Fear not, dear heart

Сгорбившись Цири сидела на кровати, неподвижно, будто каменная статуэтка. Влажные дорожки на щеках холодили кожу, а в горле застряло рыдание — такое, которое не выдавить, как ни старайся. Она с силой потерла глаза, вдавив костяшки пальцев в веки, будто пыталась вытолкнуть из головы остатки дурного сна. И все же прорвало. Рыдание вырвалось наружу — грубое, неровное, больше похожее на кашель, чем на человеческий плач. Но после него стало немного легче. Ей было противно от самой себя. От этой детской, жалкой слабости, что всякий раз возвращалась, несмотря на клятвы самой себе быть твердой. Быть как бабушка — гордой, несгибаемой, сдержанной даже перед лицом смерти. А уж перед этими дурацкими кошмарами — тем более. Что такое, в самом деле, ночной кошмар? Пустяки. Глупости. Вдруг чьи-то холодные пальцы коснулись ее рук и осторожно отвели их от лица. Цири моргнула. Мир плыл, искрился белыми пятнами, в глазах стояли слезы, но сквозь них отчетливо виделось знакомое лицо. Лютик сидел рядом и улыбался — по-доброму, без насмешки, как только он умел. В его глазах, которые сама Цири часто сравнивала с ясным зимним небом, дрожало отражение пламени горевшей на прикроватном столике свечи. Огонек колебался, и казалось, будто он и впрямь несет с собой тепло. — Ну что ты, Львенок? — прошептал Лютик. — Что случилось? Зима, сколь бы лютой она ни была, казалась Цири самым ласковым временем. Именно зимой, как по волшебству, в ворота замка въезжал Лютик — вечно взъерошенный, с румянцем от мороза, в плаще, от которого пахло дорожной пылью, дымом и чем-то неуловимо теплым, домашним. И все вокруг будто светлело. Даже стены замка, обычно строгие, начинали казаться не такими угрюмыми. Одно из первых ее воспоминаний — свет, падающий на каменный пол, и звонкий мамин смех, когда они с Лютиком, взяв Цири за руки, раскачивали ее туда-сюда, будто маятник или канатный мостик. В тот миг весь мир сжался до них троих. И больше ничего не нужно было. С Лютиком все становилось проще. Легче. Веселее. Он всегда был рядом, будто специально для этого рожден: рассказать сказку, спеть песенку, а иногда — заговорщически подмигнуть и утащить Цири в коридоры замка искать привидений, которых, разумеется, он сам и выдумал. Он говорил, что у каждого старого замка должно быть хотя бы одно, иначе это просто дорогое жилье с избытком пыли. С ним она никогда не была «принцессой Цириллой». Ни короны, ни церемоний — просто Цири. Девчонка с растрепанной косой, с коленками в ссадинах и озорным огоньком в глазах, которая, бывало, крадет с кухни рисовые пирожные. Лютик, кстати, тоже стащил одно, а когда их обоих разоблачил повар, схватил Цири, закинул на плечо, и, хохоча, унес куда-то в потайной угол, чтобы они оба могли съесть добычу в укромном месте. Неделя после гибели родителей растянулась для Цири, как беззвучный немой кошмар. Мир не рухнул, хуже — он остался прежним. Дворцовые часы по-прежнему били время. Слуги шептались в коридорах, цокали каблуками, звякали серебром. Солнечный свет все так же ложился на пол мозаикой. Только теперь все было как будто бы… без нее. Будто и не было ее вовсе. Цири ждала. Каждый день. Думала: сейчас войдет бабушка, положит ладонь ей на голову, скажет что-то — хоть что-то. Но бабушка не приходила. Ни утром, ни вечером. Не целовала в лоб, не гладила по щеке, не обнимала, как прежде, когда Цири спотыкалась и с разбитой коленкой приходила в ее покои. Теперь все было иначе: Калантэ, сильнейшая из женщин, внезапно стала похожа на тень. Иногда, если Цири все же набиралась смелости и стучала в большую резную дверь, в ответ доносился лишь хриплый плач. Но дверь не открывали. Ни разу. А потом вернулся Лютик. Услышав про беду, он прибыл в Цинтру так быстро, как только смог. Рванул через весь двор, распахнул двери, и — прежде чем кто-то успел его остановить — уже был рядом. Сел