приятно от внутренной оргазменной судороги луки. и лука находится в полусознательном состоянии, переворачивается на бок и скручивается эмбрионом, как только хенву отстраняется от него. его опять оставляют в этом кромешном черном. *** лука наконец оказывается снаружи. его выводят, чтобы перевезти с мятежниками в какой-то другой штаб. широкий парниша с туповато-добрыми коровьими глазами и выбеленными до мертвого волосенками предлагает надеть луке мешок на голову, чтобы тот не спалил маршрут, но на него смотрят будто на дурачка. – мы сменим шесть локаций пока лука доползет хоть до одного имеющего власть сегуина, дью. и он не будет сбегать в любом случае, верно? лука хочет тихонько ответить «да», но в коридор залетает хёна – с пучком грязноватых волос и тяжелым черным рюкзаком на одно плечо. – вижу, у вас у всех есть энергия хлопать хлеборезками, но никто не горит желанием разогревать тачку. и наденьте кто-то луке мешок на голову, все глаза мне уже замозолил. дьюи движет губами в немой издевательской реплике «я же говорил», хоть это не связано с маршрутом – хена просто злая с похмелья, и не в восторге созерцать кормящее порцией птср на завтрак личико луки. все же луку щадят, ведь мешок находится только один – испачканный землей, из под картошки. учитывая астму луки, их драндулет резко бы превратился из пикапа в катафалк, надень ты ему на голову нечто подобной пыльности. они приезжают в заброшенный дом на отшибе мира – можно даже сказать, особняк. из смущающего тут только забитые досками окна и трухлявые ступеньки, но жизнь сопротивления на то и неказиста. другие группы раскиданы кто где, чтоб если повяжут – не всех повязали сразу. в этом доме будут лишь хенву с хеной и двое их друзей. ах да. и конечно лука. лука почти не выходит из комнаты. она намного больше чулана, тут есть койка на пружинах, и хенву даже дает ему комплект застиранного постельного белья – на простыни ржавые кровяные пятна. хенву говорит, чтобы лука не брезговал – это белье хены. – она всегда к тебе слишком добрая. лука знает. добрая хена стучит в его дверь так сильно, что та чуть не слетает с петель. лука, конечно же, открывает, и хена целует его сразу как видит – через порог. её губы острые от рома. – ягнёнок. то, как лука сразу же липнет к ней скорее напоминает пиявку. у хёны растрепанные волосы и она странно пахнет – страннее, чем алкоголь. так пахло в чулане луки, когда хенву был с ним. лука чувствует, какие у хёны каменные соски через наскоро надетую майку, сползающую с плеча. выросший за хёниной спиной хёнву вталкивает их в комнату, перед тем как зайти следом, и закрыть за собою дверь. – ты сумасшедшая? – не жа-адничай. ты знаешь, что он всегда по большей части принадлежал мне. я просто с тобой делилась. – со мной и с миллиардом сегуинов, которые ему кончали во все отверстия. – это не считается, – хёна морщится. странные тени проскакивают по её лицу, и после она говорит. – нет, ты прав. лука, тебе есть что сказать в свое оправдание? «я хотел жить» – прокатит ли такое оправдание перед двумя людьми, в которых жизнь кипела сильнее, чем во всех вместе взятых с их выпуска анакта? «я хотел жить и поэтому меня наряжали в отвратительные маленькие костюмы, короткие шорты и ушки зайчика, перед тем как пустить по кругу на банкете на пятьдесят персон» – хорошее оправдание? он не думает. – я скучал… по вам. это ещё хуже. хёнву косится с хёны и на луку, и лука замечает, как тот поправляет стояк в штанах. складывает два плюс два с растрепанным видом хены и потной мускусной вонью секса, исходящей от неё… иу. /а как же он?