2

Когда ели, в юрту мужчина в красном, как солнце, одеянии пришёл. Кийас из котла мяса кусок достал, перед ним положил, оставил. От мяса пар шёл. Кийас выдохнул, проговорил: — Тебе будет. Мужчина рядом с Кийасом сел, есть стал. Кийас улыбнулся ему мягко — как другу. — Ждал тебя. Мужчина молодым был. Сел ровно. И на учителя взглянул, и на незнакомца. На незнакомце взгляд его задержался. Кийас удивился — духи людей плохо видят, нет у них глаз. Мужчина Кийаса по плечу похлопал, а после — по ковру пальцем вести стал — получалась у него луна — круглая, светлая. Кийас нахмурился. — Снова — луна? Это... Мужчина головой покачал, перекинул длинные свои волосы за спину. Что сказать хотел? Задержался. Руку протянул, обнял. Выдохнул Кийас, и, помня прошлое, улыбнулся ему. Радостно. * Как прежде шли в юрту Великого шамана люди, только глядели настороженнее, встречались глазами с незнакомцем, что в глубине юрты тихо сидел, и молчали. Кийас следил за очагом, ходил к большой реке за прозрачной и ледяной водой, обходил незнакомца, как осторожно, от уважения обходят чагтагу. Простых слов незнакомец не понимал, на людей не смотрел — будто не любопытно ему было совсем. Однажды Кийас подошёл ближе. Наклонившись и глядя незнакомцу прямо в глаза, проговорил: — Мина. Нахмурился незнакомец. Взглянул прямее. В глазах его — чёрных и чужих — отразился горячий огонь очага. Кийас повёл плечом и отошёл. Он ведь попытался поговорить! * А вечером, когда учитель взглянул на Кийаса, сел Кийас на топчан. Руки свои на колени положил. Взглянул учителю в глаза, прошептал: — Учитель, а ваш близкий друг нам тут зачем? — Чжоу Цзышу? Кийас вздрогнул от неожиданности, от звуков чужих. Закрыл глаза. С обидой проговорил в полумрак юрты: — Да. Учитель помолчал. На плечо Кийасу руку положил, обнял. Тепло стало, шеей косы учителя чувствовались. — Ты, Кийас, моего близкого друга боишься? Не надо, тебя в обиду я не дам. * Как-то с утра, когда над степью солнце поднималось, Кийаса шум привлёк, и он выглянул из юрты. Шуршала высокая и иссушенная по зиме трава, а незнакомца Кийас не увидел. Кийас выскочил, вытянулся, вгляделся. Пошёл вокруг юрты — в детстве у юрты родителей было будто больше места. Дул ветер. Куда подевался незнакомец? Куда мог пойти? Кийас помотал головой — какими глазами он на великого шамана смотреть станет, что говорить ему будет, если незнакомца не отыщет? Незнакомец позади юрты стоял. На коленях. С опущенной головой. На холодной земле. Кийас ужаснулся, подскочил к нему. Позвал: — Вставай. Вставай, карам. Знаю, ничего не поймёшь, что я скажу тебе, только вставай. Качнулся бурый стебель травы неподалёку, и с него с лёгким, едва слышным шорохом посыпался на землю мелкий снег. Незнакомец моргнул, длинные его волосы на плече лежали, а потом стал говорить что-то по-своему. Захлёбываясь, невпопад. Встал Кийас сбоку, у его плеча, упал вдруг коленями в холод с размаху. От неясной жалости, порывом обнял незнакомца, сцепил пальцы. Заговорил быстро-быстро: — Ладно, ладно, говори уж, карам, говори, все люди говорить умеют, не звери ведь, только зима сейчас, снег лежит. Мир большой — река шумит, мы живыми под солнцем ходим, поём. Хорошо же? Говорил Кийас долго, долго, долго, до боли в животе, во всём теле, пока и крик, и слова́ у них обоих не замерли на кончике сухого уже языка, не иссякли, подобно текучей воде в полдень. * Пришло лето, и Кийас с другом учителя зазвал, пришёл, оказался на мори́н уралдаа́н — на летних горячих скачках, значит, — и окружили их весёлые люди. Смотрели, оглядывались. Совсем потерявшись, друг учителя подошёл к лошади Кийаса. Кийас обернулся к нему с улыбкой. — На перегонки бы скакать сейчас!.. Да не буду. Подошёл знакомый. — Ты не один сегодня. Тогда посмотри на скачку — стану думать, помогаешь победить ты. Кийас вскинул голову. — А тебе от того легче будет? Знакомый подумал. На лице его — молодом, с высоким носом — заиграла улыбка. — Будет. А как иначе? * Лошадь понесло, и хоть знакомый на спине её удержался чудом, вывернулся, Кийас выбежал вперёд. Увидел закрытые глаза ещё. Губы обожгло жаром. Много людей кругом было. Великий шаман в шубе своей стоял, смотрел чёрными глазами. — Три духа у человека есть — дух-дыхание, дух-тень, сыдангка. Возвращаю тебе сыдангку из другой, дальней земли, — он руку назад протянул, поймал её за рукав шубы, — в руки отдаю, просыпайся. Знакомый глаза открыл — блестящие, выдохнул разом, большой мир увидел. * В ту ночь сразу прилетел во сне к Кийасу ворон, тот, что мир создавал, луну звал, прилетел, человеком встал. В красное завернулся. Глазами взглянул. В высокой траве, пахнущей остро, ногами запутался Кийас. Спросил, вглядываясь: — Ты живой, что ли? Сыдангка есть у тебя и глаза есть. Друга учителя знаешь. Мужчина в красном кивнул радостно. Кийас пёстрые юрты увидел, реку — далеко будто. — Как думаешь, я