на корточки, взял Цири за руку, и, не говоря ни слова, прижал к себе. Она плакала у него на груди. Долго. Судорожно. Сначала по маме. Потом — просто так, из-за всего сразу. Из-за того, что никто не обнимал, из-за того, что бабушка не пришла. Из-за того, что еда больше не имела вкуса, а игрушки превратились в ненужный хлам. Из-за того, что Эйст не говорил с ней, как раньше. И еще из-за того, что слишком часто стала слышать слово «наследница» вместо своего имени. Она плакала, а Лютик не отпускал. Только гладил ее по спине и мурлыкал себе под нос что-то тихое, почти неслышное — словно бы колыбельную. Иногда Цири казалось, что с ней что-то не так. Что она, наверное, плохая дочь, потому что плачет по матери, а по отцу — нет. Она и при жизни-то его почти не знала. Он никогда не был рядом, а вот Лютик… Лютик был. Лютик всегда был. Он шутил с ней, читал ей сказки, всегда знал, когда ей нужно немного посидеть в тишине. Он не носил корону и не сидел на троне. Но он умел быть рядом. И Цири знала — если кто в этом мире может называться ее отцом, то это он. Лютик. Осенью и зимой того года Лютик был с ней так часто, словно взял обет: ни на шаг, ни на полвздоха от Цири не отступать. Стоило ей споткнуться, ушибить коленку, ссадить локоть о камень или зацепиться за шиповник — не успевала и всхлипнуть, как он уже оказывался поблизости. Рукавом вытирал слезы, легонько дул на царапину, приговаривал что-то нелепое и ласковое, и обязательно сочинял на ходу абсурдно глупую песенку. И все ради одной лишь вещи — ее улыбки. — Ах, это сияние! — театрально восклицал он, закатывая глаза к сводчатому потолку, и хватался за грудь с таким видом, будто сердце его в следующее мгновение взорвется от восторга. — Эта улыбка способна растопить лед, растрогать самого хмурого стражника и даже заставить меня добровольно отказаться от последнего бокала вина! Прекраснее ее нет ничего во всем Северном королевстве, да что там — на всем Континенте! Цири фыркала, отводила глаза, как положено всякой уважающей себя юной леди, и обзывала его «глупым», «дразнилкой» и даже однажды — «бородатым шутом», хотя никакой бороды у Лютика, разумеется, не было. Но улыбалась. А это было главное. Впрочем, были и другие дни. Хуже. Те, в которые она просыпалась с криком. Когда воздух казался тяжелым, как мокрая шкура, и на сердце будто кто-то положил камень. Когда все вокруг раздражали — даже стены, даже собственная дрожащая тень. Цири в такие дни пряталась в самый дальний угол, обнимала колени руками и плакала — от злости, от страха, от… Порой она и сама не знала, от чего. И тогда Лютик не говорил ничего. Просто подходил, садился рядом и позволял уткнуться лбом в его плечо, позволял испачкать его рубаху слезами. Он гладил ее по волосам и напевал. Песню ту Цири не понимала. Слова были чужие, не похожие ни на один язык, который она знала. Но голос у Лютика становился от них другим. И в этих словах была нежность — теплая, укутывающая, как старая шаль. Цири не сомневалась: Лютик пел эту песню с тех самых пор, как она была еще совсем маленькой. Возможно, даже раньше — когда она еще и говорить-то не умела. Он никогда не мешал ей плакать. Не шипел сквозь зубы — мол, хватит, — не стыдил за слабость. Он просто был. Сидел рядом, пока буря не стихала, и лишь когда рыдания переходили в редкие всхлипы, позволял себе произнести что-то короткое и очень теплое. Рядом с Лютиком мир не казался таким опасным. Даже ночь теряла свою зубастую ухмылку. С ним можно было быть уязвимой, испуганной, несобранной — просто Цири. Не принцессой и не наследницей, не будущей ведьмачкой. Просто девчонкой, у которой во сне снова что-то украли — кого-то, кого никогда уже не вернуть. Поэтому сейчас она без колебаний прильнула к нему, носом уткнулась в его рубашку, пахнущую лавандой, старым вином и догорающим костром. Он обнял ее, принялся осторожно