1

Поппи сидела среди горы старых подушек в заброшенной фабрике. В плеере тихо играла музыка, её звуки эхом разносились по пустому залу, смешиваясь с тишиной. Подушки были пыльными, местами порванными, но всё ещё мягкими — словно осколки чьих-то забытых снов. Она слабо сжимала край старого одеяла, опустив голову, по щекам медленно катились слёзы, а маковые волосы распластались по подушкам. Она не рыдала, не всхлипывала — просто тихо плакала, будто музыка вытягивала из неё всё, что накопилось внутри. В груди тяжело билось сердце, а в горле застрял комок. Ей казалось, что она сидит здесь уже вечность, хотя на самом деле времени давно не существовало. Она не знала, как долго сидит здесь — минуту, час или вечность. Время на этой фабрике давно потеряло смысл, как и многое другое в ее никчемной жизни. Здесь, среди тишины и музыки, Поппи чувствовала себя свободной. Или, может, просто ужасно одинокой. Поппи вздрогнула, когда где-то в глубине бесконечно длинных коридоров раздались тяжелые размеренные шаги. Она вся сжалась, пытаясь успокоиться, стереть слезы, но чем больше старалась, тем сильнее дрожали ее руки. Шаги как назло приближались. Поппи прикусила губу, стараясь не выдать себя, но внезапно внутри что-то надломилось. Вместо того чтобы утихнуть, слезы хлынули с новой силой, а тихое всхлипывание переросло в громкую истерику. Она зажала рот ладонью, но звук все равно вырывался из без того порванной глотки. В тишине раздался низкий, насмешливый и такой ненавистный голос: — О, Поппи-Поппи… ты что, плачешь? Она резко подняла голову. В полумраке, около старого шкафа, стоял Прототип. Высокий, уверенный, с ленивой усмешкой на губах. Его неестественные глаза поблескивали, отражая тусклый свет, а в голосе звучало нескрываемое удовольствие. — Ах, какая жалость, — протянул он, и его голос вдруг стал выше, издевательски нежным. — Бедная, бедная Поппи… совсем одна… Уже столько много лет… Она сглотнула, яростно вытирая слезы, но это только раззадоривало его все больше и больше. — Ты же знаешь, что передо мной нельзя быть слабой, — теперь голос стал холодным, металлическим, почти бесчеловечным. — Или ты забыла, кто я? Шаг. Еще шаг. Он приблизился, нависая над ней, а затем снова заговорил — теперь низким, грубым, наполненным хищной насмешкой: — Хотя, знаешь… мне даже нравится видеть тебя такой. Маленькой. Жалкой. Ломающейся. Поппи сжала руки в кулаки. Она ненавидела его всей поломанной душой. Но сейчас, когда слезы не хотели останавливаться, а внутри все сжималось от злости и беспомощности, она знала — он наслаждается этим моментом. Прототип ухмыльнулся шире, явно наслаждаясь её отчаянием. Его голос снова изменился — теперь он звучал мягко, обволакивающе, почти заботливо: — Ну же, Поппи, неужели это так страшно? Плакать в одиночестве, чувствовать себя никому не нужной… Это ведь так естественно для тебя. Он опустился на корточки перед ней, заглядывая прямо в её покрасневшие от слёз глаза. — А может, ты всегда была такой? Слабой. Беспомощной. Жалкой. — Теперь его голос напоминал механический скрежет, словно сломанная пластинка. — Признайся, тебе ведь нравится быть сломанной. Поппи стиснула зубы, её пальцы вжались в ткань старого одеяла. Она чувствовала, как что-то внутри неё закипает — не боль, не страх, а ярость. Глухая, обжигающая, разрывающая изнутри. — Или, может, — продолжал Прототип, — ты просто хочешь, чтобы кто-то тебя пожалел? Какая же ты… Шлёп! Его голова резко дёрнулась в сторону. Поппи тяжело дышала, её рука ещё горела от удара. В зале повисла гробовая тишина. Прототип медленно повернул голову обратно, и на его лице всё ещё блуждала усмешка, но теперь в его глазах вспыхнуло нечто другое — азарт. А она, сжав кулаки, вцепившись в гнев, словно в последнюю надежду, закричала: — Да я лучше ещё раз умру, чем позволю тебе насмехаться надо мной! Прототип замер в полушоковом состоянии, а затем громко, раскатисто расхохотался. Это не был обычный смех — он был слишком чуждым, слишком неправильным, и от этого у Поппи побежали бы мурашки по коже будь она живой. — О, Поппи… — Он качнул головой, стряхивая с