хороший адем? Другому я народу принадлежу. Кийас вскинул голову. Обдало его жаром. Сказал — тихо, упрямо: — Да. Ты мне утонуть не дал, не позволил остаться в дальней земле. Плохой адем так делать станет? * Помочь другу учителя Кийас решил — хоть и из другого народа был он, а всё равно — живой. Учитель встал, взглянул в самые глаза Кийаса, заговорил: — Как это трудно будет, понимаешь хоть? Без духа-начальника! В дальней земле! На одни глаза если полагаться? Кийас вздыхал, смотрел упрямо. — А он человек — живой, не с одним духом! Не должно быть так! Великий шаман, злые слова Кийаса расслышав, руками замахал. Лицо его дымкой подёрнулось. — Старый я, в дальнюю землю идти страшно, людей оставлять здесь страшно. А ты, карам, говоришь — пойду. Пойдёшь — и друг мой обрадуется, а тот, кто учил меня — смеяться станет. Он в судьбу верил, улыбался по-волчьи в свете огня, так верил, что и забыл, что я — живой тоже. * У Си закрыл уставшие глаза. Перестал видеть темноту — в глазах вспыхивающую. — Вот и рассуди — прав ли я, Чжоу Цзышу? Запретить помочь я не могу, не хочу. — И сам не знаешь? — спросил Чжоу Цзышу тихо, поднял голову. — Одно скажу — добрый ученик у тебя. И трещал в очаге огонь — чуккырт-чуккырт. Кийас спал. Тишина — плотная, вязкая — окружила юрту. Чжоу Цзышу улыбнулся мягко, тишину эту нарушая, заговорил опять: — Всю жизнь дружил с тобою — и не знал, каким ты заботливым бываешь, верным. Надо же. — Да-да, — кивнул У Си строго, не удержался — усмехнулся горячо, разом. — Я растерянного твоего лица, когда ты от меня же мою родную речь услышал, спустя сто лет не забуду теперь. — Ты бы мне объяснил, растолковал, болвану такому, как к тому подготовиться-то? Смешно ему! — пробормотал Чжоу Цзышу дурашливо, улыбнулся ему. * Под звёздным небом юрта стояла, в траву ворон опустился и стал смотреть глазом-бусиной. Стал смотреть. * В дорогу к большой реке, что шумела и сейчас неотступно, в сердце Кийасу чёрным волком забиралась, Кийас нож с собою взял. Стелилась под ним трава, ветер её вперёд гнал, безбрежным морем стелилась, а сердце Кийаса рвалось из груди — в реку лошадей пустили, пошли лошади по каменистому дну. Кийас выдохнул — как подальше зашли, ноги у него мокрыми стали, тяжёлыми от воды. Кийаса страх скрутил, сжал. «Пришёл бы», подумал Кийас осторожно. И заметил красные одеяния мужчины у плеча — хорошо их видно было. Кийас взглянул вперёд — река блестела на солнце, будто ковер из жёлтых цветов. Великий шаман потом чашу к лицу Кийаса поднёс — дым от трав к небу высокому поднялся. Гремела опасно за спиною река. Кийас не шевельнулся, глаза зажмурил. * — Братишка, вставай, — зовут Кийаса громким голосом. Кийас чувствует только, что холодной травою пахнет, переворачивается, прячет руки поближе к телу. Его трясут за плечо — осторожно, настойчиво. — Вставай. Кийас садится разом — в полумраке юрты глаза выхватывают войлок. И видит, что склоняется над ним тот мужчина в красном, смотрит глазами своими. Человеческие у него глаза, обычные. Кийас думает, встаёт ровно на коврах, а потом вдруг от большой радости тянется к нему, обнимает. Чувствует тепло. И видит подобную укусу гюрзы растерянность на лице. Выдыхает неуверенно: — Не узнаёшь? Мужчина в красном вместо ответа обнимает Кийаса крепче. Кийас сидит у костра и прямым взглядом рассматривает мужчину в красном. Мужчина в красном наклоняется к траве, припорошенной снегом, слепящим собственные глаза, и длинные его волосы, в косы не убранные, блестят. А потом мужчина в красном улыбается. — Сильно отличаюсь? — Я привык уж, — Кийас пожимает плечом и вскидывает голову. — Почему спрашиваешь? Кийас знает — мечта шамана — сильный дух-начальник, что договорится с Белым дедушкой — воды хозяином. Мечта шамана — справиться и с болезней духами, успокоить, унять, точно дочь, дикий степной ветер. Мечта шамана — ворона крылья. Кто великим шаманом быть не хочет? — Помочь тебе хочу, стать твоим духом-начальником. Здесь говорят — мне после легче будет. Пусть хоть так. Мужчина в красном вздыхает, не отрывает от Кийаса мягкого своего взгляда. Кийас замирает, а сердце бьётся сильно и тяжело. Кийас вспоминает, как увидел мужчину в красном впервые, вспоминает, как блестят глаза его на солнце. И потому Кийас вскидывает голову, смотрит волчьими глазами, говорит тихо: — Ты сверху вниз упасть хочешь. С одним духом остаться вместо трёх. А духа-начальника я так получать не стану. * Мужчина в красном приводит Кийаса к своему духу-тени, и кругом вместо холодной, а всё ж родной, в сердце застывшей степи встают горы — они блестят от снегов, утыкаются в звёздное небо. «Лошадь туда не заберётся», с отчаянием думает Кийас, глядит чёрными своими глазами на тропу — не проползёт там и дикий барс. Кийас ёжится, подходит к мужчине в красном, касается плечом плеча — здесь и сейчас ему не трудно, не страшно. Чего бояться?