перебирать пряди ее волос. И запел. Ту самую колыбельную, которую берег исключительно для нее. — Что там у нас? — спросил почти шепотом, когда мелодия внезапно оборвалась. Цири почувствовала, как он рукой мягко стирает слезы с ее щеки. — Монстры? Призраки? Кошмары? Она кивнула. Губы дрожали. Лютик нахмурился, но тотчас взял себя в руки и улыбнулся: — Ну-ка, пойдем подышим. Нам обоим не помешает. Мне тоже сегодня не спалось. Он помог ей встать, натянуть носки, ботинки, накинуть плащ. Потом подхватил одно из ее одеял, и с притворной учтивостью поклонился: — Прошу вас, миледи. Цири тихонько хихикнула, прикрывая рот рукой. Он всегда так делал — внезапно хватал ее за локоть, шептал: «пошли» — и тащил в темноту, словно заговаривая пространство вокруг, чтобы никто их не увидел. Замок дышал ночной тишиной, коридоры были пусты и пахли камнем, холодом и сном. Где-то далеко скрипнула балка, щелкнула щеколда — и снова все стихло. Но она не боялась. С ним не было страшно. С Лютиком можно было все. И босиком по плитам, и на кухню — за вареньем, хлебом и сыром, и песни вполголоса, если душа просила. Можно было даже взбираться по узкой винтовой лестнице, ведущей на самую верхушку башни. Туда, где под ногами был только камень, а над головой — небо, словно бархатное покрывало, расшитое звездами. Лютик без слов развернул одеяло, сел прямо на холодные плиты, скрестив ноги, и махнул рукой. Цири устроилась рядом, плотнее кутаясь в зимний плащ, все еще всхлипывая урывками, почти машинально. Но настоящих слез уже не было. Осталась только усталость. И странное ощущение покоя. Лютик не говорил ни слова. Только сидел рядом, глядя в небо. Ветер трепал его волосы, залезал под ворот плаща, мурашками сбегал вниз по коже. Цири знала, что он что-нибудь скажет. Обязательно скажет. Что-нибудь важное. Или смешное. Или глупое. А может, все сразу. Но Лютик молчал. И Цири уже начинала нетерпеливо ерзать, дожидаясь — ну скажи же что-нибудь, Лютик. Скажи! — А зачем мы здесь, Лютик? — Цири наконец не удержалась. — Терпение, моя маленькая Львица, — протянул Лютик, загадочно улыбнувшись. — Терпение — добродетель, редкая и ценная. Он лукаво щелкнул ее по носу, а когда она закатила глаза и фыркнула, с трудом сдержал смех. В свои девять Цири уже умела смотреть так, будто выслушала пятнадцать глупцов подряд и вот-вот позовет стражу. Напоминала бабку Калантэ. В конце концов Лютик вздохнул, поежился и подтянул плащ повыше на плечи. Башня продувалась насквозь, но что-то удерживало их тут — может, звезды, а может, просто ночь, необычайно темная и тихая. — Знаешь, когда я был мальчишкой, — заговорил он наконец, — у меня была кузина. Ну, как… кузина. Никто толком не знал, кто кому кем доводится. Но все звали ее Грета и говорили, что она чудаковата. Она водила меня на холм и показывала небо. Уверяла, что там, наверху, целые сказки живут. Просто мы забыли, как их слушать. Цири сдвинула брови. — Сказки? У звезд? — Ага. У каждой свое имя, свой характер, свои проделки. — Он поднял палец и ткнул в небо, прищурившись. — Вон, смотри. Видишь? Три яркие точки, ровной цепочкой? Цири кивнула. — Это Пояс Ориона. Ну, у нас его так называли. Якобы был такой охотник. Огромный такой, сам себе казался умнее всех. Мол, нет на свете зверя, с которым он бы не справился. Хвастун, одним словом. И судьба у него вышла соответствующая. Лютик поднялся на ноги, театрально раскинул руки и зашагал по кругу, будто по сцене. Голос его стал низким и важным: — Я, Орион, повелитель лесов! Я один могу загнать в логово любого льва! Кабана — за уши вытащу! Медведя — в пляс пущу! Цири прыснула в кулак. Лютик паясничал с явным удовольствием, размахивал невидимым луком, грозил пальцем воображаемым богам и даже споткнулся разок для правдоподобия. — …Но Мелитэле, как ты, наверное, знаешь, к подобным фокусам относилась с прохладцей, — продолжал Лютик, лениво