лица остатки удара. — Какая же ты забавная. Его голос снова изменился. Теперь он звучал медленно, обволакивающе, почти завораживающе: — А во время Часа Радости ты не была такой… Мне нравится. Поппи не успела понять, что он имел в виду, как вдруг он резко шагнул вперёд, его пальцы сомкнулись на её запястьях, а следующее мгновение он уже притянул её к себе. — Что ты… Пусти меня! — Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Не думаю, — шепнул он, и прежде чем она успела снова заговорить, он грубо впился в её губы. Поппи замерла, потрясённая. Вся её сущность кричала, требовала вырваться, ударить его снова, но тело не слушалось. Она попыталась оттолкнуть его, забарахталась, но его руки лишь сильнее сжались на её талии, удерживая её на месте. А затем что-то в ней сломалось. Сопротивление медленно угасло, ноги будто подкошенные. Она обмякла в его руках, тяжело дыша. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, ещё немного — и оно разорвётся. Прототип отстранился так же резко, как и поцеловал ее. Ее губы горели, в голове стоял туман. Он смотрел на нее с тем же самодовольным выражением, с той же насмешливостью, не чувствуя от поцелуя никакого удовольствия, но теперь в его глазах появилось что-то еще. — Вот так, — произнес он хрипло. — Гораздо лучше. Поппи задышала чаще, ее грудь вздымалась и опадала, а в глазах снова защипало. Она чувствовала, как слезы предательски скатываются по щекам, капая на сжатые кулаки. Все внутри нее дрожало — от злости, от страха, от чего-то еще, чему она не хотела давать имя. — Я… не твоя игрушка… — прошептала она, голос сорвался, едва слышный, сломленный. Прототип усмехнулся, наклонив голову, словно рассматривая ее с новым интересом. Затем, медленно, неторопливо, он наклонился к ее уху и прошептал: — Верно. Ты моя вещь, Поппи. Его голос был низким, холодным, почти нежным, но в этих словах не было ни капли человеческой ласки, которую ему никогда не понять. Нет, Прототип способен только на безжалостное обладание чего-либо или кого-либо.    Поппи всхлипнула, закрывая лицо руками, но он резко перехватил ее запястья и заставил ее снова посмотреть на него. В его глазах плясало торжество. — Запомни это. Прототип снова наклонился, его пальцы крепко сжали ее подбородок, а губы грубо накрыли ее рот. На этот раз Поппи даже не пыталась сопротивляться. Она просто закрыла глаза, позволяя слезам свободно стекать по холодным, как сталь, щекам. Она чувствовала, как он целует ее жадно, бесцеремонно, словно утверждая свою власть. Горячее дыхание обжигало ее кожу, а хватка на руках была такой сильной, что, казалось, оставит синяки. Но она не дернулась, не попыталась вырваться. Словно сдалась.  А потом он вдруг переместился к ее шее. Резкий, болезненный укус заставил ее чуть вскрикнуть и вздрогнуть. За ним последовал еще один, и еще. Он прижал ее к стене, жадно оставляя следы, метил ее, и от этого ей становилось еще хуже. Она его вещь. Поппи чувствовала, что ее тело хочет отозваться, хочет почувствовать хоть что-то, кроме боли, но ее разум твердил другое. Это было омерзительно. Больно. Унизительно. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя в бесчеловечной реальности. — Прекрати… — ее голос прозвучал тихо, сломлено, но Прототип лишь усмехнулся, продолжая свои укусы, оставляя на ней доказательства своего господства. Холодная, напряжённая тишина висела между ними. Поппи всё ещё ощущала вкус его предыдущего поцелуя — грубого, требовательного, властного. Она смотрела на Прототипа, а он — на неё, с тем самым самодовольным выражением, от которого её всегда трясло. Но внутри неё что-то изменилось. Она больше не чувствовала себя загнанной в угол. Её сердце билось бешено, но не от страха. Что-то другое пульсировало в груди — что-то горячее, тёмное, непонятное даже ей самой. Прототип усмехнулся, будто прочитал её мысли. — Что, Поппи? — его голос был низким, выжидающим. — Ты наконец понимаешь? Она сжала кулаки, чувствуя, как по телу пробежала дрожь. Её мысли кричали, что нужно оттолкнуть его, ударить, снова закричать, но… вместо этого она шагнула вперёд. Прототип