/ – нуна, – он ноет, приклеевшись к её телу, не давая её мозгу времени на дальнейшие размышления. включает дурачка. – хён пугает меня. он злится на меня. он меня ненавидит? – немножко есть такое. ох. она больше на это не покупается. в её глазах скачут черти. хена отталкивает его от себя и оборачивается к хёнву, и таким брошенным лука себя не чувствовал даже на самом холодном полу после самой жестокой и многочисленной оргии элит, после которой отец волочил его за ногу, как забитого на скотобойне. хёна мокро целует брата и легко спускает с него не застегнутые, наскоро надетые джинсы. тяжелый и твердый член течёт смазкой, когда хена кладет на него ладонь. её полуприкрытые глаза стреляют в луку, и она говорит: – пососи его хорошо, если хочешь увидеть сестрёнку голенькой. давай, котёнок, побольше слюнок, очень вкусно, ням-ням, объедение. или ты хочешь, что сестренка тебе показала, как это делать? странно. я думала, твой отец хорошо тебя натаскал. нет, лука определенно не хочет видеть, как его прекрасная драгоценная хёна отсасывает член. поэтому он отсасывает член сам – и пальцы хёны путаются в его шелковых кудряшках, иногда играя его головой, как насадкой на член хёнву. – наш маленький так хорошо справляется, да, хёнву? даже почти не давится. лука, тебе вырезали гланды, чтоб горло стало пиздой? как ещё тебя поменяли, чтоб в тебе было больше функционала для траха, мм? – он весь выглядит как сплошной функционал для траха, ты ещё спрашиваешь. нет ни миллиметра кожи, куда бы его не трахали. я уверен, нашелся кто-то, кто выебал его в уши какой-то своей присоской. – в ушки нельзя-я, у котеночка тонкий слух. но вот в мозг его точно определенно трахали. залитый сегуинской спермой мозг это ни что иное, как полное описание нашего луки. лука принимает член хёнву, пока плотная головка не упрётся в заднюю стенку горла. упругая, как мармеладные червячки, которых обязательно нужно было сплевывать, когда прожуешь – чтобы отец не злился. дышать немного сложно – но луке всегда сложно дышать. это нормально. он не ломался и от вещей намного хуже. он водит вниз и вверх рукой по ноге своей сладкой любимой хены, пока жадно и преданно жрет член её близнеца. в конце-концов, они практически одно целое. считается ли хёнву второй половинкой хёны? ох нет, нет. лука начнет ревновать, и это /точно/ не закончится хорошо. – посмотри на него. такой малюсенький, хрупкий и сабмиссивный, какая прелесть. если бы я была уродливым сегуином как хеперу, я бы тоже потратила годы, создавая себе идеального мальчика, который меня безусловно любит. тебе нравилось греть ему кроватку своим крохотным тельцем? скучаешь по этому ощущению? – хёна, он же еле тепленький. – мм, я чувствую. даже макушка не такая уж и теплая. но его рот горячий? – попробуй. хёна сдергивает его звенящую бошку с члена. у луки из припухших губ тянется жирная нить провисающей слюны, а большие янтарные глаза непонимающе закрываются и открываются, как у дорогой куклы. он без боя принимает в свой рот пальцы хёны, глубоко-глубоко достающие, царапающие горло. они на вкус как табак и горечь – руки у хёны сейчас не особо-то и мытые, но луке от этого только слаще. он рад вылизать с хёны грязь. – действительно горячий. и сосет с таким удовольствием, посмотри. заводские настройки наконец-то включились, хорошо делает то, для чего был создан. хёны с трудом вытаскивает пальцы из цепкой венериной мухоловки вечно голодного рта – лука не хочет расставаться с ними. он любит пальцы больше всего на свете, и пальцы хены он любит /больше-больше/ всего на свете. как же всё-таки приятно она перебирала ими его кудри... сейчас она вытирает их, сморщенные от слюны, об щеку луки и убирает в карман на джинсах – как угощение, которое стоит давать