махнув рукой в сторону звездного неба. — Она ведь не просто богиня — она Мать. А матери, уж поверь мне, не любят, когда кто-то бахвалится тем, что вырежет всех ее созданий подчистую. Вот она и послала ему в подарок скорпиона. Маленького такого, с ножками и хвостиком, как крючок. Скорпионы, я тебе скажу, жалят все без разбору: великан ли, гордец ли, охотник на все живое — глядь, и валяется на спине, как дохлая рыба на берегу. Лютик с притворным стоном рухнул на спину, разметав руки. Цири расхохоталась. — Дурак! — А потом Мелитэле поместила его на небо, заставив оберегать тех, кого он при жизни намеревался стереть с лица земли. Они замолчали. Ночь текла неспешно, звезды над головой множились. Вокруг было тихо — не было слышно ни шагов стражи, ни шороха крыльев летучей мыши, только редкий посвист ветра, забредающего в бойницы башни. Цири теперь сама показывала пальцем на созвездия, а Лютик называл имена, рассказывал мифы и легенды — те, что принес с собой с другого конца Континента. Пока не указал на одно особое. — Это мое любимое, — сказал он тихо. — У нас его зовут Церус. А в других землях называют Тельцом. Его история о том, что зло — не всегда зло. Иногда за ним просто прячется боль. Цири нахмурилась, уловив в голосе Лютика нечто новое. Непривычное. Он говорил тише, медленнее, и в этой тишине вдруг зазвучала мягкая, почти незаметная печаль. Странная печаль — не жалобная, не театральная, как у него бывало порой, когда он рассказывал очередную вымученную балладу про разбитое сердце. Это было… нечто настоящее. — Был однажды бык, — говорил Лютик, глядя не на нее, а куда-то в темнеющий бархат небосвода. — Огромный, черный, как ночное облако. Его боялись. Он приходил в деревни и все разрушал — не потому что хотел, а потому что не знал, как иначе. Он топтал огороды, опрокидывал телеги, сшибал заборы. И люди говорили: «Это чудовище. Его надо убить». Он помолчал, закусив губу. — Но однажды пришла весна. Настоящая. Теплая, пахнущая первыми цветами и медом. И вместе с ней пришла богиня. Не женщина в золотой короне, окутанная неземным сиянием, нет. Просто девушка. С растрепанными косичками, босоногая, в зеленой юбке, заляпанной землей. Она увидела быка в поле и не убежала. Подошла. Посмотрела в глаза. А он, представь себе, не бросился нее, он… просто смотрел в ответ. И в этих глазах она увидела невыносимое одиночество. Лютик пожал плечами, будто оправдываясь: — Она не стала сражаться. Не позвала стражу, не принесла копья. Она села рядом и стала говорить. Про цветы, про дождь, про запах весны в сырой траве. Бык не понимал ее слов, но слушал. И постепенно злость куда-то ушла. Потому что, может быть, впервые в жизни его не боялись. И тогда… он позволил ей взобраться себе на спину. Лютик слегка улыбнулся. — С тех пор он носит ее каждый год. Где бы он ни был, бык несет ее сквозь леса, по лугам, по горам… Несет Весну. Потому что знает: она вернется. Всегда. Он ждет ее, когда звезды становятся холоднее. Ждет, потому что она дала ему то, чего у него никогда не было. Принятие. И покой. Наступила тишина. Цири придвинулась ближе и, не говоря ни слова, прижалась к его боку. Лютик не отстранился, только глубоко вздохнул, по-прежнему глядя в бездонное небо. Цири знала, что он уже не рассматривает созвездия, не любуется серебристым диском полной луны. «Если эта сказка причиняет ему такую боль, почему же он все равно ее любит?» Цири не решилась спросить. Вместо этого тихо произнесла: — Так значит… Бык — это как Белый Волк? Лютик усмехнулся, одобрительно кивнул и легонько толкнул ее локтем в бок. Он не раз рассказывал ей истории о Белом Волке — ведьмаке, с которым была связана ее судьба, — несмотря на строгие запреты бабушки. Лютик никогда от нее ничего не скрывал. Когда Цири подросла, он поведал ей, как ведьмак призвал Право Неожиданности и тем самым получил Цири в награду