замер. А потом Поппи схватила его за воротник и, прежде чем он успел сказать хоть слово, притянула к себе и поцеловала. На этот раз поцелуй не был навязанным — он был осознанным, яростным, полным противоречий. Она ненавидела его, но не могла отрицать, что что-то в нём тянуло её. Прототип, кажется, даже удивился, но лишь на секунду — затем его руки сомкнулись на её талии, и он ответил ей с той же силой. Поппи чувствовала, как сердце бешено стучит в груди, заглушая все мысли. Она сама не понимала, что на неё нашло — злилась ли она, пыталась ли доказать что-то себе или ему, но в этот момент это было неважно. Она потянулась вперёд, её пальцы сжали воротник его одежды, и прежде чем она успела передумать, их губы столкнулись. Прототип замер. На долю секунды он даже не ответил, но затем, словно очнувшись, схватил её за талию и притянул ещё ближе. Поцелуй был жёстким, требовательным, горячим. Он целовал так, будто пытался подчинить её даже в этом, но Поппи не собиралась уступать. Она отвечала с тем же напором, кусая его губы, вгрызаясь в них с такой же жадностью, с какой он прежде вгрызался в её шею. Его пальцы впились в её бока, сжимая крепко, властно, но теперь ей было всё равно. На этот раз она не чувствовала себя загнанной. Она не была куклой в его руках. Она осознанно шла на это, полностью отдаваясь порыву, который сама же не могла объяснить. Вкус его губ был резким, немного металлическим, как будто пропитанным холодом, но почему-то именно это влекло её. В этом поцелуе не было ни нежности, ни заботы — только вспыхнувшая ярость, притяжение, борьба. Их дыхание смешивалось, становясь всё тяжелее, жар их тел ощущался даже через ткань одежды. Прототип оторвался первым, его губы ещё оставались опасно близко, дыхание обжигало её кожу. Он смотрел на неё пристально, будто пытался прочитать каждую эмоцию на лице. — Вот так, Поппи… — его голос был низким, почти довольным. Она не ответила. Просто стояла, тяжело дыша, осознавая, что больше не чувствует себя жертвой. В этот момент она не думала ни о чем. Ни о прошлом, ни о будущем. Только о нем. Только о том, что прямо сейчас она сделала выбор сама. Поппи тяжело дышала, чувствуя, как между ними нарастает напряжение. Она могла бы отстраниться, сказать что-то резкое, уйти, но не сделала этого. Вместо страха и растерянности, что прежде сковывали её, теперь было что-то иное — странное, пугающее, но захватывающее. Прототип внимательно наблюдал за ней, будто ждал малейшего знака, и, когда она не отпрянула, его губы тронула едва заметная усмешка. Он медленно склонился к её плечу, проводя пальцами по её коже, прежде чем его губы коснулись ключицы. Поппи вздрогнула, но не отступила. Она закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Его прикосновения были неторопливыми, изучающими, полными странной смеси нежности и скрытой власти, которая всегда исходила от него. Она подняла руку и неуверенно коснулась его плеча, позволяя себе быть рядом, позволяя себе этого хотеть. Впервые за долгое время она чувствовала что-то…  Поппи чувствовала, как в груди переплетаются тысячи эмоций. Страх, тоска, гнев — всё это сменялось чем-то другим, более глубоким и необъяснимым. Прототип стоял слишком близко, его голос звучал слишком низко, слишком вкрадчиво, и каждая его фраза проникала в её разум, пробуждая воспоминания, о которых она не хотела думать. — Папочку своего звать не будешь? — его губы дрогнули в лёгкой усмешке. — Я помню, как ты совсем еще маленькая любила наблюдать, как он творит их… Помнишь? Поппи напряглась, но не отступила. Она смотрела прямо в его глаза — темные, холодные, но наполненные странным неестественным блеском. Воспоминания всколыхнулись в ней, хлынули волной, но она не позволила им захлестнуть ее. Не позволила слезам покатится по щекам. Вместо этого Поппи медленно шагнула вперед и, не давая себе времени на раздумья, поцеловала его. Поцелуй был решительным, наполненным осознанием. Она не делала этого из страха, не делала этого из принуждения — это был ее осознанный выбор. Она не была той маленькой девочкой, которая боялась теней прошлого. Она стала настоящей… игрушкой.  