только понемножку. – раздевайся полностью, хёнву. это надолго. полностью игнорируя луку как живую единицу, они снимают с себя одежду – хёнву помогает хёне с заевшей на джинсах застежкой, мажась стоячим членом об синюю штанину. хёна с хёнву перед плывущим взглядом сливаются в одно целое. луке тошно. он бы тоже /туда хотел/. туда, в сплав их тел, между ними как белая хрупкая сердцевинка, как костный мозг и пульпа внутри зуба. защищенный с обеих сторон и любимый с обеих сторон, куда ни посмотри. он вспоминает детское чувство ревности и давится им до рвоты. он вспоминает, как все треснуло между ним и хёной будто тонкий лёд, а между хёнву и хёной стало только крепче, и вся её забота, уходившая луке, потоком хлынула на едва не погибшего близнеца. половинку от половинки. как же луку тошнит. – как же ему нравится, посмотри. хена снимает майку – у неё стоячая грудь, едва больше ладони, но круглая, налитая, и соски цвета как эспрессо, которое сердечник лука ни разу в жизни не пил. у луки захватывает дыхание. его собственные крохотные сосочки нежно-розового оттенка, который генные инженеры подбирали недели две, тоже твердеют от возбуждения. хенву вцепляется хене в грудь как дикий – она одновременно и стонет, и смеется. на их голых телах видно шрамы, укусы и синяки. когда близнецы целуются с мокрым чавканьем, лука уже отчетливо ощущает желчь на языке. он чувствует себя жалким. это редкость – с сегуинами у него почти всегда получалось отрубать сознание. он на коленях подползает к ногам хёны. ссутилившись, трется ей головой об колено и лезет липкой рукой между её бёдер – мокро. мокро после хенву. – мм, что такое, лука? сестричка должна помочь тебе с раздеванием? не можешь сделать это сам? лука смотрит в пол. кажется, он не может. беспомощность накрывает его тяжелым одеялом, и они оба опускаются на его уровень, чтобы огладить обмякшие плечи и расстегнуть все жемчужные пуговки на рубашке. с каждым прикосновением хёны, из луки вышибает кусочек мозга. слюна начинает течь и он сводит коленки вместе, пока хенву не касается его штанов. – лука, нужно встать, чтобы хён снял с тебя штанишки, дурачок. сможешь встать для нас? он пытается. у него получается с успехом набухшей от воды тряпки и ноги держат его не лучше, чем две переваренные лапшинки. хёнву стаскивает штаны, держащиеся на одних выпирающих тазовых костях, и лука всхлипывает. о боже. он не ощущал настолько яркий /стыд/ уже так давно. он хочет прикрыть себя /там/ ладонью, но хёна быстрее него – она всегда была, это совсем не сложно. её палец ложится между крохотных недоразвитых складок – у луки даже половых губ не особо видно. почти как кукла. – какая же хорошенькая мокрощелочка. и сколько туда влезает? четыре. четыре если это более-менее напоминает член. намного больше, если это щупальца. два, если кулаки и одна, если бутылка. но лука не может сказать ничего из этого. кажется, если он откроет рот, из него выпадет язык. ах, да. семь, если языки. лука слишком шокированный всем, что происходит вокруг него, поэтому только ойкает, когда хёнву берёт его на руки и роняет на скрипящую, пружинящую койку. хёна достает ремень из своих скинутых на пол джинс и шурует к ним. – ручки сюда дай. конечно же он дает. она связывает ремнём костлявые анемичные запястья. проверяет, не пережат ли и без того хлипенький кровоток, после чего удовлетворенно кивает брату. – порядок. ну что, лука. теперь ты покажешь своим новым хозяевам все трюки, выученные от старых? – посмотри сюда, он уже показывает. у луки спирает дыхание, когда хенву тычет ему в дырку среднем пальцем. так стыдно быть таким мокрым. так стыдно-стыдно-стыдно, как будто впервые в