за спасенную жизнь ее отца. Эти сказки были только для них двоих — никто больше не должен был о них знать, — но именно их Цири любила сильнее всего. Подвиги, схватки, дикие приключения ведьмака — все это зажигало в ней какой-то крошечный огонек. Лютик, казалось, тоже любил эти истории. Он всегда оживлялся, когда разговор заходил о ведьмаке. Голос его менялся, становился глубже, мягче, будто он и сам забывался на миг, вспоминая не столько подвиги, сколько взгляд, осанку, тяжесть шагов по мостовой и пение серебряного клинка. Лютик говорил о Белом Волке как о герое — но в этом герое, похоже, хранил что-то очень личное для себя. Что-то, что звучало только в паузах между словами. Цири, взрослея, начала это улавливать. Особенно в тех историях, что рассказывались без слушателей, в полголоса, у потрескивающего камина в ее покоях. Тогда в словах Лютика появлялась не просто нежность — в них появлялась тихая безмерная печаль. Такая, что цепляла за горло. Как-то Цири осмелилась об этом заговорить: «Белый Волк… — осторожно произнесла она. — Ты ведь всегда говоришь о нем… как будто он герой из древних баллад. И будто он твой…» «Дорогой друг», — спокойно закончил Лютик, не дав ей договорить. И никогда не называл его кем-то большим. — Пожалуй, он действительно похож на Тельца, — сказал Лютик задумчиво. — Мрачный, угрюмый, резкий, а внутри, там… Там у него сердце, большое и тяжелое, как привязанный мешок. Он таскает его с собой и никому не показывает, но это сердце делает из него того, кто он есть. Он может убить — но всегда выбирает спасти. Может уйти — но остается. Может молчать вечно — но, если скажет хоть одно слово, оно останется с тобой на всю жизнь. Цири слушала, затаив дыхание. Лютик продолжал говорить, вглядываясь в мерцание далеких звезд. Быть может, он просто не хотел, чтобы она видела его глаза. — Люди боятся его, потому что не понимают. Они видят ведьмака и думают — убийца. Оружие. А он… он берет грязную работу, чтобы другим не пришлось. Никогда не хвастается, не просит благодарности. Он просто делает, что должен. Потому что кто-то должен. Ты поймешь это, когда встретишься с ним. Он опустил взгляд. В его пальцах были ее ладони — маленькие, озябшие. Он осторожно растирал их и вдруг почувствовал, как Цири едва заметно вздрогнула. — А ты… — тихо сказала она, — ты будешь со мной, когда я его встречу? Я знаю, ты говорил, что он моя судьба, но… Она поежилась, не зная, как правильно подобрать слова. Лютик не торопил, не перебивал — только внимательно глядел на нее и ждал. И тогда Цири, набрав воздуха в грудь, проговорила: — Просто… иногда мне кажется, что ты — больше мой отец, чем он. Или даже, чем… настоящий. Ты всегда был рядом. И я не хочу тебя терять. Цири никогда прежде не видела, чтобы Лютик плакал. Он и в этот раз не заплакал. Но в глазах его отчетливо блеснули слезы. Он смотрел на нее, как смотрят в последний раз — внимательно, нежно, с каким-то терпким сожалением. А потом кашлянул и отвел взгляд. — Ты для меня как дочь, Львенок, — сказал он негромко. Голос у него едва заметно дрогнул. — Mi sechi. Это значит, что ты часть моей семьи. И всегда ей останешься. Место рядом со мной будет твоим, хоть бы мы с тобой и по разные стороны света оказались. А моя семья… моя семья будет защищать тебя, как свою. Цири обняла его еще крепче, а он прижал ее к себе и поцеловал в светловолосую макушку — осторожно, с каким-то благоговейным трепетом. — Значит… — прошептала она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза, — я могу называть тебя папой? — Можешь, конечно. — Он вздохнул. — Только давай так: когда мы одни. Что-то мне подсказывает, бабушка твоя не оценит конкуренцию. Он снова взглянул на звездное небо, а потом поднялся, все еще придерживая одеяло, которым Цири была укутана. — Пора возвращаться. А то зубы у тебя вот-вот застучат. Он взял ее за руку и повел