Ее пальцы дрожали, когда она расстегивала его черную рубашку, чувствовала под ними холодную ткань, а затем — тепло его кожи. Но как только пуговицы поддались, Поппи отстранилась, глядя прямо в его лицо. — Помню, — ее голос был тихим, но твердым. — Когда я увидела тебя впервые, я не на шутку испугалась. Прототип хмыкнул, его пальцы скользнули по ее щеке, а затем сильнее сжали подбородок, заставляя ее не отводить взгляда. — А я понял, что влюбился, хотя я этого не умею, — в его голосе не было ни капли шутки. Поппи не успела ответить. В следующую секунду он снова притянул ее к себе, его губы накрыли ее с жадностью и напором, который лишал способности думать. Это было требовательно, почти грубо, но она не отступила, не оттолкнула его. Она лишь закрыла глаза, позволяя себе забыться в этом мгновении, чувствуя, как его дыхание обжигает ее холодную кожу. Прототип медленно потянулся к ней, его пальцы скользнули по ткани ее платья, изучающе, неторопливо. Поппи задержала дыхание. В этом моменте не было страха — только осознание, что она стоит перед чем-то неизбежным. Прототип усмехнулся, наклоняясь к ней ближе. — Ты изменилась, Поппи, — его голос звучал низко, с легкой хрипотой. — Раньше ты дрожала от одного только моего взгляда. Она прищурилась, выпрямив спину. — Может, я просто поняла, кто ты на самом деле, — ответила она, но ее голос был не твердым. В нем все еще звучала дрожь.  Прототип внимательно изучал ее, его пальцы продолжали быстро и грубо двигаться по ткани, словно проверяя, насколько далеко он может зайти. Поппи не отступила. Она сделала свой выбор, и теперь ей оставалось только смотреть в его глаза, не отводя взгляда.  Он усмехнулся, но усмешка была похожа на оскал, прежде чем он снял с нее платье, откинув в другой конец ее комнаты.  Поппи обладала изящной, утонченной фигурой, которая сочетала в себе грацию и легкость. Ее линии были плавными, естественными, словно созданными для движения — лёгкого, воздушного, почти танцующего. Плечи хрупкие, но в них читалась скрытая сила, а тонкая талия подчёркивала гармонию её силуэта. Гладкая кожа мерцала в мягком свете, отливая фарфоровой нежностью. Каждое движение, даже самое незначительное, излучало что-то завораживающее — в том, как она слегка запрокидывала голову, как осторожно касалась чего-то кончиками пальцев, была какая-то магнетическая элегантность. Прототип задержался всего на мгновение около ее влажного нижнего белья, словно давая ей возможность передумать, но Поппи не отступила. Ее дыхание сбилось, в груди застыло странное чувство — смесь страха, смятения и чего-то еще, чего она не могла или не хотела осознавать. Его пальцы прошлись по половым губам, потом проникли внутрь, едва касаясь клитора, как дразнящий ветерок. Поппи вздрогнула, но не отодвинулась, испустив томный стон. — Ты же… знаешь, что делаешь? — ее голос был тихим, почти задумчивым. Он кивнул, расплываясь в улыбке. Но Поппи она показалась жуткой.  — Тогда не вини меня, Поппи, — прошептал он и приблизился еще ближе. Она закрыла глаза, когда их губы соприкоснулись. Прототип не был осторожным и нежным. Поцелуй стал жадным, требовательным, будто он пытался доказать что-то и ей, и самому себе. Его пальцы крепче сжали её талию, притягивая ближе. Поппи не сопротивлялась — она утонула в этом вихре ощущений, забыв обо всем, кроме жара, сжимающего её изнутри.  Поппи сначала не поняла, к чему была сказана его последняя фраза, но тут резко почувствовала дикий дискомфорт в области живота и тихо вскрикнула от боли. Прототипа же это не остановило. Он сделал грубый толчок, сжимая ее округленные бедра в своих руках. Она даже не успела проследить за моментом, когда он успел снять брюки.  Жадно целуя Поппи, Прототип облизывал языком ее искусанные губы и смаковал металлический вкус. Она зажмурила глаза, пытаясь привыкнуть к боли, пока он был занят ее губами.  Поппи чувствовала, как ее сердце стучит слишком быстро, как в груди поднимается странное, тревожное волнение. Она смотрела в глаза Прототипу, ожидая, что он снова насмехнется над не уязвимостью, скажет что-то язвительное, но вместо этого он просто молчал. Хладнокровно молчал.  