жизни. как будто стыд – единственная существующая эмоция. – лука, это позорище. тебя приготовить получилось даже быстрее, чем заварную лапшу. – ну а что ты думала? когда сегуины стоят в очереди за его пиздой, конечно же приходится течь так быстро, чтобы не порвали по сухому. – да, этого и следовало ожидать. как ты думаешь, они его ебали под наркотой, или он был всё время трезвым? – он как будто и так всё время под наркотой. да и зачем его накачивать чем-то кроме спермы, если он сам с удовольствием прыгает по хуям? – ммм, с удовольствием? – ну конечно. он же был создан стать идеальным питомцем, который полностью подчиняется, любит хозяина и задирает по первой просьбе хвост. посмотри, у него же спермоприемник по цвету как краситель для жвачки и строение тела как у переносной секс-куклы. насадка для хуя с функцией херового дыхания. боже, как же луке хочется закрыть уши, но он не может – поэтому закрывает только глаза. хёна с хёнву уже во всю трогают его там, внизу, в две руки и переговариваются, будто его тут нет, или будто бы у него нет мозга и он не понимает, что о нём говорят. хёна обращается к нему, лишь когда отупевший от стыдного лука почти перестает понимать их речь. – а сейчас твоя маленькая пизда должна хорошо открыться для старшего братика. ты же справишься с этим, лука? дашь братику сделать с тобой всё то, что с тобой делал папа? луке хочет заорать. хёна ловит его испуг кончиками пальцев и бликом в зрачках, и нелепо сжимает его нелепые щеки на этом нелепом ебальнике. – не плачь, маленький. ты такой миленький когда тебя используют. братик не сделает тебе больненько, а сестрёнка тебе поможет. тебе же никто не помогал, когда другие выворачивали тебе органы наизнанку? с нами намного легче! глаза луки так сильно слезятся, когда внутрь пихают член. он мажется хене об грудь лицом и размазывает сопли ей по соскам, пока она насмехается и ерошит его, как пушистую плюшевую игрушку, а член хенву натягивает кожу под его маткой, выпирает через низ живота. выглядит намного больнее, чем ощущается. – отлично справляешься с этим, как и ожидалось. ну-ну, не плачь, нуна вытрет сопельки, нуне ещё нужно твоё личико. какой же ты плакса, когда с тобой по-людски, котёночек. лука сморкается в свою же рубашку, которую хёна держит перед его лицом. он сжимается от этого пиздой, как во время чихания. это приятно. он такой липкий и цепкий вокруг толстого члена, чувствует пульсацию в венах и то, как хёнву дергается. приятно. хёна кладет луку на худую подушку и в последный раз гладит пальцами по скуле. это ещё приятнее. он так хочет вечно ласкаться, греться под этим прикосновением, но у хёны другие планы – она перекидывает ногу через его хлипенькое, бумажное туловище и опускает вес своего тела на нижнюю часть лица. если бы лука не был связан по рукам, он бы вцепился ей в бёдра, не зная, хочет ли притянуть поближе, чтобы шея треснула, или попытаться (лишь попытаться) чуть отдалить, чтобы подышать. он чувствует слишком-слишком много всего, излишняя стимуляция сознания и тела – сложно вдохнуть, пока хёна елозит пухлой пиздой по его губам, сложно не дёргаться в судороге, когда член хёнву достает излишне глубоко, до неприятного глубоко и больно, и лука ерзает, но хёна больно дерёт за чёлку и говорит ему. – не мешайся. ему даже не нужно открывать рот – ей достаточно использовать его лицо как подушку или угол стола, просто тереться и мять себе грудь, и стекать у луки с подбородка смазкой. перед слезливыми глазами только её лобок и трущийся об нос клитор – в расфокусе из-за близости. в расфокусе от того, что хёнву ебет его как резинового, не заботясь, что будет больно, будто луке не может