обратно, в тепло замковых коридоров. Оказавшись в покоях, он бережно уложил ее, укрыл, снял с нее носки и ботинки, повесил плащ на крючок. Потом наклонился, поцеловал ее в лоб и пожелал спокойной ночи. И тут ладошка Цири метнулась вперед, ухватила Лютика за запястье. — Ты мог бы… остаться со мной? Пока я не засну? Лютик не сказал ни слова — лишь кивнул и, как ни в чем не бывало, устроился на краю постели. Он не стал снимать сапоги, не откинул покрывало, просто лег поверх, прижав Цири к груди. Она сжалась в его объятиях и замерла, прислушиваясь к его дыханию. Он запел — негромко, почти шепотом, запел ту самую мелодию, что уже не раз убаюкивала ее в такие вот тревожные ночи. Голос был мягким, чуть хрипловатым и как всегда спокойным и уверенным. В нем не было ни следа страха, ни лжи. Но… Цири нахмурилась. Что-то было не так. Она прижалась крепче и вдруг поняла, что не слышит самого важного звука. Сердца. Ни глухого стука, ни торопливого биения — пустота. — У тебя не бьется сердце, — сказала она негромко. — Почему? Потому что ты умеешь исчезать? Лютик замер. Он немного приподнялся на локтях и смотрел на нее, не моргая, будто внезапно забыл, как это делается. Во взгляде его было нечто странное — не страх, нет… а скорее изумление, вперемешку с легкой паникой. — Что ты сказала? — переспросил он хрипло. — Цири… что ты имеешь в виду? — Я же вижу. — Она пожала плечами, будто речь шла о самом очевидном в мире явлении. — Иногда по ночам, когда мне снятся страшные сны… ты выходишь из тени. Не из двери — из самой тьмы. А иногда я оборачиваюсь, а тебя уже нет. Ты — будто бы рядом и в то же время далеко. И холодный. Ты всегда холодный. Даже если сидишь у огня и поешь мне. Я знаю, ты не человек. Но кто ты тогда? Лютик опустил взгляд, будто надеялся, что под подушкой найдется подходящий ответ. Впервые Цири увидела его неуверенность. Он, ее непобедимый менестрель, ловкач и балагур, знаток песен, звезд и вина, вдруг стал молчалив и странно потерян. Цири ждала. Терпеливо. — Я же не боюсь, — сказала она наконец. — Я знаю, что ты меня любишь. Что никогда не дашь в обиду. Что если кто-то и встанет между мной и бедой, то это будешь ты. А все остальное… неважно. Лютик шумно вздохнул, а потом вдруг притянул Цири к себе и обнял. Крепко. Так, что она едва не задохнулась. Он не сказал ни слова — только держал, как будто в этом объятии можно было спрятаться от всей правды жестокого, злого мира. — Я никому не скажу, — прошептала Цири. — Обещаю. Папа. Лютик отвел взгляд. — Ты права, — сказал он. — Я не человек. Но и не чудовище. Ну, не совсем. Мы другие, мы умеем жить среди вас, пить ваше вино, петь ваши песни… любить. Да, даже любить. Только вы нас не видите. Или не хотите видеть. Лютик на мгновение умолк, будто подбирая слова, затем продолжил: — Люди зовут нас по-разному. Кто-то говорит — тени. Кто-то — проклятые. Но чаще всего называют высшими вампирами. Хотя мы зовем себя иначе. — Он снова посмотрел на Цири. Цири кивнула. Она была довольна его ответом, но чувствовала, что он все еще напряжен — будто ждет, что же сейчас последует: страх или осуждение. Но ничего этого не было. Вместо этого девочка придвинулась ближе, тихонько, по-детски, положила его ладони себе на плечи, словно говоря: держи меня, вот я, твоя. Не отпускай. — Ты ведь… — начала она после короткой паузы, — поешь мне ту колыбельную не на людском, да? — Нет, не на людском, — отозвался Лютик. — Это язык моего рода. Очень древний. Его почти никто не помнит, даже среди нас. А песня… Это песня моей матери. Она пела ее, когда я был маленьким. Если это вообще можно так назвать. — Она тоже… была, как ты? — В чем-то — да. В чем-то — нет, — уклончиво сказал он, и в глазах его мелькнуло нечто настолько печальное, что Цири решила не расспрашивать. Он сел, осторожно увлекая ее за собой, и взял ее ладони в свои. Кожа у него была прохладной, как