Его руки были теплее, чем она ожидала. Они двигались уверенно, грубо, будто проверяя границы. Поппи поймала себя на том, что ее дыхание сбилось, а руки внезапно царапнули его грудь. — Все в порядке, — тихо сказал он, словно увидев ее колебания, делая очередной глубокий толчок. Она слегка кивнула, хотя в голове все еще путались мысли. Это было новым. Необычным. Все, что было раньше между ними — споры, борьба, попытки доказать друг другу свою силу — теперь отошло на второй план. Сейчас Поппи пыталась лишь привыкнуть и переждать боль.  Прототип склонился ближе, его губы коснулись ее лба, затем щеки. В этих прикосновениях не было ни спешки, ни привычной грубости. Только странная, пугающая нежность. Поппи вздохнула, позволяя себе наконец расслабиться. И когда их губы вновь встретились, в этом поцелуе не было ни игры, ни принуждения — только искренний, пугающий своей силой момент доверия. Прототип целовал ее ключицы, шею, плечи. Он нежно водил руками по ее бедрам и животу. Но Поппи не могла расслабиться до конца. Она только тихо заплакала, словно маленький ребенок. Хотя, почему словно?  Прототип заметил ее слезы, но ему мягко говоря было насрать на них. Это только еще больше раззадоривало его делать толчки чаще и глубже, выбивая из нее всхлипывающие стоны. Поппи пыталась расслабиться, чтобы не чувствовать боль и отвращение, но у нее не особо получалось. С каждым разом толчки учащались, и Поппи не успевала привыкнуть. Прототипу нравились ее стоны — не важно были ли то звуки наслаждения или боли. Она понимала лишь одно — любая реакция возбуждает Прототипа еще больше, но она чувствовала такую боль, что не могла сдерживаться. Ее непроизвольные стоны и попытки выбраться приближали его к пику все ближе.  — Я… ненавижу тебя… — всхлипнула Поппи, сжав его плечи в руках.  — И я тебя люблю, Поппи. — выдохнул он ей на ухо.  Он медленно протянул руку, осторожно убирая прядь красных волос с ее лица. — Расслабься, — тихо сказал он. Поппи хотела ответить что-то язвительное, чтобы поставить его на место, но не смогла. Слишком много эмоций сдавливало ее изнутри. Она не привыкла чувствовать себя так, не привыкла показывать слабость. Но сейчас она не могла скрыться за маской полного безразличия. Прототип внезапно наклонился к ее лицу ближе, его губы коснулись ее виска. — Просто доверься мне, — шепнул он, и его голос был неожиданно тёплым. Он скользнул ладонями по ее спине, легко, едва ощутимо, словно пытаясь успокоить. Поппи выдохнула, ее плечи немного расслабились. Боль вернулась лишь тогда, когда Прототип сделал пару размашистых и резких толчков вперед, вынуждая Поппи чуть ли не кричать, а затем вышел из нее, громко простонав.   Она тяжело опустилась по стене на пол, прижав трясущиеся колени к груди. Из промежности неприятно стекало его семя, алая кровь и ее природные соки. Поппи обхватила себя руками. В голове крутилась только одна мысль: «Я сломана»… В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом ткани. Поппи молча натягивала голубое платье, чувствуя на себе до блевоты омерзительный взгляд Прототипа. Она не поднимала глаз, но знала — он наблюдает, с той самой насмешливой ухмылкой, что всегда ее раздражала. Прототип, стоя перед ней, чуть возвышаясь, лениво застегивал рубашку; его движения были неторопливыми, будто он наслаждался моментом, несмотря на та, что разорвал Поппи влагалище. — Ты так серьезна, — наконец проговорил он, усмешка скользнула в голосе. Поппи промолчала, приглаживая подол платья. Ее мысли метались, сплетаясь в хаотичный клубок. Она не могла понять, что чувствует. Облегчение? Смущение? Злость? Все сразу? Прототип наклонил голову, с интересом наблюдая за ней. — О чем думаешь? Она застыла, затем глубоко вдохнула и, наконец, посмотрела ему в глаза. — О том, что ты раздражаешь меня даже в такие моменты, — тихо, но твердо ответила она. Он рассмеялся — низко, коротко. — Это мне и нравится. Она закатила глаза, но уголки губ чуть дрогнули. Что бы ни происходило между ними, одно было ясно — все стало сложнее, чем прежде.