быть больно – его же трахали сегуины. ему может достаться больнее, и жестче, и больше чем всем остальным на свете – он это переживёт. так хорошо спрятаться между ног у хёны от этой несправедливости. – будешь кончать внутрь? – хёна оборачивается через плечо, стреляет глазами в брата. тот задирает тощую гладкую ногу луки и гладет себе на плечо, потому что лука заебал елозить пятками по кровати и бить ими всё подряд. – ага, – хёнву давит ему на живот ладонью, и лука бы пискнул, если б ему не зажимали рот чем-то надежней кляпа. – мне кажется, он пропитан чем-то чужим. – угу, невозможно даже догадаться чем. да, лука? это же такая тайна, чем ты пропитан. обращение по имени даже не ощущается сказанным всерьез. кинутая мимоходом фраза без адресата – хотя лука прямо под ней. «ну посмотри сюда, ну погладь меня ещё, ещё чуть-чуть», и тогда лука выдержит всё на свете. даже больше, чем с ним уже случилось. когда он чувствует внутри себя теплый всплеск, то хочет сжать ноги вместе – рефлекс намного быстрее мыслей. – слишком быстро, – говорит хёна, замедляя ленивые движения на лице. – то есть, ты не берёшь в расчет то что мы делали, до того как ты сюда попёрлась? – в то–очку, – она откидывает голову и щипает себя за грудь, снова ускоряясь, чтобы догнать хёнву. кажется, лука проявляет излишне много воли, но он попросту не может устоять – высовывает кончик языка, как котенок, лижущий молоко, чтоб хотя бы немножечко попробовать на вкус свою дорогую нуну. у него глаза загораются как сотни маленьких собранных в кучку звездочек, когда он облизывает её – это как чудо, словно подарок, дороже всего, что у него было. на ржавой койке заброшенного дома, разделённый между двумя близнецами, как сладкое угощение, бесправный перед такими же как он людьми. сейчас он низший даже для существ собственного вида – как забавно, учитывая, что создавался он с целью стать превосходным. хёна стонет, кончая на его губах, дерёт за чёлку и дышит сбито. чуть приподнимается над лицом и лука может рассмотреть её в пошлых деталях, дурея от кислорода в изголодавшемся мозгу и конечно от хёны – от хёны сильнее. хёнву уже сидит на краю кровати и смотрит на них , между ног у него всё прикрыто тряпкой – сопливой рубашкой луки – которой он вытер и себя тоже. – ого, ты туда накончал как конь. хёна перелазит с луки на кровать и ползет ему между ног. пихает два пальца в его пизденку – конечно же без спроса – и чавкает в выделениях грубыми фрикциями, пока слишком чувствительный, передроченый лука жалко дергается, как перевёрнутый на спину жук. — ладно, я устала, – хёна булькающе хихикает и шлепает луку по клитору так, что лука воет и поджимает ноги. пока он отходит от маленького шока, ему освобождает руки. он даже не замечает, пока хёна не начинает их растирать. – как-нибудь потом с тобой продолжим. но… койка проминается, когда хёна заканчивает с массажем и ложится на бок, по левую щеку от луки. хёнву к ним присоединяется и даже подтягивает на их плотно прижатые друг к другу на узкой кровати туловища поеденный молью плед. хёнву и хёна обнимают его с двух сторон и выглядят немного сонными. лука чувствует спокойное горячее дыхание в свою шею. – не хотела сейчас вспоминать об этом… но всё же самую малость похоже на то, как мы засыпали втроём под деревом в анакте. мы с хёнву облокачивали наши головы на твои плечи, хотя ты был самым хрупким. как и сейчас. но ты не возражал, потому что хотел угодить нам. да? лука знает, что необязательно отвечать. он закрывает глаза, когда хёнву уже сопит, конденсат дыхания липнет к полупрозрачной коже. и он просто надеется хотя бы в этот раз проснуться не в чем-то черном от одиночества.