у статуи, но не холодной. Теплой внутри. Цири сжала его пальцы. — Я кое-что поменял в песне, — сказал Лютик, глядя ей прямо в глаза. — Чуть-чуть. Пару строк. Теперь это не просто колыбельная. Это путь. Если ты когда-нибудь потеряешься, если окажешься одна, если мне не удастся быть рядом… — он сделал паузу, — ты вспомнишь эту песню. Она приведет тебя в Леттенхоф. Это место не указано на картах, но песня знает дорогу. — Леттенхоф? — переспросила она, нахмурившись. — Это город? — Это… дом. Настоящий. Где тебя всегда ждут. — Лютик придвинулся ближе и заговорил тише, почти шепотом: — Только не пой эту песню при чужих. Ни при ком. Даже если очень захочется. Только если доверяешь. Это не просто слова, Цири, это… зов, и он может быть услышан. Поняла? Она кивнула серьезно, как взрослая. И с тем же серьезным видом замерла, вслушиваясь, как он вновь начал петь. Голос его был мягким, негромким, чем-то напоминал шелест мокрой листвы на ветру. Лютик пел на странном тягучем языке, похожем на эльфийский, только намного плавнее и темнее, будто бы этот язык был выкован еще задолго до того, как появилась сама музыка. Цири пыталась повторять за Лютиком — сначала по слогам, потом по словам. Он терпеливо пел снова и снова, пока она не начала подпевать уверенно, уже не задумываясь. Львенок, вдаль уносит сон, В Цидарис, где скалы дремлют. Там на лугу дрожит огонь, И солнце обнимает землю. Свет луны проложит путь, Серебром обняв деревья. Млечный дым скрывает суть, Голос леса мягкий, древний. Сумрак вьет ночные грезы, Меж тенистых крон маня. Marisha leu, вытри слезы, Среди звезд найдешь меня. Его ладонь скользила по ее волосам, аккуратно разбирая непослушные пряди. Он заплетал косичку — одну, другую, третью. А Цири знала: когда он доходит до четвертой — значит, почти пора спать. И правда — веки у нее стали тяжелыми, глаза мало-помалу закрывались. А слова песни так и продолжали крутиться в голове, вплетаясь в сны, в память и куда-то глубоко — наверное, в самое сердце. Когда Цири окончательно задремала, Лютик осторожно уложил ее на подушки, натянул ее одеяло до подбородка и долго смотрел, как она дышит. Спокойно, ровно. Так дышит только тот, кто чувствует себя в безопасности. — Спокойной ночи, marisha leu, — прошептал он. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Обещаю. Я люблю тебя. Оставшаяся часть ее снов была тихой и светлой. Проснулась Цири отдохнувшей и, пусть и было утром прохладно, внутри у нее поселилось какое-то теплое чувство — как будто кто-то положил в грудь горстку тлеющих угольков. И тогда время потекло своим чередом. Зима, как обычно, никуда не спешила — сугробы росли, дни становились темнее и короче, но что-то в мире стало немного лучше. Теперь в игре в прятки появился свой тайный смысл: Лютик мог вынырнуть из тени прямо у нее за спиной, скорчить смешную рожицу, и исчезнуть, оставив за собой лишь запах лаванды и дыма. Теперь он показывал ей, как становиться незаметной — совсем-совсем незаметной, как привидение. Или как выкрасть теплую булочку, не потревожив ни одной половицы. Иногда она спрашивала: — А что, если ведьмак узнает? Он ведь может… испугаться. Или… что похуже? Лютик смеялся. — Белый Волк не такой уж дурак, каким желает казаться, — говорил он. — Он чувствует, кто перед ним, и знает, что монстр — это не всегда тот, у кого клыки. — А если все-таки попытается? — настаивала Цири. Лютик хитро прищуривался и цокал языком: — Ну, во-первых, он бы не успел. Во-вторых, я ведь не такой уж и беззащитный. И в-третьих, — он наклонялся к ней поближе и заговорщически подмигивал, — я тебе уже говорил: меня невозможно убить. Совсем. По-настоящему — нет. А если кто-то и попробует… — и улыбался, как мальчишка, — я просто исчезну. И вернусь. Всегда. Я ведь тебе обещал. Цири кивала и с довольной улыбкой тянула его за собой в один из петляющих коридоров замка.